Жанр: Драма
Люди с чистой совестью
...бной повозке пешим ходом.
Семен Васильевич, глядя на них, ухмыльнулся:
- А ведь верно говорят: казака к месту битвы всегда тянет...
- Ага, ага, - поддакнул Бережной, - влечет неведомая сила...
Его звали в отряде "капитан Бережной", хотя никто никогда не видел
его ни в военном костюме, ни со знаками капитанского различия. Ходил
он, как правило, в вышитой сорочке и штатском пиджаке. В последнее
время носил какой-то удивительно ловко сидевший на нем полувоенный
мундир: не то канадский, не то английский, не то чешский.
- Ага, ага. Верно, товарищ комиссар! Вот и я, Иван Иванович
Бережной, сын собственных родителей, думал, что только одного меня
воспоминания тревожат. Приотстал чуток, сел на межу и призадумался:
все знакомые места кругом. Оглянулся - ан не одного меня этот зуд
свербит. Все тут как тут. Собрались? - и Бережной, загибая пальцы нa
руке, громко, как на перекличке, вызывал: - Петр Леонтьевич Кульбака?
Есть?
- Есть! - раздался в темноте высокий тенор Кульбаки, так не идущий
к его большой грузной фигуре.
- Федот Данилович! Где ты там? - окликнул Бережной комбата три
Матющенко.
- А де ж мени деваться? - отвечал невысокий человек в брезентовом
плаще с капюшоном. - Ось туточки я!
Бережной, заглядывая под надвинутые шапки, осматривал вторую
группу. Немного поодаль ехали политработники: комиссар Матющенки -
Фесенко; Кульбаки - Шульга; политрук Карпенки - Руденко.
- Ого, тут и комиссары! И батальонные "боги разведки"!
- Ну, хватит, хватит, капитан, - остановил расходившегося Бережного
Ковпак. - Про що толковать будем, командиры?
- Да так... просто! Вспоминается "Сарнский крест"... - отвечал за
всех Федот Данилович.
В декабре прошлого года одновременным взрывом пяти мостов мы вывели
из строя как раз в этих местах Сарнский железнодорожный узел.
Участники этой сложной по замыслу, хорошо удавшейся в исполнении
операции и окружали сейчас повозку своего командира. Воспоминания о
"Сарнском кресте" были особенно дороги этим людям. Операция проходила
на пяти оторванных друг от друга самостоятельных участках, и каждый из
ее исполнителей на три дня чувствовал себя "главкомом". Именно в этом
деле выдвинулись и стали известны всему соединению, да и за пределами
его, некоторые партизанские командиры.
И сейчас их привел к тачанке командира один из немаловажных
компонентов военного дела - азарт. Я видел - это очень хорошо понимают
Руднев и Базыма. А уже о Ковпаке и говорить нечего. Он умел иногда сам
так зажигаться в бою, что и нам, людям помоложе, становилось
страшновато... и завидно.
Я исподтишка взглянул на Ковпака. Накинув на плечи шубу, укутав
ноги, он задумался, но чутко прислушивался к разговору командиров.
"Нужно, чтобы войсками перед большим делом овладевал азарт... Но
как самому не поддаться этому чувству? Как обуздать его вовремя? Как
нацелить в нужную точку?" - думал я, подходя к тачанке комиссара.
Семен Васильевич лежал на спине в своей любимой позе, подложив обе
ладони под голову. Я тихо поделился с ним своими мыслями. Глядя в
звездное небо, комиссар одобрительно улыбнулся.
- Да. Когда повоевавшие достаточно люди после передышки вновь
слышат музыку боя, ими овладевает азарт. И знаешь, в этом нет ничего
плохого. - Он сел, свесив ноги с тачанки. - А если во главе их
толковые командиры, тогда войска выигрывают бой. Но это азарт
солдатский, как говорят, тактический. Местный, частный и временный.
Надо уметь оседлать это солдатское чувство, - но это уже качество
командира.
- Наверное, есть азарт и большего масштаба?
Комиссар легко спрыгнул на землю.
- Обязательно есть. Хотя нащупать его неизмеримо труднее. А
управлять им - и подавно. Дорогой мой! Он не в пафосе уничтожения, он
- в мирной жизни, в пафосе созидания. И как раз это - главное.
Колонна с тихим шорохом подтягивалась с переезда и затихала за
стоявшей на месте повозкой Ковпака. Теперь я понял: Руднев и Ковпак
добиваются большего. Чутко прислушиваясь к звукам позади нас, комиссар
продолжал:
- Нужно закрепить в солдате сознание своего превосходства над
врагом.
- А у нас?
- И у нас тоже. Нужно, чтобы партизанами овладевал оперативный -
рассчитанный на весь рейд - азарт! Он должен быть не просто солдатской
лихостью, - это и до нас умели. Нет. Он должен быть страстью и
любовью, стремлением осознанным.
