Жанр: Драма
Петрович
...?.. - боязливо поежился Петрович.
- А! - "Мусорник" презрительно махнул рукой. - Курить я могу, где захочу.
- То ты, а нас, если увидят... - Ирокез повернулся к Петровичу и заговорил
проникновенно: - Здесь у нас будет совет племен, и мы будем курить трубку мира...
понимаешь?
Петрович смутился. Вовка был старше его на год, к тому же многие во дворе
считали, что у него "не все дома". Он был единственным из знакомых Петровича,
кто умудрился в первом же классе остаться на второй год. Из всех занятий Вовка
признавал только чтение, а из всех книг - только книги про индейцев. Отсюда
взялось и его прозвище, на которое он, однако, обижался: "Не зовите меня
Ирокезом, - требовал Вовка, - я Магуа-Хитрая Лисица!" Как будто гурон Магуа не
был ирокезом.
- Разве мы не индейцы? - толковал Вовка, сидя на пыльном диване. - А если
индейцы, то должны курить трубку мира.
Петрович вспомнил про Генрихову подарочную трубку, которая хранилась в известном
ему ящике комода, - но промолчал. Белый вождь Генрих обладал твердой рукой, да и
сам Петрович был не свободен еще от предрассудка в отношении курева.
Дождавшись сумерек, компания выбралась из подвала, вернулась к своему дому и
благополучно разошлась по квартирам. Несмотря на первоначальный энтузиазм,
впоследствии вышло так, что ни Сережка, ни Вовка больше не спускались в заветную
комнату. Вольнолюбивый Мусорник охотнее бегал на воздухе, а Ирокез предпочитал
строить себе вигвам прямо на дому - из стульев и одеял. Где он курил свою трубку
и курил ли вообще - неизвестно.
Таким образом комната, названная Петровичем штабом, перешла в его единоличное
распоряжение. Наведывался он туда почти ежедневно. Дождавшись, когда в башенном
подъезде наступит затишье, Петрович нырял в подвал, закрывался железной дверью
и... блаженствовал. Делать ему там, в сущности, было совершенно нечего, но он
ничего и не делал; просто ложился на отсырелый диван и слушал. Слушал, словно
далекую музыку, отзвуки жизни, обтекавшей его тайное убежище: содрогания лифта,
голоса в гулком подъезде, шум улицы. Петровичу становилось грустно и сладостно
от сознания, что он лежит один-одинешенек, и никто не знает, что он здесь.
Иногда он подставлял стул к высокому оконцу и смотрел на улицу через замызганное
стекло. Улица была оживленная: с машинами, с магазинами; множество разнообразно
обутых людей проходило мимо оконца. При взгляде снизу прохожие казались
монументальными, словно башни или ожившие памятники, и так же, как памятники,
они смотрели поверх Петровича. Иногда ему чудилось, что он сидит в первом ряду
театра, а перед ним высокая сцена, где играется пьеса, состоящая из множества
мельчайших мимолетных эпизодов, пьеса, смысла которой он не понимает по
малолетству. Но он и не доискивался смысла - его занимали актеры, занятые в свою
очередь только самими собой. Здесь Петрович даже чувствовал себя свободным от
приличий. Когда некоторые женщины проходили близко над ним, он с интересом
заглядывал им под куполы подолов. Этот безотчетный интерес возник у Петровича
недавно. Что-то такое было у них под платьями, что волновало его, какая-то
тайна, словно у каждой женщины имелся свой собственный передвижной "штаб".
Но всякая тайна тогда только и хороша, когда можно ею поделиться. Или если не
поделиться, то хотя бы показать ее краешек... Но близких приятелей, кроме Сережки
и Вовки-ирокеза у Петровича на ту пору не было. Не раз его подмывало поведать о
секретном убежище Ирине, но рассудок его удерживал: кроме лишнего беспокойства,
рассказ этот ничего бы ей не доставил. В результате неожиданно для себя Петрович
проболтался тому, кому уж точно нельзя было доверить никакой тайны, а именно -
Веронике.
