Жанр: Экономика
Как Запад стал богатым
...на душу
населения.
Короче говоря, в период промышленной революции технологические и
организационные усовершенствования играли более видную роль в росте богатства,
чем до 1750 года. Эти усовершенствования стали возможными и базировались на
торговле, рынках, отношениях собственности и других институциональных
установлениях, которые уже сложились к тому времени. Но чтобы объяснить столь
резкое изменение, нам придется выйти за рамки обычных экономических стимулов и
включить в число возможных источников этой новизны силы и организационные
отношения, специфичные именно для западной технологии и организации. Этому
посвящена глава 8.
Удовлетворение потребностей фабрик в капитале
Целый ряд исторических выводов строится на предположении, что промышленная
революция и осуществленный ею сдвиг производства на фабрики потребовали
накопления значительного капитала. И на самом деле, если простая формула
"потребление = производство - накопление капитала" действительно адекватно
описывает процесс накопления капитала, неизбежен вывод, что многим людям
приходится жертвовать текущим потреблением во имя накопления. Маркс принимал
как данность, что накопление требует жертв, но утверждал, что капиталисты
сумели переложить тяготы накопления на трудящихся. Другие объясняли накопление
тем, что капиталисты следовали принципам кальвинизма. Правители СССР по сей
день ссылаются на необходимость накопления капитала в форме производственных
мощностей, чтобы объяснить свое пренебрежение производством потребительских
благ. Третий мир, подобно соцстранам, вошел в обременительные долги ради
финансирования новых производств, а ортодоксальные западные банкиры
утверждают, что такого рода займы служат полезным экономическим целям. Все
это, может быть, и так, но только не стоит подкреплять эти выводы ссылками на
опыт промышленной революции в Англии.
Прежде всего, отметим, что согласно историческим свидетельствам, первые
фабрики требовали очень небольшого капитала. Первая фабрика Аркрайта в
Кромфорде была застрахована за 1,5 тыс. фунтов, а вторая — за 3 тыс. фунтов.
Внедрение к концу XVIII века паровых двигателей и многоэтажных заводов
увеличило ценность крутильной фабрики до 15 тыс. фунтов, но к тому времени за
плечами первых фабрикантов стоял уже двадцатилетний опыт работы, иногда весьма
прибыльной. В том, что владельцы фабрик часто основывали совместные банки,
можно усмотреть тот факт, что они нуждались во внешних источниках капитала, но
отсюда можно вывести и то, что они располагали избыточными инвестиционными
фондами или что они нуждались в тесных банковских связях для обеспечения себя
оборотным капиталом. [Приводимые цифры взяты у Чепмена, "Transition to Factory
System", pp. 540--542. Он перечисляет и другие прядильные фабрики, построенные
между 1778 и 1792 годами, сравнимые по величине капиталовложений.]
Конечно, капитал для промышленной революции не возник из воздуха. Но он не был
результатом ни мучительных накоплений бережливых протестантов, ни
экспроприированным у тружеников путем сильного сокращения заработной платы, ни
путем снижения уровня потребления. Чтобы финансировать новые машины и новые
формы фабричной организации не требовалось ни сокращения реальных доходов
работников или землевладельцев, ни снижения их уровней потребления, не нужны
были и общенациональные усилия по увеличению доли сбережений. Фабрики
обеспечивали такой рост производства, что его более чем хватало на быструю
оплату капитальных издержек, поскольку прирост доходов был большим, а
потребности в капитале — умеренными.
Финансирование фабрик облегчалось английской системой местных банков, обычной
системой банковских депозитов, создающее предложение денег, необходимое для
кредитования оборотного капитала их клиентов, который был приблизительно равен
величине постоянного капитала, воплощенного в новых фабриках. Бесспорно, что
запасы сырья и готовой продукции, как и производственные мощности, являлись
реальными активами, для создания которых нужно было как-то изъять средства из
существовавшего потока производства, может быть, за счет инфляционного
воздействия роста денежного предложения, создававшегося операциями депозитных
банков. Но поскольку это была эпоха стабильных или сокращающихся цен,
инфляционное воздействие должно было компенсироваться другими факторами. Одним
из таких факторов был рост производительности на новых фабриках и создаваемое
этим понижательное давление на цены. Если выразить то же самое в терминах не
"финансовой", а "реальной" экономики, то получим: если реальное производство
постоянно росло за счет непрерывного потока более производительных инвестиций,
тогда не было нужды в каком-либо периоде, в течение которого потребители
испытывали бы сокращение своей доли в производимых благах.
