Жанр: Драма
Его превосходительство эжен ругон
...башмаки. Он пообещал им уволить Жюля. И
прибавил, намекая на ответ, которого ждал от императора:
- Впрочем, сударыня, возможно, что ваш сын будет возвращен вам уже
сегодня.
Оставшись один, Ругон почувствовал, что его охватывает страх. Эти
старики лишили его хладнокровия. Теперь он колебался: стоит ли появляться на
благотворительном базаре, где все глаза прочтут смятение на его лице. Но
устыдившись своего детского страха, он все-таки отправился. Проходя через
свой кабинет, он спросил у Мерля, нет ли писем.
- Не было, ваше превосходительство, - значительным тоном ответил
курьер, уже с утра бывший, видимо, настороже.
Дворцовая оранжерея, где происходил благотворительный базар, была
роскошно разукрашена для этого события. Красная бархатная обивка с золотой
бахромой покрывала стены, и большая голая галерея превратилась в высокий
парадный зал. В левом ее конце огромный занавес, тоже красного бархата,
перерезал галерею поперек, так что за ним образовалось особое помещение.
Этот занавес, подхваченный перевязями с огромными золотыми кистями, был
раздвинут и позволял видеть большой зал с длинными рядами прилавков и
комнату поменьше, где находился буфет. Пол усыпали мелким песком. В каждом
углу в майоликовых горшках высился лес зеленых растений. Посреди квадрата,
образованного прилавками, стоял овальный пуф, своего рода низкая бархатная
скамья с покатой спинкой. Из центра этого пуфа вздымался колоссальным
фонтаном огромнейший сноп цветов, среди которых, как дождь сверкающих брызг,
свисали розы, гвоздики, вербена. Перед настежь раскрытыми стеклянными
дверями, выходившими на террасу, обращенную к реке, лакеи в черных фраках,
со строгими лицами одним взглядом проверяли билеты.
Дамы-распорядительницы раньше четырех часов не рассчитывали на большой
наплыв. Стоя за прилавками главного зала, они поджидали покупателей. На
длинных столах, крытых красным сукном, были разложены товары. Было несколько
прилавков с парижскими и китайскими вещицами, две лавочки детских игрушек,
был цветочный киоск, полный роз, и даже лотерея под парусиновым навесом, как
на народном гулянье где-нибудь в пригороде. Продавщицы в вечерних туалетах с
открытыми плечами подражали приказчицам, улыбались и как модистки, желающие
всучить залежавшуюся шляпку, пускали в ход ласковые нотки, зазывали к себе,
расхваливали товар, ничего не смысля в этом деле. Играя в настоящую лавку,
они вульгарно хихикали, когда пальцы незнакомых посетителей легкой щекоткой
касались их рук. Княгиня сидела в лавочке с игрушками; напротив нее маркиза
торговала кошельками ценой в двадцать девять су, не отдавая их дешевле, чем
за двадцать франков. Обе они соперничали; торжество красоты выражалось в
том, чтобы подцепить покупателя и выручить побольше. Они приманивали мужчин,
запрашивали бесстыдные цены, торговались яростно, как рыночные торговки, и в
конце концов, желая подбить покупателя на хорошую сделку, дарили себя
понемножку, позволяя коснуться своих пальцев или заглянуть в вырез щедро
открытого платья. Благотворительность была лишь предлогом. Мало-помалу зал
наполнился. Мужчины спокойно останавливались и рассматривали продавщиц, как
будто те входили в число выставленных на продажу товаров. У некоторых
прилавков была давка народа - молодые щеголи, торгуясь, скалили зубы,
разрешая себе даже вольные шуточки; дамы, ничуть не обижаясь, обращались то
к одному, то к другому, предлагая свои товары с тем же сияющим видом. Стать
на четыре часа толпой - вот это праздник! Шум стоял, как на аукционе; среди
глухого топота ног по песку вдруг раздавался звонкий смех. Красная обивка
стен смягчала резкий свет от высоких окон, насыщая его летучим пунцовым
сиянием, светившимся на голых плечах розовым отблеском. Между прилавками, в
публике, с легкими корзиночками, подвешенными к шее, разгуливало шесть
женщин, - одна баронесса, две дочери банкира, три сановные дамы, - которые
бросались навстречу каждому новоприбывшему, предлагая сигары и спички.