Случилось это в парке. Петрович, который сделался в то лето весьма
самостоятельным человеком, проматывал здесь имевшийся у него рубль карманных
денег. Он уже посмотрел два мультсборника - их давали в салоне списанного
троллейбуса, зашитого железными, ярко раскрашенными щитами. Теперь он сидел с
независимым видом на скамейке и ждал своей очереди к качелям. В одной руке его
был стаканчик пломбира, а другой он машинально колупал засохшую ссадину на локте
первой. Людей, по случаю воскресного дня, в парке было много; те из них, кто по
возрасту соответствовал Петровичу, пришли сюда со взрослыми. Раньше и он ходил
сюда с Петей, но это было давно, в прошлом году... Погруженный в размышления,
Петрович медленно ел мороженое и не обращал внимания на окружающих. Вдруг
знакомый голос вывел его из задумчивости:
- Дай откусить!
Он поднял голову.
Это была Вероника - вспотевшая, с бадминтонной ракеткой подмышкой.
- Сорок восемь - половинку просим!
Бант на ее голове едва держался, один гольф съехал.
- Привет, - буркнул Петрович.
Вероника уселась рядом с ним и стала приводить себя в порядок.
- А я сегодня без мамы, - сообщила она с гордостью.
- Подумаешь. - Петрович покосился.
С некоторых пор Вероника явным образом искала с ним общения. При каждом удобном,
а чаще неудобном случае (например, в присутствии других мальчишек) она норовила
завести с Петровичем разговор. Но о чем было с ней говорить? Верка строила
глазки и несла всякую девчачью чушь - и с моря и с Дона, как сказала бы Ирина.
Петрович не поспевал за ее мыслью; он не умел беседовать в таком темпе и потому
чувствовал себя во время таких разговоров довольно глупо.
Вероника остудила себя мороженым и сунула руку в карман платья.
- Хочешь? - Она протянула ему раскисшую ириску.
В продолжение следующих нескольких минут Вероника выдала ему много интересной
информации. Петрович узнал, что она играла в бадминтон с девочками и что девочки
эти - дуры; что она со своей матерью недавно отдыхала в Крыму; что Сашка из ее
дома грозился за что-то отомстить Петровичу; и что у него, Петровича, сзади
грязная шея. Наконец, связав себе рот конфетой, Вероника замолчала, а он сидел,
не умея поддержать разговор, и оттого сам себе казался тупым букой.
И вот тут-то он сглупил. Такое с ним часто случалось, - самые памятные свои
глупости он совершал именно из нежелания показаться дураком.
- А я, между прочим... - произнес он вдруг важно и сделал многозначительную паузу.
- Шево - мефду прошим? - спросила Вероника, борясь с ириской.
- Я, между прочим, пойду сегодня в штаб.
- Куда-а?
Слово вылетело; отступать было некуда.
- В штаб! - твердо повторил Петрович.
Вероника хмыкнула:
- В какой еще штаб? Штаб только в армии бывает.
- Ну и что, - нахмурился Петрович. - Может, у нас тоже армия...
Она хихикнула:
- А ты что же - командир?
- Может, и командир, - поморщился он.
- Ну и где же твой штаб?
Петрович уже досадовал на себя за болтливость.
- Вот и не скажу... Это секрет.
Вероника помолчала.
- Не скажешь?
- Нет.
- Значит, нету никакого штаба.
В душе у Петровича происходила борьба.
- А ты не протрепешься? - он с сомнением заглянул ей в лицо.
Синие глаза похлопали по-кукольному:
- Что я - дура?
- Ладно. - Петрович поднялся со скамейки. - Тогда пошли.
Вероника занималась в гимнастической секции и еще, кажется, посещала в Доме
пионеров танцевальный кружок. Тело у нее было легкое и гибкое; поэтому, в
отличие от индейца Ирокеза, узкий лаз между лифтом и лестницей ее не смутил.
- Подержи ракетку, - сказала она Петровичу и первая скользнула в подвал.
- Не соврал... - Она удивленно осматривалась в Петровичевом логове. После улицы
здесь казалось прохладно и сыро.
