Жанр: Драма
Его превосходительство эжен ругон
...альные каникулы кончились во вторник, сессия началась, но он счел
необходимым задержаться на несколько дней в Ньоре, чтобы встретиться с его
превосходительством.
Все приглашенные спустились во двор префектуры, где поджидало десятка
полтора экипажей, выстроившихся по обе стороны подъезда. Министр с
депутатом, префектом и мэром сели в коляску и покатили вперед. Остальные
участники разместились по мере возможности в иерархическом порядке: для них
были приготовлены две коляски, три виктории и несколько шести- и
восьмиместных шарабанов. На улице Префектуры процессия построилась, и
экипажи тронулись мелкой рысью. Дамские ленты развевались по ветру, из-под
дверец колясок торчали оборки юбок. Черные цилиндры мужчин сверкали на
солнце. Предстояло проехать почти весь город. Экипажи с железным грохотом
двигались по узким улицам, резко подпрыгивая на неровной мостовой. У всех
окон, у всех дверей стояли жители Ньора и молча, без единого возгласа,
кланялись. Они старались найти его превосходительство и удивлялись, что у
министра буржуазный сюртук, а у префекта мундир, шитый золотом.
Выехав из города, покатили по широкой дороге, обсаженной великолепными
деревьями. Было очень тепло - чудесное апрельское утро. Ясное небо
золотилось от лучей солнца. Прямая гладкая дорога пробиралась между садами,
полными сирени и цветущих абрикосов. Дальше тянулись покрытые всходами поля;
изредка попадались группы деревьев. В колясках шли разговоры.
- Это как будто прядильная фабрика? - спросил Ругон, которому префект
шепнул что-то на ухо.
Показав на красное кирпичное здание у реки, он обратился к мэру:
- Вы, кажется, ее владелец? Мне говорили о вашей новой системе
расчесывания шерсти. Постараюсь найти время, чтобы посмотреть на все эти
чудеса.
Он спросил у мэра, какова движущая сила реки. По его мнению,
гидравлические двигатели в хороших условиях обладают огромными
преимуществами. Он поразил мэра своими техническими познаниями. Остальные
коляски на небольших дистанциях друг от друга ехали позади. Под глухой топот
копыт завязывались разговоры, уснащенные цифрами. Вдруг прозвенел
серебристый смех, заставивший всех обернуться: смеялась жена директора
лицея, у которой зонтик вырвался из рук и упал на кучу булыжника.
- У вас где-то тут есть ферма? - с улыбкой обратился Ругон к депутату.
- Она там, на холме, если не ошибаюсь?.. Какие великолепные луга! К тому же
вы, я слышал, занимаетесь животноводством. Говорят, ваши коровы получили
премию на последних сельскохозяйственных выставках.
Заговорили о скоте. Пастбища, залитые солнцем, были нежны, как зеленый
бархат. Ковром пестрели цветы. Меж рядами больших тополей открывались
просветы на горизонт, мелькали очаровательные уголки. Старуха с ослом на
привязи остановилась у края дороги, чтобы пропустить едущих. Осел заревел,
испугавшись вереницы экипажей, лакированные бока которых блестели среди
полей. Нарядные дамы и мужчины в перчатках даже не улыбнулись.
Повернув влево, поднялись на небольшой склон, потом снова спустились.
Приехали. Глазам открылся конец узкой лощины, которую с трех сторон окружали
холмы, стеной стоявшие над ней и почти скрывавшие окружающую местность.
Подняв глаза вверх, гости видели только дырявые остовы двух развалившихся
мельниц, рисовавшиеся в ясном небе. В конце лощины на зеленой лужайке была
разбита открытая палатка из серого холста с широкой красной каймой,
украшенная со всех четырех сторон пучками флажков. Множество любопытных,
пришедших пешком, - буржуа со своими дамами, крестьяне, живущие по
соседству, - расположились ярусами по правой, теневой стороне склона,
образовавшего как бы амфитеатр. Перед палаткой стоял под ружьем взвод 78-го
армейского полка, а против солдат - пожарная команда Ньора, на
безукоризненный строй которой все обратили внимание. У края лужайки ожидала
партия рабочих в новых блузах; во главе их стояли инженеры в сюртуках,
застегнутых на все пуговицы. Как только показались коляски, оркестр
городского Филармонического общества, составленный из музыкантов-любителей,
заиграл увертюру к "Белой даме".