Особенно большой успех имела госпожа де Комбело. Она была цветочницей и
сидела на высоком табурете среди роз в своем киоске - резном золоченом
павильоне, похожем на большую клетку. Госпожа де Комбело была в розовом, и
розовый цвет ее платья сливался с розовой кожей обнаженной груди. За вырез
корсажа она сунула букетик фиалок. Ей вздумалось изготовлять букетики тут
же, перед покупателями, как настоящей цветочнице. Она брала одну розу,
бутон, несколько зеленых листиков, вязала букетик, держа кончик нитки в
зубах, и требовала за каждый от одного до десяти луидоров, в зависимости от
покупателя. Букетики шли нарасхват. Она не успевала выполнять требования,
иногда в спешке колола пальцы и торопливо высасывала проступившую кровь.
В парусиновой палатке напротив хорошенькая госпожа Бушар заправляла
лотереей. На ней было восхитительное голубое платье крестьянского покроя, с
высокой талией и косынкой на груди. Она нарядилась так, желая сойти за
настоящую торговку пряниками и вафлями. При этом она обворожительно
шепелявила и чрезвычайно тонко и забавно прикидывалась дурочкой. На
вращающемся круге были расставлены выигрыши - ужасные грошовые безделушки из
кожи, стекла и фарфора; круг вертелся и скрипел под непрерывный дребезг
звенящей посуды. Через одну-две минуты - стоило посетителю отойти - мадам
Бушар твердила нежным голоском простушки, только что приехавшей из деревни:
- Двадцать су за разок, господа... Ну-ка, попробуйте, господа...
Буфет был тоже усыпан песком; его украсили по углам зелеными растениями
и заполнили круглыми столиками, фонариками и плетеными стульями. Чтобы было
занимательней, постарались устроить все, как в настоящем кафе. В глубине, у
монументального прилавка, три дамы в ожидании посетителей обмахивались
веерами. Перед ними, как на народном гулянье, были выставлены графинчики с
ликерами, тарелки с пирожными и бутербродами, конфеты, сигары, папиросы.
Дама, сидевшая посредине, бойкая черноглазая княгиня, то и дело
вставала, чтобы налить заказанную рюмку, и, наклонившись над расставленными
графинчиками, путалась среди них обнаженными руками, рискуя все перебить.
Однако царицей буфета была Клоринда. Она обслуживала публику за столиками,
словно Юнона, наряженная подавальщицей пива. На ней было желтое атласное
платье с черными нашитыми полосками, ослепительное, необычайное; она
походила на яркое светило, шлейф был хвостом кометы. С обнаженными плечами,
с почти открытою грудью, она царственной поступью проходила между плетеными
стульями и со спокойствием богини разносила на подносе белого металла кружки
с пивом. Принимая заказы, она наклонялась своей открытой грудью к мужчинам,
касалась их плеч голыми локтями, отвечала всем не спеша и улыбалась
непринужденно. Когда пиво выпивали, она собирала своей прекрасной рукой
серебряные и медные монеты и, уже приноровившись, ловким движением опускала
их в кармашек, подвешенный к поясу.
Кан и Бежуэн только что сели. Первый из них, шутки ради, постучал по
цинковому столу и крикнул:
- Сударыня, два пива!
Она подошла, подала две кружки и остановилась около них, чтобы немного
передохнуть; буфет был почти пуст в это время. Она лениво вытирала кружевным
платком пальцы, мокрые от пива. Кан заметил особенный блеск ее глаз и сияние
торжества в лице. Он посмотрел на нее прищурясь и спросил:
- Когда вы вернулись из Фонтенбло?