Обойдя вокруг стола, Вероника плюхнулась на диван.
- Ну и что вы тут делаете?.. Где твоя армия?
Петрович не ответил. Ему хотелось, чтобы она вела себя посерьезнее. С минуту они
провели в молчании, глядя, как потревоженные пылинки, словно мошки, мечутся в
луче света, свисающем из оконца.
- Между прочим, оттуда улицу видно. - Петрович кивнул на окно.
Вероника оживилась:
- Хочу поглядеть.
Она придвинула стул, взобралась на него и, став на цыпочки, вся потянулась к
оконцу. Платье ее, поддавшись порыву тела, тоже потянулось кверху... Ничего не
было странного в Вероникиной позе, однако у Петровича почему-то екнуло сердце.
Он почувствовал вдруг присутствие того самого - тайного, которое угадывал,
подсматривая за взрослыми женщинами. Только сейчас это тайное находилось близко,
совсем рядом, а у Петровича не было укрытия...
- У тебя трусы видно, - пробормотал он.
- Что? - Вероника вздрогнула, как от укуса.
Спрыгнув со стула, она одернула подол и уставилась на Петровича долгим
внимательным взглядом.
- Все маме скажу.
- Что скажешь? - Он покраснел.
- Как ты меня в подвал заманил.
- Я тебя не заманивал... дура!
Вероника, поискав глазами, взяла со стола свою ракетку.
- Все... Я пошла отсюда.
- Обещала не трепаться, - буркнул Петрович ей вслед, но ответа уже не получил.
Настроение было испорчено напрочь. Впервые Петрович не в состоянии был
предаваться привычным умиротворенным мечтаниям, лежа на "штабном" диване. Его
мучила досада - на Веронику и еще больше на самого себя.
Но прошло несколько дней, и это неприятное происшествие постепенно завалило
новыми событиями и впечатлениями. Разве что изредка покалывало воспоминание -
словно кончик пера, торчащий из подушки. Ну да мало ли что еще покалывало его
самолюбие, - Петрович знал уже, что жизнь без этих перышек не бывает.
И все-таки он вздрогнул, когда однажды, выйдя из своего подъезда, снова нос к
носу столкнулся с Вероникой.
- Привет! - пропела она и как ни в чем не бывало.
- Приве-ет... - Петрович насторожился.
- Как твой штаб? - Вероника помахала на него ресницами.
- А тебе-то что?
- Да так... - Она сделала паузу и вдруг заглянула ему в лицо: - Пошли опять?
Петровичу представился удобный случай, чтобы отомстить ей за прошлый свой
конфуз. Ему следовало, скроив презрительную мину, послать Веронику куда
подальше, но он... неожиданно для себя согласился:
- Пошли, если хочешь.
На этот раз Вероника держалась в "штабе" по-хозяйски, будто не она, а Петрович
пришел к ней в гости. Усевшись на диване, она, вопреки своему обыкновению, не
болтала, а только молча покачивалась на пружинах и загадочно улыбалась. Петрович
тоже молчал, но он молчал от растерянности. Какое-то время они безмолвствовали
оба, пока Петрович (все-таки Петрович!) не выдержал:
- Ну, - поинтересовался он, - и что же мы будем делать?
- Не знаю... - Вероника отозвалась не сразу. И вдруг, встрепенувшись, спрыгнула с
дивана: - Я буду на улицу смотреть.
Она опять влезла на стул и снова, еще сильнее, чем в прошлый раз, потянулась
наверх - совсем вытянулась в струнку, так что подол ее платья поднялся чуть не
до пояса. И оба они замерли, затаив дыхание, - Вероника рассматривала что-то
необыкновенно занятное на улице, а Петрович изучал ее трусики, отороченные
симпатичными рюшами. Теперь он помалкивал, наученный опытом, и Вероника словно
забыла о его присутствии... Наконец она выдохнула и, обернувшись, метнула в
Петровича синий испытующий взгляд. Затем она спрыгнула со стула, поправила
платье и, стараясь не встречаться с Петровичем глазами, объявила, что ей пора
домой.