Мы опоздали с детальной реконструкцией этого процесса, но вполне ясно, что для
финансирования потребностей промышленной революции в капитале почти или совсем
не требовалось сокращения тогдашних стандартов потребления. Согласно
авторитетным оценкам Фейнштейна, в 1760--1800 годах в Великобритании не было
общего сокращения душевого потребления, а после 1800 года этот показатель
колоссально вырос. Более того, между 1750 и 1850 годами доля валовых
инвестиций в валовом национальном продукте Британии оставалась практически
неизменной. [С. Feinstein, "Capital Accumulation and the Industrial
Revolution", in Roderick Floud and Donald McCloskey, eds., The Economic
History of Britain since 1700, vol. 1, 1700--1860 (Cambridge: Cambridge
University Press, 1981), p. 136. Оценки Фейнштейна показывают рост доли
валовых инвестиций в ВНП, но похоже, что это произошло еще до начала периода
самой быстрой индустриализации, то есть до 1790-х годов.]
Другим показателем того, что промышленная революция не наложила существенных
ограничений на способность западных народов порождать новый капитал, является
то, что корпорации, традиционно служащие задачам аккумуляции значительных
капиталов, вплоть до последних десятилетий XIX века играли очень ограниченную
и особую роль. Корпорации создавались для строительства и эксплуатации шоссе,
железных дорог и каналов, но в промышленности корпоративные формы
распространились только тогда, когда фабричное производство уже стало основной
формой производства продукции. В Европе и в Соединенных Штатах в начале и в
середине промышленной революции роль предпринимателей-капиталистов выполняли
торговцы, банкиры и изобретатели, нередко объединявшиеся в товарищества, но
крайне редко использовавшие форму акционерных обществ для создания
производственных фирм.
Утверждение, что новые фабрики были созданы за счет обнищания
кустарей-прядильщиков, есть в лучшем случае метафора. Экономические изменения
предполагают относительное или абсолютное сокращение ценности ресурсов,
направляемых в какую-либо сферу деятельности, и величины получаемых там
доходов, как только эта сфера деятельности устаревает полностью или частично,
будь то ручное ткачество, шитье парусов, извозчичий промысел, ремесло
стеклодува или изготовление стали. Сокращение ценности людских усилий и
мастерства, посвящаемых ручному ткачеству, не создает фонда ресурсов, которые
могли бы быть использованы на приобретение ткацких станков с силовым приводом.
Убытки ткачей были результатом изменений, а не источником капитала для этих
изменений. Прежние формы деятельности никак не могли быть источником
финансирования тех, которые шли им на смену. [Краткое рассмотрение того, как
влияет несовершенство межотраслевой текучести рабочей силы на рост, см: John
Hicks, "Structural Unemployment and Economic Growth: A "Labor Theory of Value"
Model", chap. 2, The Political Economy of Growth, Dennis C. Mueller, ed. (New
Haven: Yale University Press, 1983), pp. 53--56. Когда рост производительности
ведет к сокращению цен, потребительские расходы перераспределяются в пользу
отрасли с наибольшим относительным сокращением цен (за исключением очень
специальных случаев). Если ресурсы других отраслей не могут полностью перетечь
в эту последнюю, тогда (в соответствии с предположением Хикса, что
дополнительные ресурсы не могут быть получены) мы столкнемся с негативным
воздействием на темпы роста. Хикс не рассматривает последствия для самих
нетекучих ресурсов, но и здесь последствия не могут не быть отрицательными.]