- Да здравствует его превосходительство! - крикнуло несколько голосов.
Впрочем, их заглушили громкие звуки оркестра.
Ругон вышел из коляски. Он посмотрел вверх, оглядел узкую лощину, в
глубине которой оказался, и остался недоволен тем, что горизонт закрыт со
всех сторон: ему казалось, что это умаляет торжественность. Он постоял на
траве, ожидая приветствий. Наконец прибежал Кан; он ускользнул из префектуры
сразу же после завтрака и поехал сюда, чтобы на всякий случай проверить
закладку мины, которую его превосходительству надлежало взорвать. Он подвел
министра к палатке. Приглашенные последовали за ними. На миг возникла
сумятица. Ругон попросил дать ему разъяснения.
- Значит, в этом рву будет начало туннеля?
- Совершенно верно, - ответил Кан. - Первая мина заложена в той
красноватой скале, где стоит флаг, ваше превосходительство.
Холм, замыкавший лощину, был так разрыт, что обнажился камень. Над
развороченным склоном свешивались корни кустарников. Дно выемки усыпали
зеленью. Кан показал Ругону трассу железнодорожного пути, отмеченную двойным
рядом вешек с клочками белой бумаги; они тянулись по траве и кустам далеко
по склону, пересекая тропинки. Предполагалось распотрошить весь этот мирный
уголок.
Но вот наконец власти разместились в палатке. С задней ее стороны
любопытные старались заглянуть в щелки между полотнищами парусины. Оркестр
Филармонического общества доиграл увертюру к "Белой даме". В тишине вдруг
раздался пронзительный голос:
- Господин министр, я должен первым поблагодарить ваше
превосходительство за то, что вы соизволили принять приглашение, с которым
мы осмелились обратиться к вам. Десеврский департамент навеки сохранит
воспоминание...
Это начал свое слово Дюпуаза. Он стоял в трех шагах от Ругона; в конце
каждой закругленной фразы оба делали кивок головой, как бы кланяясь друг
другу. Префект говорил с четверть часа. Он напомнил министру о том, как
блистательно тот представлял департамент в Законодательном собрании: город
Ньор занес в свою летопись имя Ругона как имя благодетеля; он горит желанием
при первом удобном случае доказать министру свою благодарность. Дюпуаза взял
на себя политическую и практическую сторону дела. Голос его временами
терялся на открытом воздухе. Тогда видны были только его движения,
размеренные взмахи правой руки. Сотни людей, расположившихся на склоне
холма, с любопытством рассматривали золотое шитье его рукава, сверкавшее в
лучах солнца.
Затем в середине палатки показался Кан. Некоторые слова, сказанные его
низким голосом, походили на лай. Эхо в конце лощины повторяло концы его
фраз, когда он на них особенно налегал. Он рассказал о своих трудах, о
научных изысканиях, о хлопотах, которые ему пришлось предпринимать на
протяжении почти четырех лет, чтобы осчастливить край новой железной
дорогой. Теперь на департамент дождем польются всякого рода благополучия:
поля станут плодоносны; машины удвоят свою производительность, торговая
жизнь проникнет в самые глухие деревушки. Послушав его, можно было подумать,
что Десевр в лапах Кана станет сказочной страной с молочными реками и
кисельными берегами, страной, где прохожих под сенью дерев поджидают
накрытые столы с лакомыми яствами. Затем он вдруг стал преувеличенно
скромен. Не его, мол, надо благодарить, ему никогда не удалось бы выполнить
свой обширный замысел, если бы не высокое покровительство, которым он так
гордится. И, повернувшись к Ругону, он назвал его "прославленным министром,
защитником благородных и полезных идей". Под конец речи он расхвалил
финансовые преимущества дела. На бирже акции рвут, что называется, из рук.
Счастливы капиталисты, успевшие поместить свои деньги в предприятие, с
которым его превосходительство министр внутренних дел соблаговолил связать
свое имя!
- Прекрасно, прекрасно, - шептали гости.
Мэр и многие представители власти пожали руку Кану; тот сделал вид,
будто чрезвычайно взволнован. Со всех сторон послышались рукоплескания.
Оркестранты Филармонического общества решили, что пора заиграть громкий
марш. Но тут выскочил помощник мэра и попросил пожарного унять музыкантов.
Тем временем в палатке главный инженер путей сообщения все тянул, уверяя,
что ничего не приготовил. Настояния префекта заставили его наконец решиться.