- Иди... - только и смог он пробормотать.
И Петрович остался один в своем "штабе". В воздухе еще витал цветочный волнующий
запах, но необыкновенное представление уже казалось ему привидевшимся во сне.
Петровичу еще предстояло осмыслить то, что произошло, однако о главном он уже
догадывался: жизнь его, доселе простая и мужественная, начинала усложняться.
Проведя некоторое время в раздумьях, Петрович - что ему оставалось - тоже
выбрался из подвала. Очутившись в подъезде, он увидел у лифта мужчину - того
самого, который всегда курил на башне.
- Дядя, - попросил Петрович, - отвезите меня наверх.
Мужчина, похоже, тоже его узнал.
- Поехали, - кивнул он серьезно.
Окна на башенной площадке были открыты настежь; в них ровно и мощно дуло ветром
- не тем судорожным ветром, что метет мусор по земле, а тем, который движет
облаками. Здесь начиналось небо - иначе откуда бы взялось это ощущение полета...
Петрович покосился на соседа: мужчина портил спички, пытаясь прикурить, а над
его лысиной танцевали волосы. Наконец из сомкнутых горстей вырвался клуб дыма и,
бешено закрутившись, умчался по коридору. Мужчина, тоже покосившись, встретился
глазами с Петровичем и вдруг спросил:
- Ты зачем в подвал лазишь? Партизанишь?
Петрович вздрогнул.
- А вы откуда знаете?
- Я тут главный - все знаю.
Инстинкт подсказывал, что дядька этот хоть и главный, но неопасный, однако
Петрович напрягся.
- Ты не бойся, - успокоил его мужчина. - Это я к тому, что в подвале воздух
плохой. Здесь, поди, лучше дышится...
Он сделал сильный демонстративный вдох и тут же закашлялся в папиросном дыму.
Неожиданно откуда-то снизу налетел голубь и, увидев людей, шарахнулся обратно.
Хлопая крыльями, голубь завис перед окном, но потом поборол свои опасения и сел
на карниз - чем-то это место ему приглянулось.
Дело случая
"Что делать?", "Куда идти?" - взрослые избавлены от этих ежедневных вопросов.
Они-то хорошо знают, чем станут заниматься - и сегодня, и завтра, и в обозримом
будущем. Работать! - вот что им предстоит, и вот куда спешат они каждый день
поутру. И когда в ранний час взрослые выходят из подъездов, они не чешут в
затылках, не озираются в поисках приятелей, а устремляются сразу на работу.
Только в этот утренний час можно увидеть, как много их ночевало в домах:
взрослые текут по тротуарам, ручьями выливаются на большие улицы и образуют реки
- целые реки взрослых... Но вот схлынули воды; все, кто способен работать,
покинули свои места проживания и вернутся на них только вечером. Однако это не
значит, что с ними вместе кварталы покинула жизнь; напротив - именно теперь в
кварталах поднимает голову нетрудовой элемент: кошки обоих полов, птицы,
скамеечные старушки, и - тот низкорослый неприкаянный остаток, что именуется
детьми. Дети - вот перед кем два вышеназванных вопроса встают со всей остротой:
"Что делать?", "Куда идти?"... Похилившиеся ржавые карусели с визгом описывают
медленные круги; в песочницах воздвигаются замысловатые сооружения, чтобы быть
без жалости растоптанными... но все это лишь имитация действия. Лошадь, которая
развозит по дворам молоко, и та счастливее детей, потому что она при фургоне и
знает свой маршрут...
Лето подходило к концу. Тополя и кусты в палисадниках пожухли от долгой жары; на
дворовых кошках поизносилась шерсть и в глазах их почти угас желтый хищный
огонь. К концу каникул Петрович в собственном квартале заскучал. И не он один:
похоже было, что всем уличным знакомцам за лето взаимно надоели их физиономии.
Игры и ссоры затевались без былого энтузиазма и прекращались зачастую на
полдороге сами собой. Во двор мальчишки выходили словно по обязанности: все-таки
счет их свободе шел уже на дни.
