Жанр: Драма
Его превосходительство эжен ругон
...а. Но он выставит за порог всех сотрудников. Если его превосходительству
угодно, он каждое утро будет доставлять его превосходительству корректуру
очередного номеpa. Но Ругон уже отвел душу и отказался: у него нет времени.
Подталкивая редактора к двери, он вдруг снова спохватился:
- Я и забыл. У вас там отвратительная повесть. Благовоспитанная
женщина, обманывающая своего мужа, - это гнусный выпад против морали.
Недопустимо, чтобы писали, будто женщина приличного круга может изменить
своему мужу.
- Повесть всем очень нравится, - пробормотал редактор, снова
забеспокоившись. - Я ее читал, она мне показалась очень интересной...
- А, вы ее читали... Хорошо! Но эта злополучная женщина испытывает под
конец хотя бы угрызения совести?
Ошеломленный редактор провел рукой по лбу, стараясь припомнить.
- Угрызения совести? Нет, кажется, нет...
Ругон открыл дверь и, закрывая ее за редактором, крикнул вслед:
- Совершенно необходимо, чтобы у нее были угрызения совести!..
Потребуйте от автора, чтобы он заставил ее испытать угрызения совести!..
¶X §
Ругон просил Дюпуаза и Кана избавить его от скучной официальной встречи
у ньорских городских ворот. Он прибыл в воскресенье вечером, часов около
семи, и отправился прямо в префектуру, рассчитывая отдохнуть до завтрашнего
полудня; он очень устал. Но после обеда несколько человек все-таки явилось -
весть о приезде министра, вероятно, облетела уже город. Открыли дверь в
маленькую гостиную, смежную со столовой, и само собою получилось нечто вроде
званого вечера. Стоя в простенке между окнами, Ругон с трудом подавлял зевки
и старался любезно отвечать на приветствия прибывающих гостей.
Депутат этого департамента - стряпчий, унаследовавший официальную
кандидатуру Кана, - явился первым, перепуганный, в сюртуке и цветных
панталонах. Он извинялся, объяснял, что только что возвратился пешком с
одной из своих ферм, и, тем не менее, пожелал немедленно представиться его
превосходительству. Потом явился толстый коротенький человечек церемонного и
унылого вида, затянутый в узковатый фрак, и в белых перчатках. Это был
старший помощник мэра. О приезде министра ему только что рассказала
служанка. Он все повторял, что господин мэр будет в отчаянии: господин мэр
ожидал его превосходительство завтра и сейчас находится в своем имении, в
Варадах, в десяти километрах отсюда. За помощником мэра прибыло еще шестеро
господ с большими ногами, с толстыми руками и широкими тупыми лицами;
префект представил их в качестве уважаемых членов местного Статистического
общества. Наконец пришел директор лицея с женой, прелестной блондинкой лет
двадцати восьми, парижанкой, своими туалетами волновавшей весь Ньор. Она
горько жаловалась Ругону на провинциальную жизнь.
Тем временем все расспрашивали Кана, отобедавшего вместе с министром и
префектом, о завтрашнем торжестве. Оно должно было произойти неподалеку от
города, у так называемых "Мельниц", у входа в туннель, запроектированный для
железной дороги Ньор - Анжер. Его превосходительство министр внутренних дел
сам воспламенит шнур первой мины. Это было умилительно. Ругон разыгрывал
простака. Он, мол, хотел почтить своим присутствием многотрудное предприятие
старого друга. К тому же он считал себя как бы приемным сыном департамента
Десевр, пославшего его когда-то в Законодательное собрание. На самом деле
целью этой поездки, на которой Дюпуаза очень настаивал, было показаться во
всем блеске своего могущества старым избирателям, чтобы таким образом
упрочить среди них свою кандидатуру на случай, если ему когда-нибудь
придется проходить в Законодательный корпус.
Из окон маленькой гостиной был виден темный заснувший городок. Никто
больше не приходил; о прибытии министра узнали слишком поздно. Тем сильнее
торжествовали усердные чиновники, присутствовавшие сегодня. Они и не думали
расходиться, будучи вне себя от радости, что прежде всех, в дружеском кругу,
завладели министром. Помощник мэра твердил всех громче, жалостным тоном,
хотя в словах его чувствовалось настоящее ликованье:
- Боже мой! Как будет досадовать господин мэр! Да и господин
председатель суда! Господин имперский прокурор! И все остальные!
