Жанр: Драма
Юпитер
Леонид Генрихович Зорин
Юпитер
Аннотация
В московском театре ставят пьесу молодого драматурга, где фигура отца народов
И.Сталина выведена крайне тенденциозно. У исполнителя - главной звезды театра - на сей
счет свое мнение. За подлинность образа артист бьется не на шутку и доходит до такого
накала принципиальности, что расстается с женой и уходит из театра...
Леонид Зорин
Юпитер
Роман
5 сентября. Сентябрь в этом году безупречен - солнечно даже по вечерам. Воздух
прозрачен, и пахнет яблоками. Но я не люблю его с детства за то, что он означает конец
каникул. Детство ушло, нелюбовь осталась.
Самый несносный день после отпуска - тот, на который назначен сбор труппы, его
называют Иудиным днем. И, безусловно, - по заслугам. Все неестественно возбуждены, все
неестественно дружелюбны, фальшь в каждом слове, в любой интонации. Черт знает что,
нельзя так наигрывать - думаю я про себя и злюсь. Это печально. Как видно, старею, я
становлюсь все раздражительней.
Но что за теплынь! Почти примиряет с этим болезненным состоянием. Как бы то ни было,
мир дышит летом. Оно не ушло, оно еще с нами и обволакивает улицы неведомо как до них
долетевшей дачной подмосковной истомой. Город охотно ей поддается - мирная сельская
ленца, в окно я вижу листву на деревьях, она обманчиво зелена. Белые лодочки облаков
купаются в золотистом небе, сегодня оно по-южному молодо.
Все это позволяет дамам продемонстрировать свой загар. Он прибавляет им уверенности.
Все они кажутся себе юнее, загадочнее, прельстительней. Сиротский будничный тон отступил
- руки, плечи, голые ноги окрашены египетским цветом. Дочери Солнца, одна к одной!
Похоже, мое лицо выдает меня. Вокруг возникает желанный вакуум. Он подчеркивает и
мое положение и отношение братьев по жречеству - смесь уважения и отчужденности. Театр
исходно иерархичен, табель о рангах здесь соблюдается. Мне можно иметь скверный характер
- место в труппе у меня генеральское.
Но вот и припоздавший Матвей. Усаживается рядом со мной. Мы приятельствуем, можно
сказать, что дружим, если это обязывающее слово уместно. Матвей из числа "полезных
актеров" - очень размытое понятие. Обозначает оно страстотерпцев, не слишком
обремененных даром, однако ж не портящих обедни, всегда готовых прийти на выручку при
форсмажорной ситуации. Незаменимые исполнители незабываемых ролей второго бойца или
третьего гостя.
Ольга однажды меня спросила: зачем ему ваш чертов театр? Вопрос неизбежный: трудно
понять, что побуждает отдать свои дни этой безжалостной мясорубке, которая требует от тебя
быть постоянно в отличной форме, что называется - в струне, уметь отказаться от стольких
радостей, лишиться права на одиночество, на сплин, даже права на нездоровье, при этом не
получая в ответ ни благодарности, ни признания. Но это вопрос человека из публики. Есть в
нашем деле своя волшба, она заставляет терпеть и маяться.
Все-таки дивны дела твои, Господи! В отличие от многих коллег, вполне безразличных к
печатному слову, Матвей - читатель весьма усердный, неутомимый глотатель прессы,
всасывающий в себя информацию с энергией мощного пылесоса. Он исступленный книгоман
- эта горячка нас и сблизила. Во всем остальном он сохраняет достаточно трезвый взгляд на
вещи, не обманывается и в своих возможностях. И вот подите ж - не устоял!
Наши умники никак не смекнут, что нас связывает, что я такого нашел в несостоявшемся
человеке, к тому же не без перца с горчинкой. Одни объясняют моим чудачеством, другие -
потребностью в оруженосце. Бог с ними! Их это не касается, люди нам по милу хороши.
