Жанр: Драма
Петрович
...сто, показалась вдруг
ненакрашенная, и хорошо, что зрителей у нее было немного. Однако наваждение
длилось недолго. Прозрачные древесные кроны, загораживавшие восток, испустили
вдруг нежное золотисто-зеленое сияние, небо над ними светло заголубело. Это
означало, что время пошло: там за лесом, с далекого степного космодрома
стартовало солнце.
И тут только дядя Валя спохватился:
- Давай-ка, брат, укладываться, - сказал он, - не то завтра от нас будет мало
толку.
Они на четвереньках вползли в брезентовое логово, натянули на себя кое-как
одеяло (одно на двоих) и... мгновенно уснули, не чувствуя боками неудобных кочек и
предоставив себя на завтрак заждавшимся комарам.
Не часто, но бывало, что душа Петровича, блуждая во сне, забиралась в такие
изначала, в такие проваливалась колодцы, где не было уже ничего - ни образов, ни
времени. Эти колодцы не напоят впечатлениями, и память не сохраняет таких
путешествий - разве смутную догадку, что был где-то далеко-далеко. А вынырнуть
из них нелегко: тянут колодцы, не отпускают...
Что-то навалилось на Петровича и давит, и надо бы проснуться, а сил недостает.
Дядя Валя что-то кричит, а чего кричит-то? Сам навалился и ругается... Нет, это не
дядя Валя навалился... но что тогда? Палатка перекосилась, бок ее подмят чем-то
тяжелым... Может быть, приехал самосвал и высыпал кучу песка? А вдруг он засыплет
палатку совсем? В панике Петрович пополз к выходу, и лишь ударившись лбом о
палку - тогда только проснулся окончательно.
Что случилось, что за кутерьма? Дядя Валя прыгал с хворостиной и орал, а на
песке, привалившись боком к палатке, лежала огромная бурая корова и жевала
полотенце. Корова только что прилегла и никак не хотела вставать; она лишь
косила на дядю Валю глазом и взмахивала рогатой головой. Петрович еще ни разу в
жизни не видел настоящей коровы. От страха он завизжал по-звериному и, схватив
какую-то палку, словно обезъяна-шимпанзе, швырнул ее в бедную буренку. Не
выдержав двойного натиска, корова рывком поднялась на задние ноги, потом на
передние и, обидчиво оглядываясь, торопливо пошла в кусты, унося в зубах
полотенце.
- Уф! - сказал дядя Валя. - Надо же... и полотенце сперла. А нагадила-то, смотри...
Он вытер лоб и улыбнулся:
- А ты молодец... палкой ее!
Сражение с коровой разбудило и развеселило обоих рыбаков. К тому же на одну из
донок попалась-таки здоровенная щука. Дядя Валя не стал вынимать из нее крючок,
а отрезал его вместе с леской и бросил щуку в траву. Петровичу он велел ее не
трогать, пока не уснет.
- Как это уснет? - не понял Петрович.
- Уснет - значит умрет, - пояснил дядя Валя.
Они искупались, позавтракали, поправили палатку. Проходя мимо щуки, Петрович
всякий раз пытался понять, уснула она или нет. Первое время в траве еще
слышались мощные удары ее хвоста, но потом рыба успокоилась. Прошло еще с
полчаса, пока Петрович отважился подойти ближе. Темное крапчатое тело щуки, ее
надменное рыло и открытый глаз - все было неподвижно. Уснула?.. Петрович
осторожно протянул руку и дотронулся пальцем до холодной морды - щука не
шевельнулась.
- Уснула! - крикнул он. - Дядя Валя, она усну... Ай-я-а!!! - Внезапно голос
Петровича сорвался на истошный вопль.
Это было как удар тока: щелк! и палец его был намертво зажат в зубастом капкане.
В щучьих гаснущих глазах читалось удовлетворение... Но уже спешил на выручку дядя
Валя. Ножом он разжал гадине челюсти и освободил товарища. Петрович подвывал и
трясся, но хотя палец его и кровил, ранка оказалась неопасной.