Однако часов около девяти в передней послышались такие внушительные
шаги, словно там топал ногами целый город. Затем вошел слуга и сказал, что
полицейский комиссар желает засвидетельствовать свое почтение его
превосходительству. Явился Жилькен, великолепный Жилькен, во фраке и в
перчатках соломенного цвета, в тонких ботинках. Дюпуаза пристроил его у себя
в департаменте. Жилькен был вполне приличен, от старого у него осталось
только развязное подергивание плечами да привычка никогда не расставаться со
шляпой. Он держал свою шляпу у бедра, изгибался и принимал позы,
высмотренные им на какой-то модной картинке. Жилькен отвесил Ругону низкий
поклон и пробормотал с чрезвычайным смирением:
- Осмелюсь напомнить о себе вашему превосходительству; я имел честь
много раз встречать ваше превосходительство в Париже.
Ругон улыбнулся, немного поговорил с ним, и Жилькен перешел в столовую,
где был сервирован чай. Там он застал Кана, просматривавшего на углу стола
список приглашенных на завтра. В маленькой гостиной заговорили о величии
нынешнего царствования. Дюпуаза, стоя перед Ругоном, превозносил Империю, и
оба они обменивались поклонами, как будто поздравляя друг друга с творением
своих собственных рук. Жители Ньора в почтительном восхищении хлопали
глазами.
- Продувные парни! - бормотал Жилькен, наблюдая эту сцену через широко
открытую дверь. Он подтолкнул локтем Кана и налил себе рому в чай. Его
смешил Дюпуаза; худой, возбужденный, с белыми неровными зубами, с лицом
болезненного ребенка, весь сияющий торжеством! Жилъкен называл его ловкачом.
- Посмотрели бы вы, как он въезжал в департамент! - продолжал он,
понизив голос. - Я был тогда вместе с ним. Он шел по улице и яростно топал
ногами. Что хотите, а у него, верно, есть зуб на здешних жителей. С тех пор
как он здесь префектом, он не перестает мстить им за свое детство. И тем
буржуа, которые в былое время знали его жалким заморышем, не приходит в
голову улыбаться, когда он проходит мимо, уверяю вас! Он крепкий префект и
вполне подходит для дела. Ничуть не похож на Ланглада, которого мы здесь
сменили! Тот был дамский любимчик; белокурый, как девушка. Фотографии
полуголых дам находили у него даже в папках с делами.
Жилькен вдруг замолчал. Ему показалось, что жена директора лицея
смотрит на него из угла гостиной, не спуская глаз. Он перегнулся к
собеседнику, желая показать красоту своего стана, и продолжал:
- Вам рассказывали про встречу Дюпуаза с отцом? Ох, забавное было дело!
Вы, верно, знаете, что старик был судебным курьером и скопил кучу денег,
ссужая по мелочам под проценты. Он живет теперь бирюком в старом, почти
развалившемся доме и в прихожей держит заряженные ружья. Ну, а наш Дюпуаза,
которому тот раз сто предрекал виселицу, давно мечтал поразить старика своим
величием. Этим, на добрую половину, объясняется его желание стать здешним
префектом. Однажды утром Дюпуаза напяливает свой самый пышный мундир и под
предлогом обхода стучится к отцу в дверь. Добрых четверть часа продолжались
переговоры. Наконец старик отпирает. Маленький бледный старичок ошалело
смотрит на расшитый мундир. И знаете, что он сказал, узнав, что его сын
префект? - "Смотри, Леопольд! Не присылай ко мне теперь за налогами!" Старик
не выказал ни радости, ни удивления. Когда Дюпуаза вернулся домой, он кусал
себе губы, а лицо было бледнее полотна. Равнодушие отца привело его в
бешенство. Такому человеку на шею не сядешь!
Кан осторожно покачал головой. Он положил список приглашенных в карман
и тоже стал пить чай, поглядывая, что делается в гостиной.
- Ругон спит на ногах, - сказал он. - Этим дуракам давно пора отпустить
его на покой. Ему надо быть покрепче для завтрашнего дня.
- Я его давно не видел, - заметил Жилькен. - Он растолстел.
И повторил, понизив голос:
- Да, продувные ребята! Они что-то мудрили в связи с покушением. Я ведь
их предупредил. Наутро - тарарах! А все-таки дело разыгралось как по нотам.
Ругон уверяет, что был в полиции, но его не захотели будто бы слушать. В
конце концов это его дело, болтать об этом нечего... Этот скот Дюпуаза
расплатился со мною знатным угощением в кафе на бульварах. Вот был денек!