Я однажды сказал ему, что ценю его симпатию. Он поморщился:
- В маленьком городке на Кавказе, в котором я имел честь родиться, была такая баня -
"Симпатия". Это название дал ей хозяин задолго до славной революции, оно к ней
приклеилось, прилипло, даже выдержало смену формаций. И с детства для меня это слово
какое-то влажное и текучее - в общем, нельзя ему доверять.
Тут был свой подтекст - он, верно, хотел, чтоб я понял, что он ко мне испытывает нечто
большее, - в дальнейшем Матвей старательно избегал этой темы. А я, в свою очередь,
убедился, что он не ищет во мне щита и не тешит своего самолюбия близостью к известной
персоне. Даже для Ольги, моей жены, его бескорыстие несомненно - Матвей Михалыч
допущен в дом, больше того, они сдружились. Но это счастливое исключение. Всех остальных
моих коллег супруга держит на расстоянии.
- Психов мне достаточно в клинике, - так говорит она обычно.
- И в семье, - добавляю я в этих случаях.
В самом деле, наша первая встреча произошла в ее кабинете. Однажды я пришел на прием
- мог ли я думать, чем это кончится?
Матвей оглядывает меня и возвращает в сегодняшний день.
- Приятно видеть свежего Ворохова в состоянии боеготовности.
- И мне - тебя, в таком же настрое.
- Неизвестные солдаты не в счет. Нет особого резона ждать озона от сезона. Тебе же,
должно быть, легко дышать в лоне родимого коллектива.
- Особенно в противогазе.
Тон мой брюзглив до неприличия. Матвей укоризненно произносит:
- Неблагодарность есть тяжкий грех. Ты погляди, как тебя любят. Кстати, и Ниночка тут
как тут.
Да, она машет мне ладошкой. Вот уж кто свеж и готов на подвиги. Когда же, если не в эти
годы? Чуть помедлив, она срывается с места.
- Донат Павлович, я скучала по вам.
Пушистые брови, нос с крупными крыльями, ноздри приподняты и раздвинуты рукой
сваявшего ее мастера. Пахнет водорослями, прибрежным песком, пляжным грешным запахом
августа.
- Мур-мур-мур, - воркует она со значением и, одарив меня взмахом ресниц,
возвращается на свое местечко.
Матвей покачивает головой.
- Старый сюжет. Связистка и маршал. Что ж, на войне как на войне. У барышни -
зубастые глазки.
Нейтрально пожимаю плечами. Зубастые глазки? Да, пожалуй. Дело не в банальном
расчете, дело в престиже, столь же банальном. Для меня он в том, чтоб держать дистанцию, для
Ниночки - в том, чтоб ее сократить. Станет ли наша игра связью, зависит, естественно, от
меня. Хотелось бы поступить разумно.
Думаю, мне это будет по силам, я стал ленив и нелюбопытен и говорю, то себе, то
Матвею, что этот гарем я разлюбил. Фразочка отдает кокетством и все же в ней больше
самовнушения - не очень-то я себе доверяю.
От этих расшалившихся мыслей отвлекает Главный. Глеб Глебович Пермский.
Продолговатое лицо, кажется, еще больше вытянулось за это лето. Кому - вакации, кому -
утомительные раздумья. Он неулыбчив, смотрит сурово. Лидер, взваливший на плечи бремя.
Оно уже почти не в подъем, кого другого может расплющить. Но не его. Пермский выдюжит.
Вот что нам следует прочитать в этом неуступчивом взоре.
Помедлив, он начинает речь. Он рад приветствовать в этом зале, который скоро заполнят
зрители, своих соратников и однодумцев. Сезон этот будет особенно трудным, в высокой
степени напряженным. Театр должен определиться в принципиальном поединке между
коммерцией и искусством. И тот театр, которому служим, и тот театр, в котором служим.
Судьба первого сильно его тревожит, судьба второго - его судьба. Личная судьба Глеба
Пермского. Люди, идущие вместе с ним, должны наконец занять позицию в этом жизнеопасном
споре стационара и антрепризы. Он не ханжа и все понимает, живет на земле, а не в облаках и,
кстати, не только глава коллектива, он еще и глава семейства. Но ведь и мы - его семья, за
которую он несет ответственность.