- Сегодня утром, - ответила она.
- Вы видели императора? Что нового?
Она улыбнулась, слегка закусив губу, и с неопределенным выражением
посмотрела на него. Тут он заметил странное украшение, которого раньше на
ней не было. Ее обнаженную шею обвивал ошейник, настоящий собачий ошейник из
черного бархата, с пряжкой, кольцом и бубенчиком, золотым бубенчиком, в
котором звенела маленькая жемчужина. На ошейнике были вышиты бриллиантами
два имени; витые буквы затейливо переплетались. От кольца вниз по открытой
груди спускалась толстая золотая цепь; другой ее конец был прикреплен к
плоскому золотому браслету на правой руке повыше локтя; на браслете можно
было прочесть: "Я принадлежу хозяину".
- Подарок? - осторожно осведомился Кан, кивком головы показывая на
украшение.
Она утвердительно кивнула, все так же лукаво и чувственно покусывая
губы. Она сама захотела этого рабства. Она выставляла его напоказ со
спокойным бесстыдством, ставившим ее выше, заурядных кокоток. Она была
почтена высочайшим выбором, пусть ей завидуют. Когда она появилась в
ожерелье, на котором зоркие глаза соперниц различили монаршее имя,
сплетенное с ее собственным, все женщины поняли, в чем дело, и обменялись
взглядами, говорившими: итак, свершилось! Уже целый месяц весь сановный мир
ожидал этой развязки. Развязка наступила: Клоринда сама разгласила все,
явившись сюда с клеймом на руке. Если верить историям, шепотом
передававшимся на ухо, то ее первым брачным ложем в пятнадцать лет был ворох
соломы, на которой в углу конюшни спал кучер. Затем она поднималась все выше
и выше: с ложа банкира на ложе сановника и даже министра; каждая ночь дарила
ее новой удачей. Переходя из алькова в альков, она шаг за шагом подвигалась
к тому, чтобы увенчать свое последнее желание: насытить наконец свою
гордость, склонив прекрасную равнодушную голову на подушку императора.
- Сударыня, прошу вас - кружку пива! - потребовал толстый генерал в
орденах, поглядывая на нее с улыбкой.
Когда она подала пиво, к ней обратились два депутата:
- Две рюмки шартреза, пожалуйста!
В буфет ввалилась целая толпа; со всех сторон посыпались требования:
грогу, анисовой водки, лимонаду, пирожных, сигар! Мужчины разглядывали ее,
шептались, возбужденные соблазнительной историей. И пока подавальщица пива,
вышедшая этим утром из объятий императора, протягивала руку, принимая от них
деньги, они изощряли свое чутье, стараясь найти на ней следы монарших
объятий. А она, без всякого смущения, медленно поворачивала шею, показывала
свой ошейник, тихо звенела толстой золотой цепью. Было что-то особо острое в
том, чтобы стать обыкновенной служанкой, проведя ночь королевой; обходить
столики шуточного кафе, ступать по кружочкам лимона и крошкам пирожных
ногами прекрасной статуи, к которым со страстными поцелуями прижимались
августейшие усы.
- Вот забавно, - сказала она, возвращаясь обратно к Кану. - Честное
слово, они принимают меня за служанку! Один даже меня ущипнул! Я ничего не
сказала. К чему?.. Ведь все это делается для бедных. Да?
Кан мигнул ей, чтобы она наклонилась, и тихо спросил:
- Значит, Ругон...
- Ш-ш! подождите немного, - ответила она, тоже понизив голос. - Я
послала ему приглашение от моего имени. Я его жду.
Кан покачал головой, но она быстро прибавила:
- Нет, нет, я его знаю, он придет... К тому же ему еще неизвестно...
Тогда Кан и Бежуэн решили дождаться появления Ругона.
Через широко раздвинутый занавес им был хорошо виден весь большой зал.