Вечером мы, кажется, ходили в театр; плохо помню, - я проспал потом два дня.
Кану определенно не понравилась откровенность Жилькена. Он вышел из
столовой. Оставшись один, Жилькен окончательно уверился, что жена директора
лицея на него смотрит. Он вернулся в гостиную и стал увиваться около нее;
принес ей чаю, пирожных и булочек. Он, собственно говоря, был недурен собой
и походил на плохо воспитанного человека из хорошего общества. Прекрасная
блондинка мало-помалу смягчалась. Тем временем депутат доказывал
необходимость постройки в Ньоре новой церкви; помощник мэра требовал
сооружения моста, директор лицея говорил о перестройке здания школы, а
шестеро членов Статистического общества, кивая головами, безмолвно
соглашались с каждым.
- Завтра подумаем, господа, - отвечал Ругон, глаза которого совсем
слипались. - Я здесь для того, чтобы узнать ваши нужды и выполнить ваши
пожелания.
Пробило десять часов. Вошел слуга и сказал несколько слов префекту,
который шепнул что-то на ухо министру. Тот поспешно вышел. В соседней
комнате его ожидала госпожа Коррер. С ней была высокая тощая девушка с
глупым лицом, усыпанным веснушками.
- Как? Вы в Ньоре? - воскликнул Ругон.
- Приехали только сегодня вечером, - сказала госпожа Коррер. - Мы
остановились напротив, на площади Префектуры, в "Парижской гостинице".
Она объяснила, что приехала из Кулонжа, где провела два дня. Прервав
свою речь, она представила девушку:
- Это Эрмини Билькок, пожелавшая сопровождать меня.
Эрмини Билькок церемонно присела. Госпожа Коррер продолжала:
- Я вам не говорила об этой поездке, потому что вы стали бы бранить
меня, но я не могла удержаться, мне хотелось повидать брата. Узнав о вашем
визите в Ньор, я выехала... Мы вас подстерегали, видели, как вы вошли в
префектуру, но решили, что нам лучше явиться попозже. В маленьких городках
люди такие злые!
Ругон одобрительно кивнул. В самом деле, госпожа Коррер, толстая,
нарумяненная, в желтом платье, была в провинции неудобным знакомством.
- Вы уже видели брата? - спросил он.
- Да, да, - вздохнула она, стиснув зубы. - Я его видела. Госпожа
Мартино не посмела меня прогнать. Она взяла лопаточку и стала жечь на ней
сахар... Бедный брат! Я знала, что он болен, но я все-таки пережила
настоящее потрясение, когда увидела, как он исхудал. Он обещал не лишать
меня наследства; это было бы противно его убеждениям. Завещание сделано,
состояние будет поделено между мною и госпожой Мартино... Правда, Эрмини?
- Состояние будет поделено, - подтвердила девушка. - Он так сказал,
когда вы вошли, и повторил еще раз, когда вас выгонял. Ну, это-то верно. Я
сама слышала.
Ругон, выпроваживая обеих женщин, говорил:
- Отлично, я очень рад! Вы теперь успокоитесь. Как-никак, семейные
ссоры всегда в конце концов улаживаются... Ну, до свидания, я пойду спать.
Но госпожа Коррер его не пускала. Она вытащила из кармана носовой
платок и стала тереть глаза в приступе внезапного отчаяния:
- Бедный Мартино!.. Он был так добр, так чистосердечно простил меня!..
Если бы вы знали, дорогой друг... Из-за него я прибежала к вам, хочу умолять
вас...
Голос ее прервался от слез, она рыдала. Ничего не поняв, Ругон с
удивлением оглядывал обеих женщин. Девица Эрмини Билькок тоже плакала, но
более сдержанно. Она была очень чувствительна, слезы госпожи Коррер заражали
ее. Но все-таки она поторопилась пробормотать:
- Господин Мартино замешан в политике.
Тут госпожа Коррер заговорила очень гладко:
- Вы помните, я вам однажды высказывала свои опасения. У меня было
предчувствие... Мартино стал республиканцем. На последних выборах он совсем
распоясался и вел остервенелую пропаганду в пользу кандидата оппозиции. Мне
стали известны разные подробности, - я их не буду рассказывать. В конце
концов это должно было плохо кончиться. По приезде в Кулонж в трактире
"Золотого льва", где мы остановились, я расспрашивала прислугу, и мне многое
рассказали... Мартино наделал всяких глупостей. Никто не удивится, если его
арестуют. Все ждут, что не сегодня-завтра его заберут жандармы... Вы
представляете, какое это для меня горе. Тут я вспомнила о вас, мой
другРыдания снова заглушили ее голос. Ругон пытался ее успокоить. Он
поговорит об этом с Дюпуаза. Он остановит судебное преследование, если оно
начато. У него даже вырвалось:
- Это все в моей власти, можете спать спокойно.