Выясняется, что он хочет участвовать в создании гражданского общества. Наше сознание
консервативно, оно привыкло к советской модели, и больше всего его пугает необходимость
личного выбора. К нему мы внутренне не готовы.
И плавно переходит к тому, что нас касается непосредственно. Нам предлагается
репертуар, способный увлечь и нас и публику. Особое место отведено неведомой нам драме
"Юпитер". Он долго искал ее и нашел. Она ему даст возможность высказаться. Он приглашает
нас всех к захватывающей всепоглощающей работе.
Все остальное не столь уж важно - пьеса Островского "Гроза", пьеса американского
автора, которая тридцать лет назад произвела на Бродвее сенсацию и наконец добралась до нас.
Кроме того, какой-то мюзикл (уступка вкусам администрации в ее безыдейной борьбе за
сборы). Далее он представляет нам новых артистов - ладного юношу с этаким плоским
боксерским носом и волоокую девицу - еще одну долгоногую Ниночку. Она произносит
несколько слов о том, как счастлива - лепет и трепет.
Теперь все свободны. Все, но не я. Главный с улыбкой, таящей загадку, просит меня
заглянуть к нему. В своем кабинете он мне представляет плотного, средних лет брюнета. Его
яйцевидная голова, как пробка в склянку, впаяна в тулово. Практически у него нет шеи. Не
знаю, как он без нее обходится, впрочем, это его проблемы. Зато его выбритые щечки могли бы
и не так выделяться. Похожи на два резиновых мячика. Брюнет напряжен, следит за собою,
ревниво оберегает достоинство, но в мутных глазах его - непокой.
Это и есть автор пьесы "Юпитер" Клавдий Борисович Полторак. Обмениваемся
рукопожатием. Его гуттаперчевая ладонь выскальзывает из моей, как рыбка.
Глеб Пермский знает меня избыточно, не первый день и не понаслышке. Он видит, что
драматург произвел не самое выгодное впечатление, и перехватывает инициативу.
- Клавдий Борисович нам принес весьма интересное произведение. В центре его стоит
проблема отношений между искусством и властью.
- Свежая тема, - говорю я.
Тугие резиновые мячики словно подпрыгивают от удара.
- Смею думать, тут непривычный ракурс. Именно это и отметил Глеб Глебович, когда
прочел мою пьесу.
- В том-то и суть, - кивает Пермский. - Тема, возможно, не так уж нова. На
протяжении многих лет, может быть даже и столетий, она притягивает к себе. Но тема -
широкая категория. Клавдий Борисович сказал о ракурсе, об акценте. Стоит нам вспомнить все,
что написано об этих достаточно сложных связях, и мы увидим, что в центре исследования
всегда оказывается художник. Не так поступил Клавдий Борисович. Наш брат творец на сей раз
рычаг, ежели автор не возражает против этого бытового слова.
- Нисколько, - говорит драматург.
- С помощью этого рычага он поворачивает проблему и раскрывает природу власти.
Художники, пусть простит меня автор, занимают подчиненное место.
- Именно так. Именно так.
Весь светится. Понят и оценен.
- Не случайно, - улыбается Пермский, - жрецов прекрасного в пьесе много, носитель
же власти в ней один.
Далее следует монолог о том, как он безумно захвачен таким неожиданным поворотом. В
сущности, Шекспир был последним, кто с трезвым бесстрашием поднял занавес и мужественно
сорвал покровы. Наши отечественные гении - и Пушкин и граф Алексей Константинович -
были, par excellence, поэтами. Их волновала в первую очередь моральная сторона коллизии.
Совесть, богобоязнь, мистика. В двадцатом столетии власть и художник предстали в
трагической конфронтации. И пусть для человеческих масс власть - вечный атрибут нашей
жизни, на деле она собою являет еще непознанный нами феномен. Он приглашает меня с ним
вместе дать свою версию разгадки.
Я уж привык, что голос Пермского на людях становится матовым, подчеркивающим его
погруженность в свой, недоступный всем прочим мир. Глаза его смотрят поверх собеседников,
он будто общается сам с собой, с нездешней силой, в нем заключенной. Со мной он
воздерживается от парада, но присутствие Клавдия Полторака, похоже, подхлестывает его.