- Будешь знать! - Дядя Валя взял его палец в рот и облизал. - Ничего, до свадьбы
заживет.
До какой такой свадьбы? От недоумения Петрович перестал подвывать.
Так начался второй день рыбалки, ознаменовавшийся уже с утра волнующими
происшествиями.
К обеду они вытащили вторую щуку, а часов с трех стала меняться погода.
- Плохо дело, - сказал дядя Валя и показал рукой на север. - Смотри, что ползет.
И правда: Петрович увидел, что из-за далекой плотины ГЭС, похожей отсюда на
губную гармошку, белой, на глазах вспухавшей пеной на них шел и разливался,
охватывая горизонт, облачный фронт. Казалось, где-то в огромной кастрюле убежало
молоко. Облака росли и приближались удивительно быстро, при полном безветрии и
наступившей в воздухе какой-то ватной тишине. Скоро они показали свое темное
подбрюшье и перестали походить на пену; теперь они бугрились, играли туго и
зловеще, как мышцы какого-то огромного безголового чудовища. Природа спешно
готовилась к обороне: птицы покинули небо, насекомые попaдали в траву, деревья
будто крепче вцепились в землю корнями. Река потемнела водами, а песок на пляже,
напротив, сделался серым и словно побледнел. Тучи перевалили плотину; они
цеплялись лохматыми животами за краны-табуретки и оставляли на них клочья
шерсти, а потом и вовсе скрыли ГЭС в серой пелене.
Воздух пришел в движение - чудище ощупывало себе дорогу. Ветерки-разведчики
взъерошили Волгу, прошлись будто слепыми пальцами по древесным кронам, нашли
костровище и дунули в золу...
- Слышишь, Георгий, давай собирать манатки! Сейчас начнется...
Но запоздалая дяди-Валина команда потонула в грохоте вдруг ударившего настоящего
ветра. Землю встряхнуло, словно выбиваемый половик, и все, что было на ней
улежавшегося, - все взлетело на воздух. Песок и водяная пыль, древесный мусор,
сорванные листья... Откуда-то взявшаяся газета чайкой пронеслась перед изумленным
Петровичем, а вслед за ней проскакал по пляжу целый сухой куст. Дядя Валя не зря
беспокоился о "манатках": и одежда их, и одеяло, и скатерть-подстилка, как в
сказке о Мойдодыре, все сорвались с мест и понеслись со стоянки прочь,
вспархивая и перевертываясь. Задыхаясь от ветра, рыбаки заметались по берегу,
ловя одичавшие вещи и кидая их в палатку, которая сама билась и хлопала, пытаясь
освободиться от пут.
Песок скрипел на зубах, летел в глаза; босые ступни попадали на колючки. Но
Петрович ничего не чувствовал: в лихорадочном, каком-то удалом возбуждении он
бегом собирал пожитки, восполняя большой подвижностью свою бестолковость. Вдруг
краем глаза он заметил какой-то большой предмет, резво плывущий вдоль берега.
Это... это была их лодка! Кружась, будто вальсируя в припадке безумия, погоняемая
ветром, она мчалась вниз по течению с неестественной скоростью.
- Лодка!! - закричал Петрович.
- Что? - не расслышал за ветром дядя Валя.
- Лодка отвязалась!
Не дожидаясь ответа, Петрович вдоль берега кинулся за беглянкой.
Дядя Валя понял наконец, что происходит, но угнаться ни за лодкой, ни за
Петровичем ему было не под силу. Тяжело дыша и увязая в мокром песке, он ковылял
позади, а ветер трепал его седины.
Но Петрович, мелькая пятками, несся в прибое с быстротой кулика, и он настиг
беглянку. Лодку уже прилично отогнало от берега, но он, не раздумывая, бросился
за ней в воду, упал, чуть не захлебнулся, но все же ухватился за скользкий
резиновый борт. Не желая сдаваться, лодка извернулась, выскользнула из-под его
руки и, отскочив, попыталась опять улизнуть. В последнем броске, в котором он не
имел права промахнуться, Петрович поймал конец швартовой веревки, волочившейся
по воде. Теперь он держал лодку за хвост и готов был скорее утонуть, чем
отпустить свою добычу.