Толпа нарастала с каждой минутой. Развалившись на круглом диване, положив
ногу на ногу, мужчины сонно щурили глаза; вокруг них, спотыкаясь об их
вытянутые ноги, безостановочной вереницей теснились посетители. Стало
невыносимо жарко. Над черными цилиндрами плавал красный туман. Шум все
усиливался; по временам среди гула голосов раздавался треск и скрежет
лотерейного колеса.
Приехала госпожа Коррер и медленно обошла все прилавки; она была в
шелковом полосатом платье - в белую и сиреневую полоску; жирные руки и плечи
выпирали из него, как розовые подушки. Она степенно поглядывала по сторонам
с рассудительным видом покупательницы, поджидающей подходящего случая.
Госпожа Коррер уверяла, что на благотворительных базарах можно делать
отличные покупки; эти бедные дамы ничего, решительно ничего не смыслят в
своих товарах. Впрочем, они никогда не покупают у знакомых: уж очень они
обдирают своих покупателей! Она долго вертела в руках -Выставленные
предметы, чуть ли не обнюхивая их, и клала обратно. Обойдя таким образом
весь зал, госпожа Коррер возвратилась к прилавку с вещами из кожи. Добрых
десять минут она простояла перед ним и перерыла всю выставку. Наконец
небрежно взяла в руки бумажник из русской кожи, который присмотрела уже
четверть часа назад.
- Сколько? - спросила она.
Продавщица, высокая молодая блондинка, любезничавшая в это время с
мужчинами, ответила, едва повернув голову:
- Пятнадцать франков.
Бумажник стоил, по крайней мере, двадцать. Дамы, состязаясь друг с
другом, вымогали у мужчин безумные деньги, но с женщин, как по уговору,
спрашивали настоящую цену. Госпожа Коррер с ужасом положила бумажник на
прилавок, пробормотав:
- Ох, это слишком дорого!.. Мне он нужен для подарка. Я могу дать
десять франков, никак не больше. Нет ли чего-нибудь подходящего за десять
франков?
Она снова перевернула вверх дном всю выставку. Ничто ей не нравилось.
Боже мой, если бы этот бумажник был подешевле! Она опять взяла его в руки и
совала нос во все отделения. Продавщица, потеряв терпение, согласилась
отдать его за четырнадцать франков, потом за двенадцать.
- Нет, нет, это тоже дорого.
После ожесточенного торга ей его уступили за одиннадцать. Высокая
молодая дама сказала:
- Мне хочется продать все... Женщины только торгуются к ничего не
покупают... Если бы не мужчины...
Отойдя от прилавка, госпожа Коррер, к великой своей радости, нашла в
бумажнике ярлычок с ценой: двадцать пять франков. Она побродила немного и
устроилась около лотерейного колеса, рядом с госпожой Бушар. Она ее назвала
милочкой и поправила у нее на лбу два локона. _
- А вот и полковник! - объявил Кан, все еще сидевший за столиком и не
отводивший глаз от входа.
Полковник пришел, потому что нельзя было не прийти. Он рассчитывал
отделаться луидором, но и от этого сердце его обливалось кровью. Уже у
дверей на него набросилось несколько дам:
- Сударь, возьмите сигару!.. Сударь, коробочку спичек!..
Он улыбнулся и вежливо ускользнул. Осмотревшись и решив отделаться
сразу, он подошел к прилавку весьма влиятельной при дворе дамы и стал
прицениваться к какой-то безобразной сигарочнице. Семьдесят пять франков? Он
не сдержал движения ужаса, бросил сигарочницу и убежал; дама, покраснев от
оскорбления, отвернулась с таким видом, будто он позволил себе с ней
что-нибудь неприличное. Чтобы предупредить неблагоприятные отзывы, он
подошел к киоску, где госпожа де Комбело вязала свои букетики. Букетики,
очевидно, не могли стоить дорого. Из предосторожности он не просил ее
сделать букет, решив, что цветочница наверняка дорого оценит свой труд. Из
вороха роз он (выбрал самую тощую, нераспустившуюся, бутон, изъеденный
червяком. И любезно спросил, доставая кошелек:
- Сударыня, сколько за этот цветок?