Не меньше старается и драматург. Меня угощают представлением под пышным названием
"Встреча Творцов". Вполне дилетантское лицедейство. Мое раздражение усиливается.
Полторак протягивает мне папку и произносит весьма торжественно:
- Отдаю в ваши руки пять лет моей жизни.
После чего торопливо сует и торопливо убирает свою гуттаперчевую десницу.
Когда мы остаемся вдвоем, Пермский покидает манеж и, слава богу, преображается. Глаза
его постепенно утрачивают свой провиденциальный свет, а голос - отрешенность от прозы,
подстерегающей горний дух. Передо мною - другой человек. И взгляд веселее, и тенор звонче,
и сам - умнее и обаятельнее, чем был еще пять минут назад. Кладет на плечо мне свою ладонь
и дружески просит моей поддержки.
Попросту говоря, я должен исполнить роль Отца и Учителя. Для этого необходим артист
неочевидного темперамента и ясно ощущаемой мощи. Ему известен мой интерес к этой фигуре
и этой эпохе. Я сам рассказывал, что собрал едва ли не целую библиотеку. Словом, никто,
кроме меня.
- Да, но при чем тут Полторак? Достаточно на него взглянуть, чтобы увидеть полый
сосуд.
- Возможно. Но ведь это неважно. Мы с вами знаем, что пьеса - повод.
Этого я как раз не знаю. Но спорить никакого желания. Дело не в личности Полторака.
- Я не сумею его сыграть. В сущности, он меня осиротил. Во мне нет и не может быть
объективности.
Он укрощает меня улыбкой неуязвимого мудреца.
- Возьмите пьесу и почитайте. Поживите с ней вместе день-другой.
И доверительно произносит:
- Скажу вам на ухо: объективность - это придуманное достоинство. Она невозможна по
определению. Недостижима при всех усилиях. Попробуйте представить себе объективного
родственника. Любовника. Объективного недруга. Или друга. А объективного ксенофоба? Его
выдает не слово, а тон. Слово может быть даже холодно, но интонация клокочет. Милый мой,
все это от лукавого. Предпочитаю открытые страсти.
Уже прощаясь, он говорит:
- Во мне ведь тоже нет объективности. Он истребил мою семью.
14 сентября Дни неизбежных переживаний, к которым я так и не смог привыкнуть. Со
всякой ролью обычно вступаешь в непредсказуемые отношения. Бывает, завязывается роман,
при этом сразу же, с первой реплики. Случается, приходишь в растерянность - не понимаешь,
как подступиться. На сей раз градус моих волнений выше критической отметки.
Когда я впервые прочел диалоги этого человека без шеи, я сразу ощутил раздражение.
Сдается, Глеб Пермский сделал ошибку, представив мне этого господина. Его прическа, его
голова с розовыми надутыми щечками, словно пришитая к плотному туловищу, его
безуспешные попытки продемонстрировать значительность - все вызвало стойкую антипатию.
Мало мне моих чувств к герою, которого надлежит воплотить!
Ольга сама читает пьесу, потом призывает на помощь Матвея, - оба стараются мне
вернуть хотя бы видимость равновесия.
- Драматизируешь ситуацию, - мягко внушает мой конфидент. - Пьеса как пьеса. Не
хуже прочих. Что же до главного персонажа, то покопаться в нем - чем не манок?
Я завожусь с полоборота.
- Какая пьеса? О чем тут речь? Даже не понять, что за жанр.
- Автор назвал ее трагедией.
- Ну, еще бы! Амбиций - сверх головы! Ты бы на него посмотрел. Напыщен, мобилен,
претенциозен. Жанр этого действа - ублюдочный, не поддающийся определению, не то
коллаж, не то композиция. Обрывки всяческих документов, мне они хорошо известны - об
этом монстре прочел я все. Ты говоришь, что любопытно в нем покопаться. Но как играть?! Я в
этом вурдалаке не вижу ни единой человеческой черточки. Стало быть, это невозможно. "Ищи
в злом доброе". Благодарю вас. Кто ищет, тот найдет, разумеется, но только не я и только не в
нем. Автор обязан любить героя. Всякого. Но актер - тоже автор.