- Держи ее!! - донеслось с берега. - Я иду...
Прямо в одежде, взрывая воду животом, дядя Валя подоспел вовремя. Место, где
стоял Петрович, было слишком для него глубоко, и волны плескали ему в самое
лицо.
Не успели они вытащить лодку на берег, как на землю обрушился водопад. Река
вскипела, сделавшись вся разом седой под титаническим душем; все звуки поглотило
могучее шипение ливня. Словно кто-то вспорол тучам брюхо: вода валилась из них,
едва успевая в полете разделиться на капли. Они, капли, были такие крупные, что
удары их по темени отдавались во всей голове. Рыбаки укрылись от бомбежки под
перевернутой лодкой, потому что палатка была занята вещами. Дядя Валя раздел
Петровича и завернул его в одеяло, коловшее и щекотавшее обгоревшую на солнце
кожу.
Обустроив товарища, старик глотнул из своей фляжки, порылся в подмокших
папиросах, закурил.
- А что, - сказал он, щурясь от дыма, - с тобой, Георгий, можно идти в разведку.
Ливень продолжался не больше получаса и прекратился внезапно, будто в небесах
перекрыли вентиль. Несколько отставших капель вонзились в измокший побурелый
песок, и в природе наступило какое-то ошалелое затишье.
Дядя Валя посмотрел на часы и присвистнул:
- Ого! Пора нам собираться.
- Даже не обсохнем? - удивился Петрович.
- Некогда, брат. Не вернемся вовремя - Терещенко начнет психовать; подумает,
что-то случилось.
Укладывались второпях. Палатку дядя Валя не стал скатывать, а просто сложил - ее
еще предстояло сушить. Только двух пойманных щук он аккуратно связал мордами и,
сунув в полиэтиленовый пакет, определил в лодке поверх остальных вещей.
Скрипнули весла в резиновых ушах-уключинах, звонко ударилась о борт волжская
свеженапоенная волна, и осевшая под грузом лодка, словно стыдясь своего
недавнего безумства, пошла-пошла вперед короткими смиренными шажками. На юге
солнце прижигало хвосты отступающим тучам, впереди, на западе, туда-сюда пилили
небо городские зубы. После всего, что случилось, Петрович чувствовал уже
некоторое утомление. Дядя Валя греб молча, оглядывался часто; было заметно, что
и ему хотелось поскорее на тот берег.
Вдруг внимание Петровича привлекло странное шишковатое бревно, шедшее почему-то
против течения пересекающимся с ними курсом.
- Дядя Валя, смотри!
Старик обернулся, вгляделся... и стал выдергивать весло из уключины.
- Гони его! - крикнул он и ударил веслом по воде.
"Бревно" нырнуло, но тут же опять всплыло поблизости. Теперь оно шло прямо на
Петровича, и он увидел усатую морду, ноздри и немигающие глаза.
- Кто это? - вскричал он в ужасе.
- Осетр!.. Гони его, не то он лодку пропорет!
Дядя Валя бил веслом, пытаясь дотянуться до чудища, но ему было не с руки. Эта
рожа была не похожа на рыбью - она словно явилась из ночного кошмара. Однако
Петрович сумел себя пересилить; он нашарил в лодке котелок и, изготовившись,
двинул монстра что было сил - прямо по зеленой башке. Звук получился такой,
словно удар и впрямь пришелся по бревну. Осетр, шарахнувшись, ушел под воду, но
не глубоко, так что Петрович увидел, как проплывает под лодкой его огромное
зазубренное тело.
Опасность миновала, но Петрович никак не мог опомниться.
- Вот так осетр... - пробормотал он с дрожью в голосе. - Но почему же он сверху
плавает?
- Потому, - ответил дядя Валя, вставляя на место весло, - потому что солитер в
нем сидит.
- Солитер?
- Ну да, - кивнул дядя Валя. - Червяк такой. Живет у него внутри и газом живот
надувает.
И снова Петрович содрогнулся от омерзения: у этой твари еще и червяк в животе!