Было бы ошибкой сохранить парадоксальное представление, что промышленная
революция не знала болезненных проблем капиталообразования. Формула
"потребление = производство - накопление капитала" искажает картину
экономического роста, потому что не учитывает время. Можно допустить, что рост
производства предполагает рост оборотного и постоянного капитала, либо рост
производительности. Но есть причинно-следственная связь между сегодняшними
темпами увеличения производства и прошлыми темпами накопления капитала. Вполне
возможно, что в некоторый период, будь это один год или длительный период от
1750 до 1880 года, объем производства, накопление капитала и потребление могут
увеличиваться одинаковым темпом, либо различие будет таким, что все равно
окажется возможным непрерывный рост потребления. Для этого требуется лишь,
чтобы текущий рост накопления капитала поглощал меньше, чем текущий прирост
производства. На Западе это условие реализовалось благодаря росту
производительности.
Сравнение советской и западной систем хозяйства свидетельствует, что возможно
чрезмерное накопление капитала. Есть серьезные основания считать, что нехватка
потребительских благ неблагоприятно сказалась на интенсивности трудовых
усилий, а значит, и на объеме производства в странах советского блока.
Поскольку рост потребления, в конечном счете, есть главный стимул усилий,
нужных для увеличения производства, никого не должно удивлять, что чрезмерное
накопление капитала и недостаточное производство потребительских благ может
подорвать темпы экономического роста.
Урбанизация и сопутствующая аграрная революция
Промышленная революция XIX века была неразрывно связана с сопутствовавшей ей
аграрной революцией. Аграрная революция сократила долю населения, занятую
производством продуктов питания, против 80--90% в средние века до менее 5%, и
этим сделала возможной урбанизацию западных обществ. Одновременное вытеснение
сельскохозяйственных работников в города обеспечивало фабрики рабочей силой.
Аграрная революция, подобно промышленной, отчасти заключалась в громадном
росте использования механической энергии, но эти изменения начались только
после 1880 года. [Даже в то время сначала речь шла не о замене животных
машинами, но об их одновременном использовании. Между 1880 и 1920 годами
энерговооруженность американских ферм возросла от 668 000 л. с. до 21 443 000
л. с. В этот же период увеличивалось, хотя и более медленным темпом, число
тягловых животных в городах и в селе: от 11 580 000 до 22 430 000. По данным
Министерства торговли, Historical Statistics of the United States (Washington,
D. C.: Government Printing Office, 1975), pt. 2, ser. S 1--14, p. 818.]
Другими важными факторами аграрной революции были: рост использования
удобрений, повышение качества семян, улучшение пород животных и
совершенствование методов их выращивания, а также — благодаря
совершенствованию транспорта — развитие региональной специализации в сельском
хозяйстве. Многие изменения стали результатом применения в сельском хозяйстве
методов экспериментальной и прикладной науки XIX века. Для снабжения городов
продовольствием немалое значение имело и сельскохозяйственное освоение
американских равнин, но, как и использование механической энергии, оно
началось во второй половине XIX века, и нам придется искать объяснение
предшествующего прогресса в совершенствовании методов и приемов ведения
сельского хозяйства.
Подобно промышленной революции, аграрная также могла бы пойти через развитие
аграрных фабрик, схожих с римскими латифундиями или плантациями Южной Америки
и некоторых тропических стран. Есть ряд причин, по которым на Западе аграрная
революция не привела к развитию сельскохозяйственных фабрик.
Одной из причин было то, что из-за сезонного характера большей части работ
владельцам фермы зачастую выгоднее нанимать сезонников, чем держать постоянных
работников. Кроме того, главные преимущества фабрик — возможность организации
и контроля производительного труда, возможность сокращения расходов на
мастеров и других управленцев, а также сокращения капитальных затрат — не
всегда срабатывают даже на фабрике, размещенной в одном здании, где надзор
легче, чем на ферме. Большая часть сельскохозяйственной работы выполняется
отдельными людьми или очень малыми группами, почти недоступными надзору, и
важнейшим условием эффективной организации аграрного производства остается
самоконтроль, подстегиваемый заинтересованностью владельца или арендатора в
величине урожая.
Фабрики и труд
Посмотрим, как изменили фабрики труд фабричных рабочих, а также и труд тех,
кто там не работал, включая тех, кто из-за появления фабрик утратил источники
дохода.