Кан в большом волнении прошептал на ухо Дюпуаза:
- Напрасно вы его уговариваете; он зол, как черт. Главный инженер,
длинный тощий человек с притязанием
на иронию, говорил медленно и каждый раз, собираясь съязвить, кривил на
сторону рот. Сначала он разразился похвалами Кану. Затем посыпались ехидные
намеки. С обычным презрением казенного инженера к работе инженеров
гражданских он решительно осудил проект железной дороги. Он напомнил о
встречном проекте Западной компании с направлением на Туар и как бы без
всякого умысла твердил о крюке, который делает трасса у Кана,
ориентированная на чугуноплавильные заводы Бресюира. Все это говорилось без
всякой резкости, с кучей любезных слов, так что колкости были понятны одним
посвященным. Конец его речи оказался еще ядовитей. Он как будто бы даже
сожалел, что "прославленный министр" может скомпрометировать себя в деле,
финансовая сторона которого внушает опасения деловым людям. Предприятие
потребует огромных сумм, руководство им - высокой честности и полного
бескорыстия. Напоследок, скривив рот, он обронил такую фразу:
- Разумеется, опасения подобного рода неосновательны. Мы можем быть
совершенно спокойны, так как во главе предприятия стоит человек, отличное
финансовое положение и высокая коммерческая честность которого хорошо
известны департаменту.
В публике пробежал шепот одобрения. Но кое-кто посмотрел при этом на
Кана, который старался выдавить улыбку на своем побелевшем лице. Ругон
слушал, полузакрыв глаза, словно от излишне яркого света. Когда он их
открыл, они из светлых сделались темными. Сначала он предполагал выступить
очень кратко. Но теперь надо было защитить одного из своих. Он сделал три
шага, выдвинувшись наружу из палатки, и с широким жестом, адресованным,
казалось, к внимающей ему Франции, начал речь:
- Господа, разрешите мне мысленно перелететь через эти холмы, охватить
взором всю Империю и, раздвинув рамки торжества, собравшего нас здесь,
превратить его в трудовой праздник промышленности и торговли. В момент,
когда я произношу эти слова, по всей стране роют каналы, строят железные
дороги, буравят горы, перебрасывают мосты...
Наступило глубокое молчание. Между отдельными фразами можно было
услышать, как в ветвях шелестит ветер, потом вдалеке пронзительно заскрипел
шлюз. Пожарные, под палящим солнцем соперничавшие своей военной выправкой с
солдатами, не поворачивая голов, косили глазами, чтобы видеть, как говорит
министр. На склоне холма зрители устроились поудобнее: дамы, расстелив
платочки, усаживались на земле, два господина, оказавшиеся на солнце,
раскрыли зонтики своих жен. Голос Ругана мало-помалу крепчал. Ему мешала
тесная лощина, словно она была недостаточно просторна для его жестов. Резко
выбрасывая руки вперед, он, казалось, хотел расчистить простор вокруг себя.
Он дважды взглянул было вверх, но там на фоне неба его глаза не встретили
ничего, кроме мельниц, драные остовы которых трещали на солнце.
Оратор подхватил тему Кана и развернул ее. Теперь, благодаря
железнодорожной ветке Ньор - Анжер, в эру чудесного процветания вступает не
один Десеврский департамент, но и вся Франция. В течение десяти минут Ругон
исчислял нескончаемые благодеяния, которыми будет осыпано население. Наконец
он договорился до рассуждений о деснице господней и стал возражать главному
инженеру. Он не оспаривал его слов и не намекал на его речь. Он просто
говорил как раз обратное его словам, твердил о самоотверженности Кана,
изображая его скромным, бескорыстным, даже величественным. Он был вполне
спокоен за финансовую сторону дела. Он улыбался; одним быстрым движением он
нагромоздил целые кучи золота. В этом месте крики "браво!" прервали его.
- Господа, одно последнее слово, - сказал он, отерев губы платком.
Последнее слово длилось четверть часа. Он пьянел от своей речи и
наобещал больше, чем собирался. В заключение, когда дело дошло до славы
Империи и восхваления необычайного ума императора, он дал понять, что его
величество особо покровительствует железнодорожной ветке Ньор - Анжер.