Сражение с осетром привело к тому, что их изрядно снесло течением. Как ни
трудился дядя Валя, лодка промахнула предполагаемое место высадки. Издалека еще
Петрович увидел красно-голубой "Москвич", катившийся по набережной им
наперехват. Наконец они с разбегу влетели на прибрежную отмель и остановились.
Попрыгав в замусоренную воду, путешественники ухватили свое плавсредство за нос
и дружно втащили на прибрежный песок, убитый недавним ливнем. На городском
берегу повсюду, где на боку, где кверху брюхом, лежали настоящие деревянные
длинноносые рыбачьи лодки. На фоне их резиновое измученное, сморщившееся за
сутки путешествия суденышко выглядело маленьким и жалким.
Терещенко, ухмыляясь, наблюдал за их высадкой с высоты набережной. Едва дядя
Валя оказался в пределах слышимости, одноногий помахал ему костылем и обругал за
опоздание. В ответ дядя Валя показал пакет со щуками:
- Зато смотри, каких мы китов поймали!
При виде "китов" Терещенко смягчился; он искоса осмотрел щук и пробурчал:
- Всего-то пару вытащил, а хвалится...
Четверть часа спустя "Москвич" уже дымил курсом к дому. Дядя Валя сидел,
развалясь на переднем сиденье, прихлебывал из своей фляжки и рассказывал
Терещенке об урагане и подвигах Петровича. Тот слушал, поглядывая на Петровича в
кабинное зеркальце. Когда дядя Валя замолчал, Терещенко переспросил строгим
голосом:
- Значит, говоришь - герой?
- Орел-пацан, - подтвердил, улыбаясь, дядя Валя. - Наш человек.
- Угу, - прогудел Терещенко, и усы его слегка раздвинулись. - Его и видать.
Неожиданно огромная ручища протянулась на заднее сиденье, нашарила там Петровича
и ласково потрепала по волосам:
- Стало быть, в Генриха пошел.
Того же дня вечером он сидел в домашней ванне и "отмокал", борясь с накатывающей
дремотой. Волжские стихии все еще шумели в его голове. Пережитые события и
увиденные картины набегали друг на друга, мешались и начинали подтаивать в
теплых дуновениях приближавшегося сна. А вода в эмалевых берегах была желтоватой
и привычно пахла хлоркой. Рядом на полке лежали игрушки, с которыми Петрович
обычно купался: два пластмассовых кораблика и деревянная рыба с резиновым
хвостом. Ему показалось странно, что сейчас его придут мыть и вытирать - как
маленького. Его, которому сам Терещенко пожал на прощанье руку... А впрочем, -
подумал он, - пусть моют, если хотят; оно даже и приятно...
В эту ночь Петрович спал необычайно крепко и проснулся поздно. Утром он с
похвальным аппетитом позавтракал и не мешкая отправился во двор. Сережку"мусорника"
он нашел за любимым его занятием: поджиганием в канавах тополиного
пуха. Увидев Петровича, Сережка оживился:
- Здорово, паря! А ты чего на улку не выходишь? Болел, что ли?
- Ничего я не болел... - Петрович усмехнулся. - Я на рыбалке был. С ночевкой.
- Ух ты! Везет... - Сережка завистливо вздохнул. И добавил: - Хорошо, когда батя
есть, не то что у меня...
Штаб
Дом, где располагалась парикмахерская, был самым заметным в районе. Причина
проста: выстроенный буквой "г", он имел в углу своем высокую башню с
прилепленными к ней украшениями-колонками. Зачем нужны были эти колонки, сказать
трудно, башня же предназначалась для высматривания в небе вражеских
бомбардировщиков - ведь дом был построен сразу после войны. Бомбардировщики, к
счастью, так и не прилетели, а башня получила прозвище "бабкин зуб" и осталась
торчать если не памятником, то приметой своей эпохи. Была от нее, впрочем, и
практическая польза: башню венчала большая антенна с двумя красными фонариками,
так что даже если один из них перегорал, другой все равно помогал горожанам в их
вечерней и ночной навигации.