Промышленная революция обозначила начало драматического периода улучшения в
материальном положении западноевропейских и американских обществ, которое
коснулось всех и каждого, в том числе и трудящихся. Это был также период
улучшения биологического состояния рода людского, что выразилось в увеличении
населения, в росте продолжительности жизни, в победе над множеством болезней и
сокращении уровня смертности детей в первый год жизни. Это также был период
замечательного интеллектуального прогресса, по крайней мере, в некоторых
областях. Эта эпоха отмечена появлением общественных и быстрым прогрессом
естественных наук. Пусть литературоведы судят, добавило ли это время что-либо
сопоставимое с творчеством Шекспира, но в области музыки остались имена
Гайдна, Моцарта, Бетховена и Брамса. В области политики 1750--1880 годы
отмечены Американской и Французской революциями, а также существенным, пусть и
не всеобщим, распространением права голоса и других гражданских прав.
Существует, однако, обширная литература, проводящая ту точку зрения, что
материальный прогресс был достигнут ценой принуждения трудящихся к громадным
жертвам и что даже интеллектуальные достижения далеко не безоблачны, поскольку
налицо недостаточная чувствительность к кричащим нуждам западных масс.
Значительная часть этой литературы была создана в XIX веке для проталкивания
законодательства, от которого ожидали улучшения условий труда на фабриках, по
крайней мере, это писалось ради благих целей. Но сейчас важно не изменять мир
XIX века, а попытаться понять его.
В центре этой литературы была британская текстильная промышленность. В этой
многажды изучавшейся отрасли появление фабрик привело к сравнительно быстрому
устранению ручного труда в прядении и гораздо более медленному вытеснению
ручного труда в ткачестве, В результате было много людей, лишившихся заработка
и испытывавших немалые трудности. Текстильные фабрики втянули некоторую часть
тех, кто лишился дохода, но кроме них сюда пришло множество безземельного
деревенского люда, для кого работа на фабрике была не жертвой, а улучшением
жизненных обстоятельств. В других отраслях, таких как производство чугуна и
стали, в судостроении, в производстве химикатов и машин, ремесленники,
мастерские которых проще преобразовывались в фабрики, легче перенесли их
появление. Другие сферы хозяйства, включая строительство, оптовую и розничную
торговлю, транспорт, страховое и банковское дело, право, медицину и
образование, с приходом промышленной революции переживали исключительно подъем
— никаких фабрик в этих областях не возникло. Это не значит, что за пределами
текстильной промышленности не было потерявших работу, просто большую часть
лишившихся ее составляли текстильщики, по крайней мере, они больше других
представлены в литературе. В сельском хозяйстве также сокращалась потребность
в рабочих руках. Оно также постоянно поставляло безработных, которые нуждались
в других видах занятости, и их было намного больше, чем высвобожденных
текстильщиков.
Чтобы оценить, был ли фабричный труд с самого начала промышленной революции
благом или пагубой для рабочих, нужно понять те условия жизни, из которых
рабочие приходили на фабрики.
1. Армия труда в XVIII веке: огораживание
При поместной системе работники обрабатывали господские угодья в обмен на
право использовать пашню и пастбища. Лучшая земля возделывалась, а на
остальной крестьяне выпасали свой скот: волов, на которых пахали; овец, с
которых стригли шерсть; молочных коров, а иногда свиней. Такая система
обеспечивала крестьянам некоторый дополнительный доход, если цены были высоки,
а урожай — хороший; уже в XVI веке рост населения Англии и улучшение аграрных
приемов привели к тому, что оба эти условия нередко, если даже не большей
частью, выполнялись.
К XVIII веку те же условия, которые принесли относительный достаток в жизнь
мелких фермеров, подтолкнули крупных землевладельцев к огораживанию общинных
земель. Хотя права на общинную землю обычно принадлежали крупным
землевладельцам, крестьяне издавна имели своего рода обычные права (как
правило, право выпаса), и для каждого акта огораживания требовалось решение
парламента. Теоретически каждое такое парламентское решение возмещало
крестьянам потерю обычных прав предоставлением части огораживаемой земли. Но
крестьяне не были в достаточной мере представлены в парламенте, и есть
основания полагать, что компенсация была далеко не адекватной. В любом случае,
разведение животных было существенным подспорьем для крестьян, а без общинных
земель оно было невозможно. Так что, помимо любых вопросов о неадекватности
компенсации, в долгосрочной перспективе огораживание вело к обнищанию
сельскохозяйственных работников, и это, вопреки всякой логике, сопровождалось
ростом спроса на продукты питания и расширением их производства.