Предприятие тем самым становилось государственным делом. Последовал
оглушительный взрыв рукоплесканий. Вороны, стаей летевшие высоко в чистом
небе, перепугались и долго каркали. С последними словами речи, по знаку,
данному из палатки, музыканты Филармонического общества заиграли; дамы
подбирали юбки и вскакивали, чтобы ничего не пропустить из зрелища. Гости,
окружавшие Ругона, восхищенно улыбались. Мэр, имперский прокурор и командир
78-го армейского полка поддакивали депутату, который вполголоса высказывал
свой восторг, стараясь, впрочем, чтобы министр его слышал. Но, конечно,
больше всех восхитился речью Ругона главный инженер; перекосив рот, он
проявлял крайнее подобострастие, делая вид, что совершенно ошеломлен
великолепной речью великого человека.
- Не угодно ли вашему превосходительству последовать за мной? - сказал
Кан, толстое лицо которого вспотело от радости.
Приближался конец. Его превосходительство готовился зажечь фитиль
первой мины. Были отданы приказания отряду рабочих в новых блузах. Войдя в
выемку, рабочие построились двумя рядами; за ними прошли министр и Кан.
Десятник держал кусок горящего шнура. Он подал его Ругону. Оставшиеся в
палатке представители власти вытянули шеи вперед. Нетерпение публики
нарастало. Оркестр Филармонического общества вся время играл.
- Это будет очень громко? - беспокойно улыбаясь, спросила жена
директора лицея у одного из заместителей.
- Все зависит от природы камня, - поспешил ответить председатель
Торгового суда и пустился в минералогические объяснения.
- Я все-таки заткну уши, - прошептала старшая из дочерей лесничего.
Стоя посреди множества людей с зажженным шнуром в руке, Ругон
чувствовал себя смешным. Вверху на гребне холма остовы мельниц заскрипели
еще громче. Он торопливо поджег фитиль, конец которого между двух камней был
указан ему десятником. Один из рабочих затрубил в рожок, и все отошли в
сторону. Проявляя живейшую заботливость, Кан быстро провел его
превосходительство к палатке.
- Почему не стреляет? - бормотал хранитель ипотечных закладов,
испуганно моргая глазами и испытывая безумное желание закрыть уши по примеру
дам.
Взрыв произошел две минуты спустя, так как из предосторожности взяли
очень длинный фитиль. Ожидание зрителей стало томительным; глаза всех не
отрывались от красной скалы, и многим казалось, что скала трогается с места;
нервные говорили, что от волнения у них разрывается грудь. Наконец раздался
глухой удар, скала расселась; в дыму взметнулись некрупные обломки. И все
отправились по домам. Только и неслось со всех сторон:
- Вы слышите запах пороха?
Вечером префект дал обед, на котором присутствовали власти. Затем
начался бал (было разослано пятьсот приглашений). Бал был великолепен.
Большой зал украсили зелеными растениями; кроме того, по углам развесили
четыре люстры; их свечи вместе со свечами люстры, горевшей посередине,
давали необычайно яркий свет. Ньор не помнил такого блеска. Шесть сверкающих
окон озаряли площадь Префектуры, где столпилось более двух тысяч зрителей;
уставившись вверх, они глядели на танцы. К тому же оркестр был слышен так
явственно, что мальчишки затеяли на тротуаре галоп. С девяти часов дамы уже
обмахивались веерами, кадрили следовали за вальсами и польками, лакеи
разносили прохладительные напитки. У дверей торжественный Дюпуаза с улыбкой
встречал запоздавших.
- Вы не танцуете, ваше превосходительство? - смело спросила Ругана жена
директора лицея, явившаяся в кисейном платье, усеянном золотыми звездами.
Ругон улыбнулся и отказался. Он стоял у окна, среди гостей, и,
продолжая разговор о ревизии межевых планов, поглядывал на площадь. На
другой стороне, в ярком свете, которым люстры освещали дома, он увидел в
оконной раме "Парижской гостиницы" госпожу Корpep и девицу Эрмини Билькок.
Они смотрели на празднество, облокотись на подоконник, как на перила ложи. К
ним тоже доносилось горячее дыхание бала; их лица сияли, обнаженные шеи
дрожали от смеха.
Жена директора лицея обошла тем временем весь зал, оставаясь рассеянной
и равнодушной к восхищению, которое вызвала у молодых людей ее пышная,
длинная юбка. Не переставая улыбаться, с томным видом, она искала глазами
кого-то.
- Господин полицейский комиссар не пришел? - спросила она наконец у
Дюпуаза, который расспрашивал ее о здоровье мужа. - Я обещала ему вальс.