Однако главным достоинством башни был, конечно, лифт. Катанием в лифте - только
этим обязательным аттракционом Генрих мог заманить Петровича в парикмахерскую.
Нехитрое чудо вознесения казалось Петровичу упоительным. Башенные этажи один за
другим плавно проваливались, пока подрагивающая кабина не доставляла их на самый
верх. Выйдя на застекленную площадку, Генрих с Петровичем подходили к окну.
Почему-то всякий раз они заставали на площадке задумчиво курящего мужчину. И
всякий раз Генрих считал нужным пояснить ему, будто извиняясь: "Вот, приехали
посмотреть..." И мужчина понимающе кивал. Вид из башенного окна захватывал дух и
не переставал изумлять. Генрих показывал: "Вон наш дом... Вон твоя школа... А там -
видишь? - парк, где ты гуляешь..." Оказывалось, что все дома, все знакомые
Петровичу места теснились на маленьком пятачке пространства, а дальше... дальше
другие дома паслись бесчисленными стадами, и заводские трубы завешивали дымом
совсем уже немыслимые дали. Масштабы города особенно впечатляли вечером, когда
его обметывало словно мельчайшей фосфорной сыпью. Светящихся точек было гораздо
больше, чем звезд на небе, причем не надо было задаваться вопросом, есть ли
жизнь в этом космосе. Петрович знал: разумная жизнь теплилась за каждым даже
едва различимым окошком.
Однажды Генрих, ткнув пальцем туда, где курящиеся трубы росли целыми пучками,
сообщил: там находится КБ, в котором работает Катя. Затем они перешли к другому
окну, и Генрих показал примерно, в каком районе живут дядя Валя с тетей Клавой
(там же где-то проживал и Терещенко с "Москвичом"). И тогда Петрович спросил
его:
- Генрих, а где сейчас живет Петя - ты можешь показать?
Лицо Генриха омрачилось.
- Нет, - ответил он, - отсюда не видно.
Что ж; даже у башни имелись непросматриваемые зоны. Например, было сложно
заглянуть отвесно вниз, чтобы увидеть, что делается у самого ее подножия.
Впрочем, башня, устремленная ввысь и вдаль, наверное, не слишком интересовалась
происходящим прямо под ней. Каменная пята ее не чувствовала щекотки от людского
копошения - и слава богу. Длинный сквозной подъезд ее был словно нора, прорытая
под корнями большого дерева. В подъезде этом пахло одеколонами и плавленым
сургучом, потому что в нем располагались парикмахерская и почтовое отделение.
Двери хлопали беспрерывно, лифт гудел и лязгал. Всякого входящего сюда Петрович
определял без труда. Если у человека было испуганное лицо, а над ушами щеткой
торчали волосы - значит, ему была дорога в парикмахерскую. Гражданин, озабоченно
шаривший по карманам в поисках квитанций, сворачивал, конечно, на почту.
Попадались и такие, кто просто пользовался проходным подъездом для сокращения
пути, но эти старались прошмыгнуть побыстрее - как будто опасались, что их здесь
поймают и постригут либо, опечатав сургучом, куда-нибудь отправят. Остриженные
граждане выходили похожие друг на друга, как близнецы; они ворочали шеями и еще
некоторое время восстанавливали ориентацию. Почтовые клиенты, напротив, в дверях
отделения не мешкали, а сразу торопились к выходу, прижимая к себе полученные
пакеты и посылки.
Во дворе дома с башней всегда было оживленно. На широкую асфальтированную
площадку часто заезжали фургоны синего цвета. Тогда в полуподвальном окне почты
раскрывались железные ставни; оттуда высовывался длинный язык транспортера и
сплевывал в фургоны очередные порции посылочных ящиков. В шумном, беспокойном
дворе не встретить было старых с малыми, зато здесь регулярно собирались
мальчишки из соседних дворов и даже кварталов. По неписаному установлению двор
этот считался ничьим, как бы нейтральной территорией, где все могли играть и
общаться, не вступая в пограничные конфликты. Однако нельзя сказать, что здесь
царило вечное "водяное перемирие"; нет - именно тут составлялись заговоры и
партии, тут именно планировались боевые действия, без которых невозможна жизнь
городского мальчишеского сообщества-совражества.