- Сто франков, сударь, - ответила дама, украдкой наблюдавшая за его
уловками.
Он что-то залепетал, руки у него задрожали. Но на этот раз отступить
было невозможно. Несколько человек стояли неподалеку и смотрели. Он заплатил
и удрал в буфет. Подсевши к Кану, он забормотал:
- Это ловушка... просто ловушка...
- Вы не видели в зале Ругона? - спросил Кан.
Полковник не ответил, издали бросая на продавщиц разъяренные взгляды.
Увидев, как у одного прилавка веселятся Д'Эскорайль и Ла Рукет, он
проворчал:
- Черт возьми, для молодых это забава... Их деньги не пропадут даром.
Д'Эскорайль и Ла Рукет в самом деле веселились. У дам они были
нарасхват. Едва они вошли, как со всех сторон к ним потянулись руки;
отовсюду зазвучали их имена.
- Господин Д'Эскорайль, помните ваше обещание?.. А вы, господин Ла
Рукет, должны непременно купить у меня лошадку. Не хотите? Ну, куколку. Да,
да, куколку; это как раз вам подходит!
Они взялись под руки, - чтобы лучше обороняться, объясняли они со
смехом, - и весело пробивались вперед, млея от удовольствия среди полчища
юбок, оглушенные ласкающими, нежными голосами. Иной раз они совсем исчезали
среди обнаженных плеч и, притворяясь, будто защищаются от этого натиска,
испуганно вскрикивали. У каждого прилавка они позволяли милым дамам учинить
над собой очередное насилие. Потом вдруг делали вид, что скупятся и пугаются
цен. Золотой за грошовую куклу? Это не по карману! За три карандаша целых
два луидора! Этак и до сумы дойдешь! Можно было умереть со смеху. Дамы
заливались воркующим смешком, веселые голоса звучали песенкой флейты. Они
становились все жадней и, опьянев от золотого дождя, заламывали втрое и
вчетверо, охваченные страстью к грабежу. Они передавали мужчин друг другу,
подмигивали и шептали: "Мы их ощиплем... Увидите, с них можно содрать!"
Молодые люди все слышали и шутливо раскланивались. За их спинами женщины
ликовали и хвастались своими успехами. Самой ловкой оказалась одна
восемнадцатилетняя девушка, продавшая палочку сургуча за три луидора; все ей
завидовали. Но когда оба они добрались до середины зала, где одна продавщица
пожелала во что бы то ни стало засунуть в карман д'Эскорайля коробочку мыла,
он вскричал:
- У меня нет ни гроша! Могу выдать вексель!
Он вытряхнул свой кошелек. Ошеломленная дама, совершенно забывшись,
взяла кошелек и стала в нем рыться. Она смотрела на молодого человека с
таким видом, будто собиралась потребовать у него часовую цепочку.
Все это делалось нарочно. Д'Эскорайль для смеха всегда приносил на
такие базары пустой кошелек.
- К черту! - сказал он, увлекая своего спутника. - Я становлюсь скуп.
Может быть, отыграемся, а?
Они проходили мимо лотереи; госпожа Бушар крикнула им:
- Двадцать су за разок, господа. Попробуйте хоть раз... Они подошли и
переспросили, будто не расслышав:
- Почем, красавица?
- Двадцать су, господа.
Они громко захохотали. Но госпожа Бушар в своем голубом платье невинно
поднимала на мужчин удивленные глаза, словно видя их в первый раз.
Завязалась ожесточенная игра. Целых четверть часа колесо скрежетало, не
переставая. Они крутили наперегонки. Д'Эскорайль выиграл две дюжины рюмок
для яиц, три маленьких зеркальца, семь фарфоровых статуэток, пять
портсигаров; Ла Рукет в свой черед получил два пакетика кружев, коробочку
для мелочей из скверного фарфора на цинковых золоченых ножках, несколько
стаканов, подсвечник, шкатулку с зеркальцем. Госпожа Бушар, кусая губки, под
конец закричала:
- Нет, нет, довольно! Вам слишком везет! Я больше не играю...