Так-то вот, словно по обязанности, Петрович вышел во двор тем утром. Надежды на
интересное времяпрепровождение особенной не было. Как обычно, утренние голоса
квартала своей бессвязностью напоминали звуки строящегося оркестра - оркестра,
который будет пиликать весь день, да так и не сыграет ничего путного... И уже
вставали перед Петровичем те самые два проклятых вопроса, как вдруг сквозь
привычную городскую какофонию он расслышал нечто... нечто, заставившее его
встрепенуться. Это был призыв - волнующий, как пенье труб, бодрящий, как
барабанный бой. И призыв этот доносился со стороны Дворца культуры.
Дворец культуры начали строительством за много лет до рождения Петровича.
Грандиозное здание его было очень похоже на древнегреческий храм, так что не
исключено, что проектировался он в эпоху античности. Однако к тому времени,
когда ровесники его, древние храмы, пришли уже в упадок, Дворец культуры еще
только продолжали воздвигать. Много минуло архитектурных эпох; каждый следующий
этаж Дворца выкладывало новое поколение строителей, и чертежи, по которым они
работали, давно пожелтели, словно старые манускрипты. Поколение за поколением
трудились строители, но трудились с ленцой, понимая, что строят не для себя, а
на радость будущим поколениям. Вообще строительство было, так сказать,
вулканического типа, то есть, подобно вулкану, большую часть времени находилось
в спячке. В некоторые годы число кирпичей, уложенных в дворцовые стены, не
превышало количества выпавших или украденных. В эти летаргические годы
стройплощадка порастала густым бурьяном, а все огромное здание - с гулкими
пустыми залами, с бесконечными коридорами и многочисленными таинственными
"шхерами" - здание это переходило, по убеждению многих, под власть темных сил.
Здесь были такие закоулки, куда даже сторожа с берданками не хаживали в
одиночку. Мальчишки наведывались во Дворец в поисках острых ощущений и часто их
находили на свою голову. Выбор имелся богатый: свалиться откуда-нибудь, больно
ободравшись, или, став жертвой облавы, быть препровожденным за ухо домой, или,
наступив в темноте на спящего бомжа, обделаться с перепуга. Но страшнее всего
было, совсем заблудившись в дворцовых лабиринтах, угодить в какую-нибудь темную
бетонную западню. Случись такое, мальчишке ничего не останется, кроме как,
срывая голос, безнадежно звать на помощь, царапать ногтями бетон... и в итоге
умереть от истощения. А годы спустя кто-то найдет его иссохшие останки и
принесет родителям... Но все эти возможности предоставлялись мальчишкам в
летаргические годы, когда стройка спала. Сегодня же у Дворца культуры снова
зазвучали мужественные голоса дизельных двигателей, гром железа и звонкий
человеческий мат.
Для Петровича это была несомненная удача. Ноги сами понесли его на шум
строительства, так что ему приходилось даже сдерживать себя, чтобы не перейти на
неприличный поскок.
Чтобы хоть как-то отграничить мир уже сотворенный от хаоса созидания и пресечь
воровство, стройплощадка обнесена была высоким забором из досок. Сейчас ворота в
нем были раскрыты, но войти в них или выйти имел право далеко не всякий. Пыхтя и
мучаясь от тесноты, через ворота протискивались в обе стороны огромные
самосвалы; между ними ловко прошмыгивали люди в изгвазданных спецовках - новое
поколение строителей уже проторило маршрут до ближайшего гастронома. Петрович
понимал: сунувшись в ворота, он будет немедленно изобличен как посторонний и
выдворен без церемоний. Но он и не собирался идти через ворота, - по правую руку
от них, не далее тридцати метров, в заборе имелся лаз, слишком узкий для
самосвала, но вполне пригодный для худого мальчишеского тела.
Наверное, не бывает на свете такого дощатого забора, чтобы хоть одна доска в нем
не отставала. Прореха в заборе - это путь нелегала: в одну сторону это путь в
неизведанный мир, в обратную - путь к спасению. Помня об этом, Петрович,
просочившись на стройплощадку, счел за благо не удаляться от своего лаза, пока
хорошенько не осмотрится.