- Он должен приехать, - ответил префект, - удивляюсь, почему его нет;
ему надо было выполнить одно поручение. Однако он хотел вернуться к шести
часам.
Около полудня Жилькен позавтракал и верхом выехал из Ньора, чтобы
арестовать нотариуса Мартино. До Кулонжа было не больше пяти лье. Он
рассчитывал, что приедет туда к двум часам, а в четыре часа, не позже,
отправится обратно. Он не боялся поэтому опоздать на банкет, куда он был
тоже приглашен. Ему не к чему было гнать лошадь. Покачиваясь в седле, он
раздумывал о том, что вечером на балу ему следует быть посмелей с белокурой
дамой. Впрочем, он находил ее слегка худощавой. Жилькен любил толстых
женщин. В Кулонже он сошел с лошади у трактира "Золотого льва", где его
должны были ожидать ефрейтор и два жандарма. Его прибытия, таким образом,
никто не заметит; они наймут карету и "упакуют" в нее нотариуса так, что ни
одна соседка на порог не успеет выйти. Но жандармов в условленном месте не
оказалось. До пяти часов Жилькен ожидал, ругался, пил грог, поминутно глядел
на часы. Не поспеть ему в Ньор к обеду! Он велел уже седлать лошадь, когда
наконец появился ефрейтор со своими людьми. Вышло какое-то недоразумение...
- Ладно, ладно, не оправдывайтесь, у нас нет времени, - яростно
закричал полицейский комиссар. - Уже четверть шестого!.. Заберем нашего
человека и не мешкать! Нам надо через десять минут укатить отсюда.
Обычно Жилькен бывал добродушен. Он даже щеголял особой учтивостью при
исполнении обязанностей. Сегодня, чтобы избавить брата мадам Коррер от
слишком сильных переживаний, он наметил себе сложный план действий. Он хотел
войти в дом один, а жандармов решил оставить у кареты около садовой калитки,
которая выходила в переулок, ведущий в поле. Но три часа ожидания у
"Золотого льва" так его раздражили, что он позабыл о всех предосторожностях.
Он проехал через городок и стал резко звонить к нотариусу у входной двери.
Один жандарм был поставлен у этой двери, другой обошел кругом, чтобы
наблюдать за садовой стеной. Комиссар вошел в дом вместе с ефрейтором. Около
десятка любопытных с испугом смотрели издали.
Служанка, открывшая дверь, при виде мундиров в ребяческом страхе
бросилась бежать, изо всех сил выкрикивая одно слово:
- Барыня! барыня! барыня!
Невысокая полная женщина со спокойным лицом медленно спустилась с
лестницы.
- Вы, должно быть, госпожа Мартино? - торопливо спросил Жилькен. - Ах,
сударыня, мне приказано выполнить тягостное поручение... Я приехал
арестовать вашего мужа.
Она сжала короткие ручки, бледные губы ее задрожали. Но она даже не
вскрикнула. Она остановилась на последней ступеньке, загородив лестницу
своими юбками. Она потребовала предъявления приказа об аресте и старалась
затянуть дело.
- Берегитесь! Этот субъект удерет, - шепнул ефрейтор комиссару.
Она, по-видимому, услышала. Посмотрев на них с прежним спокойствием,
она сказала:
- Входите, господа.
И пошла наверх. Она привела их в кабинет, посреди которого в халате
стоял Мартино. Крики служанки заставили его встать с кресла, где он проводил
свои дни. Он был высокого роста, руки его казались почти мертвыми, лицо
покрывала восковая бледность. В нем только и было живого, что глаза: черные,
ласковые и решительные. Госпожа Мартино молча указала на мужа.
- Ах, сударь, - начал Жилькен, - я должен выполнить тягостное
поручение...
Когда он договорил, нотариус кивнул головой и не сказал ни слова.
Легкая дрожь прошла по халату, в который было закутано его худое тело.
Наконец он учтиво сказал:
- Хорошо, господа, я следую за вами.
Он прошелся по комнате, прибирая предметы, разбросанные по столам и
стульям. Переложил с места на место пачку книг; попросил у жены чистую
рубашку и все дрожал и дрожал. Госпожа Мартино, видя, что он шатается, шла
за ним, расставив руки, чтобы подхватить его, как ребенка.
- Скорее, сударь, скорее, - повторял Жилькен.
Нотариус обошел комнату еще раза два. И вдруг, хватая руками воздух,
повалился в кресло. Лицо перекосилось, он окоченел - его разбил паралич. По
лицу жены катились безмолвные крупные слезы.