Сообщество это с год уже как пополнило свои ряды Петровичем, однако он был еще
слишком мал и небоек, чтобы играть в нем заметную роль. Вместе с другими
"щеглами" он лишь принимал подсобное участие в затеях дворовых предводителей.
Хотя Петрович в то лето и закалился телом, но кулаки его были пока недостаточно
тверды, а ноги недостаточно быстры - поэтому синяки и разнообразные царапины
сделались его постоянным украшением.
И все-таки не в одних сражениях коротали мальчишки свой бесконечный досуг.
Часто, оставив в стороне вооруженную политику, предавались они вполне мирным
состязаниям, из которых многие, однако, напоминали воинские учения. Такой была
известная игра в "казаки-разбойники", длившаяся по целому дню, а иногда и по
нескольким дням кряду. Команда "казаков" ловила "разбойников" в подвалах домов и
на чердаках, в подъездах и на улицах; она устраивала засады и облавы - словом,
изощрялась в полицейском искусстве. "Разбойники" спасались бегством или
прятались как могли, чтобы остаться в игре - ибо она кончалась с последним
пойманным "разбойником". Петровичу в этой игре (как и в любой другой) нравилось
то, что здесь все было понарошку, потому что враждовать взаправду он не любил.
Глядя на квартал с высоты "бабкина зуба", нельзя было не отметить правильной
регулярности в расстановке домов, в разбивке тополиных насаждений и прокладке
пешеходных тротуаров. Очевидно, отцы-архитекторы так и смотрели на будущий район
- с высоты полета птицы (или бомбардировщика). Но стоило Петровичу спуститься
вниз, как регулярность рассыпалась. Квартал превращался в сложный лабиринт едва
заметных дорожек, лазов, потайных укрытий и, как говорили мальчишки, "шхер".
Асфальтовые тротуары проложены были для взрослых, которые ходили по ним, что
называется, "фарами вперед", ничего не примечая вокруг. Им, взрослым, ни к чему
было примечать ни подвальные окна, открытые по дворничьему недосмотру, ни
прорехи в строительных заборах. Только пацаны и местные кошки умели проникать в
тайный мир квартала, не предусмотренный никакими архитекторами, - мир немного
опасный и часто неблаговонный, но суливший всевозможные приключения.
И в этом-то скрытом мирке время от времени происходили скрытые невсамделишные
мировые войны под названием "казаки-разбойники". Напрасно матери выкликали своих
питомцев к обеду и ужину - сыны их, будь то охотники или жертвы, крались или
сидели, затаившись в подвалах, - испачканные в известке, задыхающиеся в кошачьих
и канализационных миазмах. И кто же выдаст себя и товарищей, откликнувшись на
мамин зов! Кто окажется таким подлецом, что соблазнится тарелкой супа... Их и не
было, подлецов.
Каждый подвал каждого дома, задуманный некогда как бомбоубежище, был велик,
словно город. Чердаки, набитые голубями, тоже были обширны, но имели мало
выходов и могли стать западней. Строящееся здание Дворца культуры - это была
целая малоизведанная планета; там можно было так спрятаться, что сам себя потом
не найдешь. Правда, планету эту населяли опасные существа - сердитые
строительные рабочие; они без разбору ловили и "разбойников" и "казаков"; пальцы
у рабочих были очень жесткие, а уши не казенные ни у кого.
Или в силу своей природной неагрессивности, или из любви к острым ощущениям, но
Петрович предпочитал в этой игре роль "разбойника". И к чести его сказать, он
здорово преуспел в умении прятаться или уходить от погони. Команды обычно
подбирались случайным образом, но Петрович всегда действовал в паре с Сережкой"мусорником";
его смекалка удачно сочеталась с сережкиным знанием местности.
Прочих "разбойников" вылавливали довольно быстро, но не эту пару. Бывали даже
случаи, когда преследователи выдыхались и, махнув рукой, прекращали игру, а
Петрович с Сережкой, не зная об этом, скрывались еще несколько дней. Напарники
изведали квартал, как никто другой; все было взято ими на заметку: и дома
коридорного типа, и служебные выходы магазинов, и даже тоннель городской
канализации, кишевший крысами. И, конечно, проходной подъезд "бабкина зуба",
хотя в нем-то они однажды чуть было не попались.