Госпожа Коррер, качая головой, вертела в руках платок.
Глаза ее высохли. Потом она продолжила вполголоса:
- Нет, нет, вы не знаете, это гораздо серьезнее, чем вы думаете...
Каждое воскресенье он провожает госпожу Мартино к обедне, а сам остается у
дверей, словно желая показать, что ноги его никогда не будет в церкви. Это
срам на весь город. Он часто ходит в гости к одному бывшему адвокату,
замешанному в событиях сорок восьмого года. Люди слышали, как он с ним
часами говорил о всяких ужасных вещах. Часто замечали, что к нему в сад
пробираются по ночам какие-то подозрительные личности, очевидно, за
распоряжениями.
При каждой из этих подробностей Ругон пожимал плечами, но девица Эрмини
Билькок вдруг прибавила, словно раздраженная его снисходительностью:
- А письма с красными печатями, которые он получает из разных стран! Об
этом нам рассказал почтальон. Он не хотел говорить, даже побледнел весь. Нам
пришлось дать ему двадцать су. А последняя поездка Мартино с месяц тому
назад! Он отсутствовал целую неделю, и никто в местечке и по сей день не
может дознаться, куда он ездил. Хозяйка "Золотого льва" уверяла нас, что он
не брал с собой никаких вещей.
- Эрмини, я вас прошу! - сказала госпожа Коррер с встревоженным видом.
- Дела Мартино и так неважны. Нам ли еще свидетельствовать против него?
Теперь Ругон слушал, внимательно разглядывая обеих женщин. Лицо его
становилось все строже.
- Если Мартино замешан так сильно... - проговорил он. Ему показалось,
что мутные глаза госпожи Коррер загорелись. Он продолжал:
- Я сделаю все, что могу, но ничего не обещаю.
- Ах, он погиб, совершенно погиб! - воскликнула госпожа Коррер. - Я это
чувствую, понимаете ли? Мы не хотим ничего говорить. Если бы мы рассказали
вам все...
Она остановилась, закусив зубами платок.
- Я ведь не видела его двадцать лет! И вот привелось встретиться, чтобы
расстаться навсегда! Он был очень добр, очень добр ко мне!
Эрмини слегка пожала плечами. Она знаками показывала Ругону, что
приходится, конечно, сочувствовать отчаянию сестры, но что старый нотариус -
первейший злодей.
- На вашем месте, - заявила она, - я бы все рассказала. Это было бы
лучше.
Тут госпожа Коррар, решив сделать над собою усилие, зашептала:
- Вы помните, как везде пели Те Deum по случаю чудесного спасения
императора около Оперы. Так вот, в тот день, когда исполняли Те Deum в
Кулонже, один сосед спросил Мартвно, пойдет ли он в церковь. И этот
несчастный ответил: "В церковь? Это зачем еще? Чихал я на вашего
императора!"
- "Чихал я на вашего императора!" - повторила девица Эрмини Билькок с
горестным видом.
- Теперь вы понимаете мои опасения, - продолжала бывшая хозяйка
гостиницы. - Повторяю вам, никто в городе не удивится, если его арестуют.
При этих словах она пристально взглянула на Ругона. Тот помолчал. Он
как бы в последний раз вопрошал это толстое, дряблое лицо, на котором
моргали светлые глаза с редкими белыми ресницами. Его взгляд на миг
задержался на ее жирной белой шее. Затем он развел руками и воскликнул:
- Я ничего не могу сделать, уверяю вас. Это не в моей власти.
И он объяснил, что затрудняется взять на себя подобного рода
ответственность. Если правосудие решило вмешаться, дело должно идти своим
чередом. Он предпочел бы даже не быть знакомым с госпожой Коррер, потому что
его дружеские чувства к ней могут связать ему руки; он дал клятву никогда не
браться за такие услуги для своих друзей. Одним словом, он наведет справки.