А картина, открывшаяся глазу, впечатляла. В пыли и выхлопном чаду ворочались,
кряхтели и взвизгивали машины. Там бульдозер клацал гусеницами, словно танк, -
то задирая нос, то кланяясь, он ползал, срезая верхний мозолисто-черствый слой
почвы. А там экскаватор, обливаясь черным масляным потом, рылся у земли в
животе, - он доставал ковшом и складывал в кучу ее бурые влажные потроха.
Экскаватор был так увлечен, что, казалось, рисковал свалиться в собственную яму.
К нему опасливо подползали задом неуклюжие, громоздкие самосвалы-КрАЗы.
Экскаватор щедро накладывал землю в подставленные кузова; КрАЗы вздрагивали и
приседали, принимая свои многотонные порции, а потом, рыча и тужась, в клубах
кто черного, кто голубого выхлопа отчаливали, освобождая место следующим.
Переваливаясь на просевших рессорах, просыпая через борта излишки земли и
выворачивая дыбом подстеленные бетонные плиты, КрАЗы с великим трудом выбирались
со стройплощадки. И уже с улицы слышно было, как они, став на прочный асфальт,
победно ревели и, будто сглатывая, раз за разом переключали скорости.
Но вот один из самосвалов, уже груженый, вместо того чтобы выехать за ворота,
вдруг остановился - прямо напротив Петровича. Водитель, ударив плечом свою
дверцу, открыл ее, спустил ноги на подножку и, недолго думая, спрыгнул с машины.
Ступив на землю, он потянулся, огляделся... и обнаружил Петровича, прижавшегося к
забору. Петрович приготовился дать деру, но водитель, повернувшись, шагнул к
переднему колесу КрАЗа и с видимым удовольствием стал справлять на него малую
нужду. Сделав дело, он передернул плечами и, даже не взглянув на Петровича,
подался куда-то в сторону рабочих бытовок.
Так Петрович остался с машиной один на один. Незаглушенный, КрАЗ, подрагивая,
бормотал что-то про себя и время от времени громко фыркал. Он был живой, и
Петровича неодолимо влекло к нему - как живого к живому. Просто нельзя было
удержаться от желания подобраться поближе к этому огромному существу, чтобы
ощутить в его теле могучую пульсацию дизельной жизни. Между топливным баком
КрАЗа и первым рядом задних колес, вздувшихся от непомерного груза, чернело
широкое дыхало выхлопной трубы, - Петрович приставил к трубе ладошку и ощутил
упругие толчки выхлопных газов. Рука быстро покрылась черными крапинами копоти;
Петрович отнял ее и понюхал: запах был кисловатый, острый, возбуждающе-приятный.
Водитель появился неожиданно. Он увидел Петровича, и во рту его задвигалась
папироса - эту папиросу он держал одними вытянутыми губами, что придавало его
лицу пугающее щучье выражение.
- Стой! - Водитель крикнул, потому что Петрович мгновенно порхнул к
спасительному лазу. - Стой, дурила, чего испугался?
Петрович оглянулся. Водитель не собирался его преследовать, - он стоял подле
самосвала и махал рукой:
- Иди сюда, не бойся!
Испуг сменился недоумением, недоумение обернулось надеждой, от которой у
Петровича закружилась голова...
Водитель улыбался:
- Давай, полезай в кабину.
Словно по щучьему веленью... Сердце Петровича чуть не выпрыгнуло из груди. Забыв
осторожность, он бросился к машине, но от волнения сорвался с подножки и чуть не
ударился об нее носом.
- Погоди, дай подсажу.
Водитель, ухватив под мышки, легко вознес Петровича на подножку, и тот проворно
взобрался на водительское место. Водитель засмеялся:
- Что, сам рулить собрался? А права у тебя имеются?
Петрович поглупел на радостях, - вцепившись в руль, он непонимающе смотрел на
водителя.
- Ну же, потеснись, дай дядьке сесть.
- Ага! - Петрович наконец догадался подвинуться.