- Сознательный азарт?
- Ну да, конечно же! Без сознательности, без понимания
превосходства наших идей этот голый солдатский азарт - только пустая
авантюра. Азарт, задор, рвение солдатское, основанные на
большевистской сознательности, - это удар по врагу в полную силу. И
сердцем и умом. Понятно?
- У фронтовиков это, вероятно, называется "развитие успеха"?
- Да. Только там успех развивают другие, свежие, только что
двинутые в бой войска. Многие из тех, которые вырвали этот успех из
цепких лап врага, уже лежат в земле.
- Ого. Значит, нашему брату в этом смысле легче? Развивают успех и
пользуются его плодами те же, что и берут его с боя.
- Это как сказать... А в общем - верно.
- А если не взял?..
- Чего?
- Не развил успеха? Не взял верх над противником?
- А-а... Не взял - пеняй на себя. Лежи без успеха!
И комиссар, лихо сдвинув фуражку на затылок, быстро зашагал к
"разведбогам".
И я подумал о той силе, без которой, несмотря на все его личное
обаяние, Рудневу одному никогда не удалось бы так гибко и чутко
помогать Ковпаку в его боевых делах.
Горячо сказанное слово о большевистской сознательности и
организованности не было для комиссара только словом. Внутренней своей
убежденностью он делал его живым и действенным.
Комиссары батальонов, политруки рот и парторги, опиравшиеся на
коммунистов и комсомольцев, на ротные организации большевиков, - вот в
чем была сила отряда. А комиссар только был старшим и по стажу, и по
опыту революционной борьбы коммунистом.
Я вспомнил рассказ комиссара о первых его шагах в революционном
движении.
Юношеские годы у него были связаны с Ленинградом. Подростком, в
начале первой мировой войны он приехал из Путивля в Питер на
заработки. Первая работа его - он был посыльным на Русско-Балтийском
заводе. Жил он у земляка Тверитинова. А Тверитинов был
большевик-подпольщик.
- Поступил я на должность "куда пошлют". Была она удобной и для
Тверитинова, - рассказывал как-то Руднев.
Будучи организатором подполья в одном из рабочих районов,
Тверитинов разъяснял подростку Семену Рудневу смысл и задачи
революционной борьбы.
Вручая ему впервые пачку маленьких бумажек, вкусно и остро пахнущих
краской, Тверитинов сказал, ласково ероша черные вихры мальчугана:
- Раздувай пожар революции, Сеня!
Вначале осторожно и медленно подросток разбрасывал листовки в
глухих местах. В следующий раз Тверитинов посоветовал ему заглянуть в
хлебные очереди. Через несколько дней Сеня смело ходил по очередям. Он
незаметно ронял листовки на тротуары, совал в кошелки, а то и просто
давал в руки бедно одетым женщинам.
В 1917 году Семен Руднев был уже красногвардейцем.
- Я охранял Ленина на Финляндском вокзале, - сказал он, когда давал
мне рекомендацию в партию.
Начиная с 1917 года вся жизнь нашего комиссара была связана с
партией.
Воспитанию молодых коммунистов в партизанском отряде он отдавал
всего себя. Партийная работа велась не только на собраниях. Там
подводились итоги и намечались новые вопросы. А главная работа с
людьми - на марше, в бою и особенно на лагерных стоянках.
С одним потолкует - разбирая замок пулемета - о колхозной жизни и
севообороте; с другим - о строительстве железной дороги; с третьим - о
морских путешествиях. Но о чем ни шел бы разговор - большевистская
организованность, сознание нашей правды, уверенность в победе над
фашизмом, - у каждого становились после разговора с Рудневым глазной
задачей.
Вот и сейчас. "Чего я там загнул ему насчет азарта? - подумал я,
глядя вслед комиссару. - А он куда повернул все это? Запомним..."
Я подошел к "разведбогам".
Вокруг капитана Бережного толпились: Шумейко - "бог" второго
батальона, Швайка - третьего, Черемушкин, Мычко, Берсенев -
четвертого. Разговор, вспыхнувший от оброненной искры воспоминаний,
разгорелся большим костром.
Увлекаясь собственным рассказом, разглагольствовал Кульбака.
С тачанки донесся голос Ковпака:
- Ну, понеслы, хлопцы. Ну, що ты брешешь, Кульбака? Ну, сам
подумай.
- А мы думали, вы спите, товарищ командир, - подлил масла в огонь
Бережной.
- Та дремаю. Але на брехню у мене ухо чуткое... Ох, брешешь же,
Кульбака. Не подорвал же ты сразу моста. Скислы твои хлопцы.
- Так то ж попервах скислы, товарищ командир Герой Советского
Союза, - оправдывался Кульбака. - А потом так рванули, що от моста
один железный лом остався. Та и тот через речку позакидало. А по всей
округе на пять километров вси стекла повылетали.