Писавшие о движении огораживания обычно утверждают, что оно началось в период
значительного процветания сельскохозяйственных работников, но стоит напомнить,
что для них периоды процветания всегда длились недолго. Даже огораживание
общинных земель не было изобретением XVIII века. Первый акт парламента об этом
предмете был принят в 1235 году — статут Мертона. В тревожные времена чумы
XIV века и в период войн Алой и Белой Роз в XV веке нехватка рабочих рук и
спрос на овечью шерсть побудили многих землевладельцев вывести часть земель из
обработки и отдать ее под овечьи пастбища.
Переход от общинной обработки земли, когда каждая семья обрабатывала несколько
полосок земли в разных полях, к небольшим отрубам также был своего рода
огораживанием. К нему принято относиться одобрительно, поскольку оно шло на
пользу крестьянам, приобретавшим заинтересованность в собственной земле. Но
было бы ошибочным представлять крестьян как некий однородный класс; переход к
отрубам не обязательно оказывался благом для тех, кто, в конце концов, стал
арендатором у крупных землевладельцев, и это было чистым несчастьем для тех,
кто остался вовсе без земли.
В Англии и в других странах Европы в XVIII веке была широко распространена
самая жалкая нищета, и именно из этой массы забытых бедняков первые фабрики
черпали своих рабочих. Бродель считает бедность почти универсальным явлением,
а существование "огромной массы суб-пролетариев" полагает "тормозом для
социальных волнений ... во всех прошлых обществах" [Fernand Braudel, The
Wheels of Commerce (New York: Harper & Row, 1979), p. 506].
Мы можем определить принадлежность к суб-пролетариату через границу бедности
— при всей неточности этого критерия. В соответствии с критериями,
использовавшимися в Лионе в XVI и XVII веках, ниже границы бедности оказывался
тот, чей дневной доход не обеспечивал минимальной потребности в хлебе. В
последней четверти XVI века поденные работники Лиона оказывались ниже этой
черты бедности в каждый год этой четверти века, а неквалифицированные
работники опускались ниже этой черты 17 раз за тот же 25-летний период.
Утверждают, что при Стюартах (XVII век) от четверти до половины населения
Англии, а также сравнимая доля населения Кельна, Кракова и Лилля пребывали
рядом с уровнем бедности или ниже его. [Там же, с. 507. Данные для
неанглийских городов Бродель заимствовал у Р. Laslett, The World We Have Lost
(London: Methuen, 1965).] Если бы бюро статистики труда США приняло подобный
критерий бедности, то ниже черты бедности оказались бы американцы с доходом
примерно 18 дол. в месяц, или 216 дол. в год, — точная цифра зависит от
местной цены на хлеб. Для нас трудно воспринять эти цифры иначе, как абсурдную
шутку, как нечто совершенно нетерпимое. Но большая часть населения мира до сих
пор принадлежит к доиндустриальным обществам, где душевой доход и сейчас
примерно такой же.