- Вряд ли Шекспир жаловал Ричарда, - с улыбкой замечает Матвей.
Эта улыбка меня приводит чуть ли не в бешенство. Я кричу:
- Он обожал его, обожал!
- За что? - недоумевает Матвей. - За кровь? За вероломство? За горб?
Я точно зачерпываю ртом воздух.
- Да, и за кровь. Да, и за горб. За то, что он может им восхититься! За то, что он пишет
его с на-слаж-деньем! Поэтому его озорство, когда он несется пером по бумаге, не знает ни
удержу, ни узды. Вдову-красавицу на могиле убитого мужа, тоже красавца, швыряет в объятья
урода, убийцы! Могу представить, как он ликовал, когда записывал эту сцену, как радостно
потирал ладони. И он был прав правотой гиганта. Перечитай монологи Ричарда. Познай, как
укрощают строптивых, бросают женщину на колени. Какое пламя, какая мощь! Какое богатое,
непобедимое и сокрушительное слово! Это тебе не волапюк канцеляриста-аппаратчика. Не
малограмотная казенщина, в которой выцвел и задохнулся свободный многоцветный язык.
Лексика такая же куцая, такая же нищенская, как мысль, с одним-единственным назначением
вытравить даже подобие жизни и закамуфлировать ложь. Ты этого в самом деле не видишь?
- Я вижу, что он в тебе рождает такой неподдельный темперамент, что просто грешно не
дать ему выхода.
- Это не темперамент, а ярость. Нет, даже не ярость, а ненависть. Ярость вспыхивает и
гаснет, а ненависть - протяженная страсть, можно сказать, избранница сердца. Я ненавижу это
лицо, эти рябины, эту походку. Эти непременные паузы между копеечными фразочками, чтобы
придать им особую вескость. И больше всего я ненавижу эту нахальную манеру говорить о себе
в третьем лице.
Ольга кладет мне руки на плечи и строго произносит:
- Спокойствие.
Всегда, когда слышу я этот голос с его густыми низкими нотами, я мысленно себя укоряю
за то, что опять не сумел сдержаться. Опять как будто чиркнула спичка, вспыхнул, задергался,
зачастил. А между тем, эти "вздрюки и взбрыки" - так их определяет Ольга - противоречат
мужской природе, такой, как я ее представляю. Видели б меня мои зрители. И зрительницы
прежде всего! Их фанатизм дал бы трещину.
- Ты говорил об этом с Пермским? - осведомляется Матвей.
- Уже не раз. Вчера полночи беседовали по телефону.
- И что же он?
- Говорит, что знает, как это ставить. Имеет замысел. Что мы беспамятны. Надо
напомнить. В чем-то соглашается с Гоголем, в чем-то он даже идет дальше классика.
- То есть?
- Театр не только кафедра. Театр это еще и арена. Арена не терпит полутонов.
Оттеночки, штрихи и нюансики - все это акварельная кисть, а он здесь хочет орудовать
молотом. Для этого он и взял Полторака. Как видите, нехилый тандем - манипулятор и
молотобоец.
Ольга смеется, Матвей ей вторит, но я по инерции все еще злюсь.
- И где это он наберет столько личностей, которым под силу сыграть Мандельштама,
Булгакова и Пастернака? Стоит вообразить наших дам, выпотрошенных своей мельтешней,
истериками, абортами, завистью, в ролях Ахматовой и Цветаевой - это уж даже не анекдот.
Они заливаются еще пуще. Теперь и я тоже - вместе с ними.
Отсмеявшись, Ольга нам сообщает:
- Я кое-что могу предложить.
Не устаю ей удивляться. Всегда, когда меня пришибает это поганое состояние барана,
попавшего в лабиринт, когда упрешься рогами в стену и свет не мил и люди постылы, у Ольги
неизменно находится какой-то спасительный вариант, некая запасная дверца.