Забирайте-ка свои выигрыши!
Она сложила их на уголке стола в две большие кучи. Оторопевший Ла Рукет
попросил ее обменять его вещи на букетик фиалок, украшавший ее волосы. Она
отказала:
- Нет, нет, вы ведь выиграли? Ну и несите домой.
- Хозяйка права, - строго сказал д'Эскорайль. - Судьбою шутить нельзя.
Черт меня побери, если я оставлю здесь хотя бы одну только рюмочку для яиц.
Я становлюсь скуп.
Он расстелил носовой платок и старательно увязал все в узелок.
Последовал новый взрыв веселья. Растерянный Ла Рукет был тоже очень забавен.
Госпожа Коррер, которая до сих пор благосклонно и степенно улыбалась,
высунула вперед свое толстое розовое лицо. Она предложила меняться.
- Нет, нет! Мне ничего не надо, - заторопился молодой депутат. - Берите
все, я отдаю вам все.
Они не сразу ушли. Задержавшись на минутку, они стали нашептывать
госпоже Бушар разного рода простецкие любезности. При виде ее голова, мол,
кружится сильнее, чем лотерейное колесо. Много ли дохода приносит ее
заведение? Игра в "платочек" будет, конечно, неприбыльнее. Им хотелось бы
сыграть с ней в "платочек" на разные приятные вещи.
Госпожа Бушар, опустив ресницы, бессмысленно хихикала, чуть покачивая
бедрами, как молодая крестьяночка, с которой заигрывают господа. Госпожа
Коррер восторгалась и повторяла с видом знатока:
- Как она мила! Как мила!
Д'Эскорайль хотел было проверить механизм колеса, утверждая, что
хозяйка плутует. Но она отшлепала его по рукам: "Оставьте же меня, наконец,
в покое!.." Прогнав их, она снова принялась зазывать посетителей:
- Ну-ка, господа, двадцать су!.. Попробуйте разок!
В это мгновение Кан, привставший, чтобы посмотреть поверх голов,
поспешно опустился на стул и сказал:
- Вот и Ругон... Встретимся с ним как ни в чем не бывало, хорошо?
Ругон медленно проходил по залу. Он остановился, покрутил колесо у
госпожи Бушар, отсчитал три золотых за розу госпоже де Комбело. Сделав таким
образом свой взнос, он хотел было сразу уйти. Раздвигая толпу, он уже
направлялся к двери. Но нечаянно заглянув в буфет, он вдруг повернул и
направился туда, высоко подняв голову, спокойный, великолепный. Д'Эскорайль
и Ла Рукет подсели к Бежуэну, Kaнy и полковнику; там оказался и только что
появившийся Бушар. Все они, когда министр лрошел мимо, невольно вздрогнули:
он показался им таким большим, массивным и крепким. Небрежно кивнув им
сверху вниз, он присел за соседний столик. По-прежнему высоко держа голову,
он медленно поворачивал свое большое лицо то вправо, то влево, смело и
невозмутимо встречая устремленные на него взгляды.
Подошла Клоринда, по-королевски волоча за собой свое тяжелое желтое
платье. Она спросила с напускной грубостью, сквозь которую просвечивала
насмешка:
- Что вам подать? - Ах да! - сказал он весело. - Но я ведь не пью
ничего... А что у вас есть?
Тогда она быстро перечислила: коньяк, ром, кюрасо, вишневка, шартрез,
анисовка, веспетро, тминная водка.
- Нет, дайте мне стакан воды с сахаром.
Она пошла к стойке величавой поступью богини и принесла ему воды. Она
стояла и смотрела, как Ругон размешивает сахар. С веселой улыбкой он
произнес первые пришедшие в голову слова:
- Как вы поживаете? Я вас сто лет не видел.