Ругон даже старался ее утешить, точно ее брата уже сейчас высылали
куда-нибудь в колонию. Она низко нагнула голову, изредка всхлипывая, отчего
каждый раз вздрагивал громадный узел белокурых волос, отягощавший ее
затылок. Однако она все-таки успокоилась. Прощаясь, она подтолкнула вперед
Эрмини и сказала:
- Девица Эрмини Билькок... Я, кажется, ее уже представила вам;
простите, у меня голова идет кругом. Это девушка, для которой мы собрали
приданое. Офицер, ее соблазнивший, до сих пор на ней не женится из-за
каких-то бесконечных формальностей. Поблагодарите его превосходительство,
моя милая.
Рослая девица поблагодарила министра и покраснела, как невинная
простушка, перед которой обмолвились крепким словом. Госпожа Коррер
пропустила ее вперед; затем, сильно пожав руку Ругана и заглядывая ему в
лицо, прибавила:
- Я полагаюсь на вас, Эжен.
Когда министр вернулся в гостиную, там не было уже ни души. Дюпуаза
удалось выпроводить депутата, первого помощника и шестерых членов
Статистического общества. Даже господин Кан уехал, условившись встретиться
завтра в десять часов. В столовой оставались жена директора лицея и Жилькен,
которые ели пирожные и болтали о Париже. Жилькен смотрел на нее нежными
глазами и рассказывал о скачках, о Салоне живописи, о премьере во
Французской Комедии с развязностью человека, который вхож повсюду. В это
время директор лицея, понизив голос, сообщал префекту сведения об одном
учителе четвертого класса: его подозревали в республиканизме. Было
одиннадцать часов вечера. Все поднялись и попрощались с министром. Жилькен
уже уходил с директором лицея и его женой и собрался было взять ее под руку,
когда Ругон задержал его.
- Господин полицейский комиссар, прошу вас на одно слово.
Затем, когда они остались одни, он обратился сразу и к комиссару и к
префекту:
- Вы знаете дело Мартино? Этот человек действительно сильно
скомпрометирован?
Жилькен улыбнулся. Дюпуаза сообщил кое-какие данные:
- Сказать по правде, я и не думал о нем. На него доносили. Я получил
несколько писем... Конечно, он занимается политикой. Но у нас в департаменте
уже сделано четыре ареста. Для выполнения назначенной мне вами цифры - пять
арестов - я предпочел бы упрятать одного учителя четвертого класса, который
читает ученикам революционные книжки.
- Мне стали известны очень важные факты, - строго сказал Ругон. - Как
бы там его сестра ни плакалась, этого Мартино укрывать нельзя, раз он
действительно опасен; это - вопрос общественного благополучия. - И,
обратившись к Жилькену, он спросил: - А вы что думаете о нем?
- Завтра же произведу арест, - ответил тот. - Я знаю это дело. Я
виделся с госпожой Коррер в "Парижской гостинице", я там обычно обедаю.
Дюпуаза не возражал. Он вынул из кармана записную книжку, вычеркнул
одно имя и вписал другое. Но посоветовал комиссару все-таки следить за
учителем четвертого класса. Ругон проводил Жилькена до двери. Вдруг он
спохватился:
- Этот Мартино, кажется, не совсем здоров. Поезжайте сами в Кулонж.
Обойдитесь с ним помягче.
Но Жилькен вздернул нос с оскорбленным видом. Забыв всякое почтение, он
стал тыкать его превосходительству.
- За кого ты меня принимаешь? Что я - мелкий шпик, что ли? - закричал
он. - Спроси у Дюпуаза про аптекаря, которого я арестовал в постели
позавчера. С ним вместе оказалась жена одного курьера, и никто ничего не
узнал... Я всегда поступаю как человек воспитанный.
Ругон проспал крепким сном девять часов. Наутро, открывши глаза в
половине девятого, он велел позвать Дюпуаза; тот явился с сигарой в зубах,
очень веселый. Они болтали, шутили, как в былые времена, когда жили у
госпожи Мелани Коррер и по утрам будили друг друга шлепками. За умыванием
министр расспрашивал префекта о подробностях местной жизни, о чиновниках, о
надеждах и стремлениях одних, о слабостях других. Он хотел припасти для
каждого любезную фразу.
- Не бойтесь, я вам буду подсказывать, - со смехом говорил Дюпуаза.
В коротких словах он описал ему все, что делалось в городе, и сообщил
необходимые сведения о тех, с кем предстояло встретиться. Ругон иногда
просил префекта дважды пересказать одно и то же событие, чтобы запомнить
лучше. В десять часов приехал Кан. Они позавтракали втроем и окончательно
договорились о подробностях торжества. Префект скажет речь, Кан тоже. Ругон
будет говорить последним. Но хорошо было бы подготовить еще четвертую речь.