Бывало, что на заре знакомства меня даже несколько настораживала Ольгина докторская
уверенность, граничащая с авторитарностью. Но быть ведомым весьма удобно, и я давно уже не
ропщу. В своих дневничках, в случайных заметках и просто в привычном круговороте в самый
неожиданный миг я умиленно и благодарно переношусь в тот далекий день, когда увидел ее
впервые. Пошел уж двенадцатый год, как мы вместе, а женщина эта мила, желанна и до сих
пор, коли это требуется, умеет привести меня в чувство. Вот уж действительно, кабы не худо,
то не случилось бы и добра.
Все дело в тонкой организации некоего Доната Ворохова. Некогда, чуть ли не век назад,
чуткая к времени Мельпомена живо откликнулась на декаданс
- выткалось амплуа неврастеника. По прихоти моей странной судьбы я возродил его, но
не в театре, где мне всегда поручают роли богатырей духа и плоти, а вне его, прежде всего в
своем доме. Эта высокая болезнь однажды и свела меня с Олей.
Один доброхот меня убедил, и вот, посмеиваясь над собой, вхожу я в узенький кабинет,
вызвавший в памяти каюту. Передо мною стройная дама ладного спортивного облика. Мне
нравится эта стройная дама. Мне нравится ее белый халат. Нравится ее низкий голос. И
обволакивающее меня ощущение чистоты и опрятности. Но вместе с тем от нее исходит этот
необъяснимый манок, гибельный для нашего брата. Каюту начинает покачивать опасная
морская волна. Я забываю о цели визита.
Она сдержанно возвращает меня на твердую почву. Но эта сдержанность не отпугивает -
захотелось довериться. И я ей покаялся, как исповеднику. Не думая о том, что мужчина,
которого одолевает уныние, смахивает на старую бабу. В серых глазах не увидел и тени
пренебрежения. Только участие.
Доктор, со мной нелады, нелады. С самого золотого детства, почти перечеркнутого
безотцовщиной. Сумерки неизменно чреваты неотпускающей печалью. Не пушкинской,
прозрачной и светлой, а темной, ядовитой, тревожной. Не знаешь, куда от нее податься.
Профессия у меня публичная, а между тем любую толпу, любое скопление людей
воспринимаешь как нечто враждебное, они тебе и в тягость и в муку. Мысли о неизбежном
уходе и даже о суициде давно уже не вызывают во мне отвращения.
Серые глаза моей лекарши утратили первоначальную строгость. Она смотрит на своего
пациента не столько сочувственно, сколько весело. Спрашивает о том, о сем. Почему избегаю
водить машину? Насколько связные вижу сны? Что ем? Что остается от книги - сюжет?
Характер? Внешность героя? Может быть, общее настроение? Легко или трудно мне
сконцентрироваться?
В конце беседы она заверяет: мое состояние подконтрольно. Мой темперамент - мой дар
и мой крест. Ему я обязан способностью к взлету, равно как сумеречными часами. Что же до
мысли о самоубийстве, которая порой возникает, то мысль эта по наблюдению весьма
проницательного философа известна своей утешительной силой, нам легче с ней скоротать
бессонницу. Люди талантливые, к которым относится и Донат Павлович Ворохов, подвержены
приступам меланхолии с ее беспричинными тупиками и столь же беспричинным весельем. Эти
изматывающие переходы из света в тень и из тени в свет - плата за вороховскую
недюжинность. Помочь мне можно, но, разумеется, я должен быть и сам молодцом - помнить,
что мне лучше, чем многим. Все дело в верной оценке реальности. Когда накатит недобрый час,
извольте себе шепнуть: спокойствие, звезды стоят над твоей макушкой, это их свет на тебе и в
тебе, не прозябаешь и не барахтаешься, тысячи людей тебя любят.
- Так значит, шепнуть себе: спокойствие?
Она не то чтобы не заметила - просто не захотела заметить моей легкомысленной
интонации.
- Вот именно - чуть слышно шепнуть. С собою надо беседовать шепотом. Размеренно,
никуда не спеша. От этого очень много зависит. Спокойствие. Все не так уж тревожно. Не так
плохо. Скорее - наоборот.