Вечная наша показуха! - так говорил Генрих... Кто бы мог предположить, что дом с
башней вздумают красить с внешней стороны и что по такому случаю выход из него
на улицу заколотят? Трое "разбойников" - Петрович, Сережка и еще один мальчишка
из их дома, Вовка-"ирокез", забежав в подъезд, сделавшийся непроходным,
оказались в ловушке. Преследователи шли по пятам, а бежать было некуда: ни
парикмахерская, ни почта служебных выходов не имели. Подняться на башню? Но
дошлые "казаки" непременно бы ее проверили. "Разбойники" заметались. У Петровича
даже мелькнула отчаянная мысль: не рвануть ли им всем троим стричься - авось
враги не заглянут в зал; но ни у кого из троих, конечно же, не было денег.
И тогда они решили кинуть жребий: кому-то надо было пожертвовать собой, выбежав
из подъезда и уведя погоню за собой. Сережка уже достал спички... как вдруг
Петрович воскликнул:
- Смотрите!
- Что?.. Где?..
Две головы повернулись туда, куда указывал его палец. Там, на лестничном марше,
ведущем наверх, сидел толстый заспанный серый кот. Кот этот только что на глазах
у Петровича выбрался из широкой щели между шахтой лифта и лестницей.
"Разбойники" поняли: это мог быть путь к спасению.
- Ныряем! - крикнул Петрович и первым бросился к шахте.
- А пролезем? - засомневался Ирокез.
Сережка-"мусорник" обругал его за трусость. Подавая пример, он перевалился худым
телом через перила и ловко скользнул вниз.
- Робя, айда сюда! - послышался его голос из-под лестницы.
На их счастье среди взрослых в подъезде не оказалось никого, кто был бы "при
исполнении". Благополучно спустившись, троица оказалась в темном, но сухом
помещении - слишком сухом и слишком чистом для обыкновенного подвала.
- Ништяк зашхерились... - Сережка огляделся. - А я и не знал про это место.
Переведя дух, приятели поняли, что совершили географическое открытие. Когда
глаза их привыкли к потемкам, они занялись подробными исследованиями. Неглубокое
подземелье, в которое они попали, было отстойником для лифта, где он мог прилечь
и отдохнуть от своей висячей жизни. Отсюда вели две железных двери: одна,
запертая, наверх в подъезд, а вторая... куда вела вторая дверь, было непонятно,
покуда мальчики ее не отворили. А когда отворили, глазам их предстало помещение,
сумрачно освещенное через подвальное оконце. Помещение было оштукатурено и
выглядело пугающе обжитым: посередине его стоял конторский стол со стулом, а у
стены располагался драный диван. Петрович вспомнил сказку про девочку,
забравшуюся в медвежий дом; ему представилось, что сейчас сюда войдут хозяева, и
непрошеным гостям достанется на орехи. Однако при ближайшем рассмотрении стало
понятно, что в помещении уже давным-давно никто не бывал; все - и стол, и диван,
и оконце - покрывал толстый слой пыли.
Это был тот редкий случай, когда восторжествовала книжная истина: судьба
награждает тех, кто не сдается в трудную минуту и борется до последнего. И
первое, что решили награжденные, - ни с кем своей наградой не делиться.
- Пусть это место будет наш штаб, - предложил Петрович.
Приятели согласились. Только Сережка, больше любивший улицу и простор,
поинтересовался: что, мол, они будут делать в этом своем штабе.
С ответом Петрович нашелся не сразу.
- Что - что?.. - Он посмотрел на стол: - Например, мы можем тут есть.
Сережка крутнул головой:
- Скажешь тоже! Тут еще хуже, чем дома.
- Ну, тогда... - Петрович задумался.
- Тогда здесь можно курить! - неожиданно выпалил Вовка-"ирокез".
- Курить
...Закладка в соц.сетях