Они сначала подумали о мэре; но Дюпуаза считал его слишком глупым и
советовал поручить речь главному инженеру путей сообщения; он вполне
подходил для этой цели, хотя Кан опасался его ехидного языка. Когда вышли
из-за стола, Кан отвел министра в сторону, чтобы напомнить пункты, которые,
по его мнению, следовало бы отметить в речи.
Съезд участников был назначен в половине одиннадцатого в префектуре.
Мэр и его старший помощник явились вместе; мэр, в отчаянии из-за того, что
его накануне не было в городе, что-то лепетал, а помощник, как бы назло ему,
спрашивал, хорошо ли его превосходительство провел ночь и как отдохнул после
утомительного путешествия. Наконец явился председатель гражданского суда,
следом за ним имперский прокурор с двумя заместителями и главный инженер
путей сообщения. После них гуськом подошли главный сборщик податей,
начальник прямых налогов и хранитель ипотечных закладов. Многие из
чиновников были с женами. Хорошенькая блондинка, жена директора лицея,
появилась в весьма соблазнительном небесноголубом платье и произвела
настоящую сенсацию. Она просила его превосходительство извинить ее мужа - он
вынужден был остаться дома из-за припадка подагры, начавшегося вчера вечером
по их возвращении домой. Тем временем прибыли другие лица: полковник 78-го
армейского полка, расквартированного в Ньоре, председатель Торгового суда,
двое судей, лесничий в сопровождении трех своих дочек, городские советники,
представители Отдела искусств и ремесел, Статистического общества и Совета
фабричных экспертов.
Прием происходил в большой гостиной. Дюпуаза подводил к Ругону гостей.
Министр улыбался, кланялся, сгибался пополам, встречал каждого, как старого
знакомого. Ему были известны удивительные подробности о каждом. В разговоре
с имперским прокурором он похвалил его обвинительную речь, произнесенную
недавно на процессе о нарушении супружеской верности. У начальника прямых
налогов он растроганным голосом справился о здоровье его жены, уже два
месяца не встававшей с постели; мимоходом он дал понять полковнику 78-го
армейского полка, что он слышал о блестящих успехах его сына в Сен-Сирской
школе. Он потолковал о сапожном производстве с городским советником,
владельцем обувных мастерских, а с хранителем ипотечных закладов - страстным
археологом - затеял спор по поводу друидического камня, найденного на
прошлой неделе. Когда, подбирая фразу, ему случалось запнуться, Дюпуаза
приходил ему на помощь и ловко подсказывал нужное слово. Впрочем, Ругон ни
на миг не терял своей великолепной самоуверенности. Когда вошел председатель
Торгового суда и отвесил низкий поклон, он ласково воскликнул:
- Вы один, господин председатель? Я надеюсь, что вы все-таки приведете
вечером свою супругу на бал...
Он остановился, заметив смятение на лицах. Дюпуаза тихонько толкнул его
локтем. Тут он вспомнил, что председатель Торгового суда жил врозь с женой
из-за каких-то скандальных дел. Он ошибся, приняв его за другого
председателя, председателя Гражданского суда, но это ничуть не"поколебало
его самоуверенности. Все так же улыбаясь и не пытаясь оправдаться в
неловкости, он прибавил с многозначительным видом:
- Могу сообщить вам приятную новость, сударь. Я узнал, что мой собрат,
министр юстиции, представил вас к ордену... Это, конечно, нескромность с
моей стороны. Не выдавайте меня.
Председатель Торгового суда ужасно покраснел. Он задыхался от счастья.
Вокруг него затолпились, его поздравляли. Ругон отметил про себя, что надо
не забыть предупредить своего собрата об этом так кстати пожалованном
кресте. Ему захотелось утешить крестом обманутого мужа. Дюпуаза в восхищении
улыбнулся.
Тем временем в большой гостиной собралось уже человек пятьдесят. На
немых озабоченных лицах было написано ожидание.
- Время идет, можно ехать, - тихо сказал министр.
Но префект объяснил ему шепотом, что до сих пор нет депутата, бывшего
противника Кана. Наконец тот явился весь в поту: у него, вероятно, отстают
часы; он не понимает, как это могло случиться. Затем, желая всем напомнить о
своей вчерашней встрече с министром, он громко начал:
- Как я вчера говорил вашему превосходительству...
И пошел рядом с Ругоном, толкуя о том, что он завтра возвращается в
Париж. Пасх
...Закладка в соц.сетях