Естественно, кроме этих напутствий я получил еще лист с указаниями о том, как
выстроить свой режим, и несколько рецептов в аптеку.
Занятно, что мне и впрямь полегчало в тот самый день. Но мог ли я думать, что он
переменит всю мою жизнь?
- Так что ж ты предложишь? - заинтригованно спрашивает Ольгу Матвей.
- Послушай, - произносит она, медленно гася сигарету в пепельнице из малахита, -
сколько я знаю тебя, ты исправно ведешь дневники...
- Ну вот - дневники! Даже не дневнички. Блокнотики. Привычка записывать всякую
всячину.
- Неважно. Аккуратные книжечки, которые можно сунуть в карман. Всегда под рукой,
всегда наготове. Во всяком случае, ты к ним привык.
- Мне это помогает в работе. Что-то заметишь, что-то припомнишь. Прослеживаешь
движение роли.
- Естественно. Почему бы Юпитеру тоже не завести нечто сходное?
- Зачем? Да это ему и не свойственно. Он, знаешь, не любил откровенничать. В
особенности - с писчей бумагой.
- Какое это имеет значение? Зато ты получаешь возможность взглянуть на поступок, на
человека, на то или иное решение его глазами, а это значит - понять изнутри его мотивацию.
- Для этого нужно быть им, а не мной.
- Ну что же? Быть кем-то, а не собой, это и есть твоя работа. Ну, не называй это
записями, если тебя это останавливает. Считай, что сумел подслушать мысли.
- Проще сказать, чем это сделать.
- Разве я спорю? Совсем не просто. Шажок за шажком и шаг за шагом. В такой же
уютной укромной книжечке будешь записывать, как он сам, по-своему, освещает сюжеты,
которые подобрал Полторак.
Ольга однажды мне объяснила, что я нахожу комфорт в дискомфорте. Сейчас мне
достаточно было услышать фамилию человека без шеи.
- Будь он неладен, прохвост, недомерок! Недоброкачественный полип! Залапал своими
руками историю и панибратствует с ней, как равный. Ни в чем не хочу от него зависеть. Ни в
тексте, ни в отборе событий.
- Не хочешь - не надо. Пиши о чем вздумается. Чем будешь свободнее, тем скорее и
органичней войдешь в эту кожу.
Я поворачиваюсь к Матвею.
- Что скажешь?
- Слушай свою жену. Слушай и слушайся, неврастеник. Сам же ты всегда говоришь, что
внутренний монолог - ключ к роли. Попробуй на сей раз его зафиксировать.
16 сентября Когда завоевываешь женщину - только вперед и напролом. Любая
возможность поражения должна быть исключена исходно. Сомнения, тень сомнения гибельны.
Наглость, упрямство, несокрушимость - она должна понимать и чувствовать всю
обреченность сопротивления.
Я сразу понял, что существо, с которым меня столкнула судьба, изваяно в патриархальной
традиции. Добропорядочность, строгие правила - есть слух, что нынче таких не делают.
Счастливая семейная жизнь, вернее, бесконфликтная жизнь, которую и называют счастливой.
Возможно, что вполне справедливо. Преданный супруг-геофизик, впрочем, решительно
изменивший характер своей привычной деятельности. Почти закодированная временем смена
вех в научной среде. Только ли в ней? В моменте истины истине предпочитают момент.
Мое увлечение было сумбурным - в нем прихотливо переплелись рациональная
убежденность в целебной силе ее присутствия и юношеская лихорадка. Ее неизменная
строгость подхлестывала и горячила воображение. Я не вчера родился на свет, знал, с чем
встречусь при близком знакомстве, и все же на сей раз я был уверен, что белый халат скрывает
тайны.
Как изъясняются юристы, я стал домогаться Ольги Владимировны. Само собой, сначала
она в сопровождении геофизика пересмотрела мои спектакли, потом наши встречи участились.
Я настигал ее то звонками, то неожиданными появлениями, когда она возвращалас
...Закладка в соц.сетях