Убранство кабины было под стать внешнему виду КрАЗа, и окраска здесь была такая
же, как снаружи, - зеленовато-бурая. Петя объяснял, что поезда и машины красят
таким цветом, чтобы они были незаметны с воздуха - тоже на случай прилета
вражеских бомбардировщиков.
Поместившись за рулем, водитель захлопнул дверь (она оказалась внутри
деревянная) и выплюнул в окно папиросу.
- Едем? - спросил он.
Петрович радостно кивнул.
- Добро... - Водитель перестал улыбаться и разом посерьезнел, принимаясь за
работу. Он с усилием выжал педаль сцепления и дослал скорость; правая нога его
решительно наступила на акселератор... и, меньше чем через секунду, мотор
отреагировал низким клокочущим ревом. Гул, нарастая, заполнил кабину, и тело
КРаЗа повело медленной судорогой. Мир качнулся в лобовом окне; чуть покосился
горизонт большого, как степь, капота. Случайный булыжник яблочной косточкой
стрельнул из-под колеса - поехали! Петровича кинуло на дверь, потом подбросило...
- Держись! - Водитель, налегая всем телом, энергично вращал баранку. - Сейчас на
дорогу выйдем.
Миновав ворота стройки, КрАЗ преодолел еще метров пятнадцать колдобин и с
клевком затормозил. Громко пискнули отпущенные пневмоклапаны. Впереди, под
обрывом капота, текла проезжая улица, - жирные троллейбусы, разноцветные
легковушки и всякая развозная городская мелочь двигались сплошным потоком слева
направо, словно лед и шуга по вскрывшейся реке. Никто даже не думал
притормозить, посторониться хотя бы из уважения, чтобы выпустить на дорогу
груженый КрАЗ. Петрович крутил головой и ерзал, теряя терпение; водитель же
напротив - спокойно закурил новую папиросу и опять стал похожим на щуку. Но вот
светофор перегородил улицу невидимой плотиной, и КрАЗ под собственный
восьмицилиндровый оркестр ступил наконец на асфальт. Дизель, уже не сдерживаясь,
взял сокрушительное крещендо, и шоссе поползло навстречу машине. Но какой узкой
показалась Петровичу проезжая часть! Дорога, набегая, словно падала сверху вниз
в какую-то яму, скрытую за обрывом капота.
Не сбавляя тяги, КрАЗ катился все быстрее. Время от времени водитель,
предварительно помешав рычагом в коробке передач, "втыкал" следующую скорость.
Но Петрович отвлекся от действий водителя, - высунувшись в окно, он подставил
лицо теплому ветру, все сильнее трепавшему его волосы. Он испытывал в эти минуты
необыкновенный подъем чувств, а попросту говоря, был счастлив, насколько может
быть счастлив человек. И никаких других желаний у него не было, кроме одного:
ехать так как можно дольше.
"Ехать бы так всю свою жизнь!" - подумал Петрович и тут же дал себе клятву
стать, когда вырастет, шофером. Приняв судьбоносное решение, он опять, но уже
как прилежный ученик стал наблюдать за работой водителя. О, тот был мастер
своего дела! Все члены водительского тела действовали автономно и в то же время
согласованно: губы сосали папиросу, ноги, обутые в складчатые кирзачи, жали
педали, толстопалые руки, двигаясь быстро и точно, управлялись одновременно с
большим эбонитовым штурвалом и пляшущим в полу рычагом коробки передач. И
огромный КрАЗ слушался водителя, как боевой слон своего погонщика.
Петрович понятия не имел, куда они едут, но водитель был взрослый человек, и к
тому же на работе, - разумеется, он хорошо знал свой маршрут. С ревом и чадом
пробежавшись по 2-й Продольной, КрАЗ притормозил и свернул на улицу поменьше; с
улицы поменьше он уже с трудом поворотил в тесный переулок и стал пробираться
между домами, окуривая палисадники сизым выхлопом. Близкие стены возвращали ушам
сдержанное бормотание мотора, лязг кузовных опор и рессорный скрип, так что
Петровичу каза
...Закладка в соц.сетях