- Я была в Фонтенбло, - ответила она просто.
Он поднял глаза и испытующим взглядом посмотрел на нее. Но она тоже
задала вопрос:
- А вы довольны? Все идет по-вашему?
- Да, вполне, - ответил он.
- Ну что же, тем лучше!
Она посмотрела, не нужно ли ему чего - заботливо, совсем как гарсоны в
кафе... Она не сводила с него глаз, горевших злым огоньком: казалось, она
вот-вот позволит своему торжеству прорваться наружу. Она решила было отойти
от него, но сначала приподнялась на цыпочки и взглянула в соседний зал. Лицо
ее засветилось радостью, и она сказала, тронув его за плечо:
- Вас, кажется, ищут.
И в самом деле, пробираясь между столами и стульями, к ним почтительно
подходил Мерль. Он отвесил три поклона подряд, прося извинения у его
превосходительства. Сразу после ухода его превосходительства принесли
письмо, которое его превосходительство, по-видимому, ожидал утром. Хотя он и
не получал приказания, он все же подумал...
- Хорошо, давайте, - перебил Ругон.
Курьер подал большой конверт и отправился бродить по залу. Едва
взглянув, Ругон узнал почерк. То было собственноручное письмо императора,
ответ на его просьбу об отставке. Холодный пот выступил у него на висках. Но
он даже не побледнел. Он спокойно опустил письмо во внутренний карман
сюртука, ничуть не избегая взглядов, устремленных на него со столика Кана;
туда подошла Клоринда и сказала несколько слов. В эту минуту вся клика с
лихорадочным любопытством следила за ним, стараясь не упустить ни одного
движения.
Когда молодая женщина вернулась и остановилась подле него, Ругон уже
отпил полстакана подсахаренной воды и придумывал, какую сказать ей
любезность.
- Вы сегодня просто красавица, королева в роли служанки...
Она оборвала его фразу и дерзко спросила:
- Вы, значит, не хотите читать?
Он сделал вид, что забыл о письме, и, как бы вдруг припомнив, ответил:
- Ах да, мое письмо... Я прочту, если вам угодно.
Он осторожно вскрыл конверт перочинным ножом и мельком пробежал
несколько строк. Император принял его отставку. Чуть ли не минуту, как будто
перечитывая, держал он письмо прямо перед собой. Он боялся, что не совладает
со своим лицом. В нем поднялось страшное негодование; потрясенная до мозга
костей, возмутилась вся его сила, несогласная с падением; если бы он не
принудил себя застыть, он крикнул бы или разбил стол кулаком. Уставясь
взором в письмо, он представил себе императора, каким видел его в Сен-Клу, с
его мягкой речью, упрямой улыбкой; вспомнил, как он выражал ему неизменное
доверие, подтверждая свои прежние указания. Видно, долго копил император
свою немилость, скрывая ее под этой непроницаемой маской, если мог внезапно,
в одну ночь, сокрушить Ругона после того, как столько раз сам удерживал его
у власти.
Наконец, страшным усилием воли, Ругон овладел собой. Он поднял лицо -
ни одна черта его не дрогнула - и небрежно сунул письмо в карман. Но
Клоринда обеими руками оперлась о столик, нагнулась к нему и, потеряв
самообладание, прошептала дрожащими губами:
- Я это знала. Я была там сегодня утром... Мой бедный друг!
В ее сожалениях послышалась такая жестокая насмешка, что он снова
поглядел ей прямо в глаза. Впрочем, она больше не притворялась. Она месяцами
дожидалась этого блаженства и теперь наслаждалась тем, что может не спеша, в
каждом слове выказывать себя его врагом - неумолимым и наконец отомщенным.
- Я не могла вас отстоять, - продолжала она. - Вы, пожалуй, не
знаете...
Она не докончила. Потом спросила с язвительной усмешкой:
- Отгадайте, кто заменит вас в минист
...Закладка в соц.сетях