Жилькен вынул часы.
- Черт подери! - воскликнул он.
Было половина шестого. Приходилось оставить всякую надежду поспеть в
Ньор на обед к префекту. Пока усадишь этого человека в карету, пройдет по
меньшей мере еще полчаса. Он попытался утешить себя тем, что не опоздает к
балу, и вспомнил, что просил жену директора лицея танцовать с ним первый
вальс.
- Это притворство, - шепнул ему ефрейтор. - Хотите, я сразу поставлю
его на ноги?
Не дожидаясь ответа, он подошел к нотариусу и стал советовать не
обманывать правосудия. Нотариус лежал как труп - сжав губы и закрыв глаза.
Ефрейтор мало-помалу начал сердиться, посыпались ругательства, и наконец он
тяжелой жандармской рукой схватил его за воротник халата. Но тут госпожа
Мартино, до сих пор сохранявшая спокойствие, резко оттолкнула его и,
заслонив мужа, с фанатической решимостью сжала кулаки.
- Это притворство, говорю вам, - повторял ефрейтор.
Жилькен пожал плечами. Он решил увезти нотариуса живым или мертвым.
- Пусть один из ваших людей сходит за каретой в трактир "Золотого
льва", - приказал он. - Я предупредил хозяина.
Когда ефрейтор ушел, он остановился у окна и задумался, любуясь садом,
где цвели абрикосы. Вдруг он почувствовал, что его трогают за плечо. Позади
него стояла госпожа Мартино, глаза ее были сухи, голос тверд:
- Карету вы берете, наверное, для себя? Не повезете же вы моего мужа в
Ньор в таком состоянии?
- Боже мой! - сказал он в третий раз. - Этакая тягостная обязанность...
- Но ведь это преступление! Вы его убьете... Вам ведь не поручали его
убивать!
- У меня есть приказ, - ответил он грубо, предполагая, что старуха
начнет его умолять, и желая сразу прекратить эту сцену.
У нее вырвалось угрожающее движение. Выражение безумного гнева прошло
по лицу этой толстой женщины; она обвела глазами комнату, как бы в поисках
последнего средства спасения. Однако тут же взяла себя в руки, - видно было,
что она женщина сильная и не привыкла рассчитывать на слезы. Поглядев на
него в упор, она сказала:
- Бог вас накажет, сударь.
Без единой мольбы, без рыданий она отошла от него и стала у кресла, в
котором умирал ее муж.
Жилькен улыбнулся.
В этот момент вернулся ефрейтор, ходивший в трактир, и сообщил, что
хозяин уверяет, будто сейчас у него нет даже плохой одноколки. Слух об
аресте нотариуса, которого очень любили в городке, очевидно, уже
распространился. Трактирщик наверняка спрятал свои экипажи. Два часа назад,
когда комиссар разговаривал с ним, он обещал оставить для него старую
двухместную карету, которую обычно предоставлял постояльцам для прогулок по
окрестностям.
- Переройте там все! - закричал Жилькен, свирепея от этого нового
препятствия. - Переройте все дворы по соседству!.. Смеются они над нами, что
ли? Меня ждут, я не могу терять время... Даю вам четверть часа, слышите!
Ефрейтор снова исчез. Он взял с собой обоих солдат и послал их по
разным направлениям. Прошло три четверти часа, затем еще и еще по четверти
часа. Через полтора часа один из жандармов вернулся с недовольным видом:
поиски оказались напрасными. Жилькен шагал по комнате неровным лихорадочным
шагом, глядел в окно и видел, что день кончается. Ясно, бал откроется без
него; жена директора лицея сочтет его невежей; он будет смешон, и это
помешает его победе. Злоба душила его, когда он проходил мимо нотариуса.
Никогда еще ни один преступник не доставлял ему таких хлопот. Похолодевший,
бледный, нотариус лежал без движения.
Только после семи часов явился сияющий ефрейтор. Он наконец разыскал
карету трактирщика, спрятанную в глубине сарая где-то за городом. Карета
была даже заложена, и как раз по фырканью лошади ее обнаружили. Но когда
экипаж подъехал к дому, оказалось, что нотариуса надо одеть. Это отняло
довольно много времени. Госпожа Мартино с суровой медлительностью надела на
него белые чулки, белую рубашку. Затем одела его во все
...Закладка в соц.сетях