Пожалуй, поразительней всего оценки Броделя, согласно которым в Париже в 1791
году примерно 91 тысяча человек не имели определенного места жительства или
места работы [Braudel, Wheels of Commerce, p. 510]. Он рисует ситуацию как
постоянную, существовавшую с XI или XII века:
Похоже, что на Западе разделение труда между городом и деревней, начавшееся в
XI и XII веках, оставило будущему громадное множество неудачников безо всяких
средств к существованию, не имеющих никакого выбора. Нет сомнения, что
виновато было общество, но еще в большей степени причиной была система
хозяйства, которая не могла обеспечить полной занятости. Многие из безработных
умудрялись как-то перебиваться, работая по несколько часов то здесь, то там,
находя временные убежища. Но остальные — немощные, старые, выросшие и
вскормленные на дорогах — не имели почти никакого опыта нормальной трудовой
жизни. В этом особом аду были свои круги, именовавшиеся современиками нищетой
и бродяжничеством (pauperdom, begary and vagrancy). [там же, с. 506]
Романтическое представление о благополучной жизни работников в
доиндустриальной Европе можно отвергнуть как чистую фантазию. Возможно,
Бродель слегка преувеличивает: в конце концов, люди как-то жили, хотя в
среднем и недолго. Но если фабричный режим был жуток, то альтернативы для тех,
кто своими ногами голосовал за фабрики, были еще хуже. Низкая заработная плата
могла привлекать работников на первые фабрики потому, что этот маленький доход
все-таки обеспечивал им жизнь над чертой бедности — как ее определяли в
Лионе, и это было лучшей из возможностей, открытых для обнищавшего аграрного
населения. Викторианскую Англию возмутил тот факт, что дети работали на
фабриках за несколько шиллингов в день, но когда парламент запретил детский
труд, их места быстро заняли безземельные ирландские иммигранты, которых
привлекала возможность зарабатывать несколько шиллингов в день. Низкая
заработная плата, длинный рабочий день, жестокая дисциплина первых фабрик
повергают в ужас, поскольку готовность бессловесных бедняков работать на таких
условиях красноречивее любых слов говорит о бездонном кошмаре альтернатив,
которые были им доступны до этого. Но в XIX веке романтики совсем иначе
истолковывали эти факты.
2. Вытеснение системы ученичества
Чтобы оценить воздействие фабрик на "суб-пролетариат" Броделя или, в
современных терминах, на наименее благополучных членов общества XVIII века,
следует рассмотреть роль старой системы ученичества в ремесленном
производстве. Тогда было принято готовить работников в процессе долгого
ученичества. Доступ к ученичеству был зачастую изначально ограничен
необходимостью заплатить мастеру значительную сумму вперед — как заХотя широко признано, что рабочие первых текстильных фабрик зарабатывали
меньше надомных прядильщиков, реальность была сложнее, потому что доходы
надомников были очень различны — что обычно и бывает при сдельщине — и,
кроме того, обычно сравнивают доходы квалифицированных надомников и
неквалифицированных фабричных рабочих. Более того, статистику следует
толковать с осторожностью. Бителл нашел свидетельства, что взрослый
шотландский мужчина, занимавшийся ткачеством на дому, зарабатывал в 1790-х
годах по 10 — 12 шиллингов в неделю. Для сравнения:
взрослые ткачи на фабрике в Манчестере в 1842 году (все еще переходный период)
зарабатывали около 20 шиллингов в неделю. Взрослые женщины зарабатывали по
8--12 шиллингов, а девочки 12--16 лет — по 5--7 шиллингов [Duncan Bythell,
The Handloom Weavers: A Study in the English Cotton Industry During the
Industrial Revolution (Cambridge: Cambridge University Press, 1969), pp. 133,
135]. Бителл обнаружил, что сдельная плата за труд ткачей-надомников
постепенно падала в начале XIX века, особенно после депрессии 1826 года, и это
крайне ухудшило положение ткачей, занятых в ручном производстве. Но вопрос о
том, был ли их заработок до появления механических ткацких станков выше, чем у
первых фабричных ткачей, остается открытым, и ответ на этот вопрос зависит от
учета различий в квалификации и от выбора примерного надомника — средний ли
это работник или стахановец.
Ход времени и изменение ценностей, установок, предположений и ожиданий
затрудняют оценку того, что происходило в процессе перехода от допромышленного
общества к промышленному. Рассмотрим, например, вопрос о том, что у фабричных
рабочих продолжительность рабочего дня была выше, чем у большинства
дофабричных. Большая продолжительность рабочего дня может быть истолкована или
как ухудшение их положения, или как появление новых возможностей
производительного труда.
Есть и третья возможность, которая может оказаться ближе к истине. Отчасти она
исходит из наблюдений за современными условиями в странах третьего мира.
Продолжительность рабочего дня в доиндустриальных экономиках может оказаться
короче просто потому, что у плохо питающегося населения нет сил работать
больше. Укороченный рабочий день может и не свидетельствовать о том, что
сделан выбор в пользу досуга; может быть, им приходится мало работать потому,
что их плохо кормят. Учитывая крайне низкий урове
...Поділитися у соцмережах