Ковпак повернулся лицом к нам.
- Знову збрехнув на километрах? Це вин двенадцатую военную заповедь
вывчив добре, хлопцы.
- А що она говорыть? - в тон спросил капитан Бережной.
- Нигде так не брешуть, як на охоте и на войне.
Хохот командиров заглушил его слова. Много таких заповедей слыхали
они от Ковпака. Но все знали - самая главная была одиннадцатая: "Не
зевай!"
Комиссар послал вперед дежурного задержать голову колонны. Пехоте
требовался привал.
У остановившегося обоза образовались группки вокруг рассказчиков.
- Это что? - страстно уговаривал "богов" черный, скуластый, похожий
на цыгана, агроном Шумейко. - Мост на Тетереве разведывать - это
пустяк. А вот месяца два тому назад был со мной случай.
- Это на Днепре, что ли? - подошел к ним Бережной.
- Ага. Я там стратегическую разведку вел. Я ж со своим взводом под
самый Чернигов ходил.
- Это верно. Що верно, то верно. Под Чернигов ходил, - как бы
дирижируя воспоминаниями, поддакнул Бережной. - Ни одного слова
неправды, а по-нашему, по-простому - брехни пока что нет. Нема брехни
- и точка. Прошу продолжать дальше, товарищ разведывательный бог
второго батальона.
- До Чернигова мы малость не дошли, - продолжал Шумейко.
- Тоже верно, - поспешил вставить Бережной.
- Агентуру я, правда, в город посылал. Как раз базарный день был.
Поэтому и агентуры много было.
Бережной уже тише комментировал:
- Есть. Товарищ агроном на эту самую стежку начал поворачивать. Это
же просто бабы на базар ехали. А он говорит - агентура...
- Дело тут не в названии. Факт остается фактом: сведения о
Чернигове я имел точные.
- Очень может быть, - поддакнул Бережной.
- Ну, не в Чернигове тут дело. Возвращаемся назад. К Днепру
подошли. А там на железной дороге мост через Днепр еще в сорок первом
саперами сорванный. Лодок хотел я пошукать - переправляться через
Днипро. Чуем - вдали паровозный гудок! Что за чертовщина, думаю, куда
ж поезд идет? Тут мост подорванный. А эшелончик небольшой к нему
чмыхает. Или немцы сами на паровозе были, или машинист с другой дороги
профиля пути не знает, ну и дует напропалую. Ну, раз поезд гудит, мы
бегом на насыпь. И так в километре от моста залегли на повороте.
Смотрю в бинокль. Вижу - так себе поездишко, неважный. Всего шесть
вагонов, а в вагонах - немцы. И на паровозе тоже. Подпустили мы его
вплотную и резанули изо всех автоматов. Из ручника тоже ударили. На
близком расстоянии били, паровоз успел проскочить неповрежденным. А
вагонам крепко досталось. Из восемнадцати автоматов каждый по полному
диску выпустил. Гвалт стоял у них невообразимый. Кое-кто даже успел на
насыпь выброситься. Катятся они по насыпи вниз, а мы на выбор бьем,
одиночными. А поезд-то тревожные гудки дает и все ход прибавляет. А
впереди моста-то ведь нет! Неужто, думаю, фрицы об этом не знают? Как
мелькнула у меня эта мысль...
- Это у него сейчас эта мысль мелькнула. Ей-богу, братцы, - успел
шепнуть Бережной.
- Молчи, не перебивай. Если брешет, так складно. А может быть, и в
самом деле. Все может быть, - недовольно сказал Матющенко, страстно
любивший всякие рассказы.
- Ладно, - согласился Бережной. - Ну, и мелькнула у тебя мысль...
Шумейко немного обиженно продолжал:
- Так рассказывать интересу нету... - и торопясь, чтобы опять не
перебили: - Выскочил я на насыпь: "За мной, хлопцы!" Бежим мы вслед
поезду. Бежим, бежим. Видим, впереди ни поезда, ни вагонов. Как сквозь
землю провалились. Пока до конца насыпи добежали, одни только круги по
воде. Все шесть вагонов и паровоз вниз пошли. А через минуту взрыв
котла у них получился, что ли, но сильно вода замутилась. Потом рыба
оглушенная выплывать стала.
- Эх, жаль, не было у тебя фотоаппарата снять его в момент полета,
- сказал Швайка, подталкивая локтем Бережного.
- Так нам не до того было, - не поняв насмешки, ответил Шумейко. -
Тоже надо понимать. Мы тоже дрейфили малость!
- Вот это верно. Вот тут товарищ чистую правду говорит, - не
утерпел Бережной.
Одобренный похвалой, Шумейко продолжал:
- Был тогда у меня во взводе Андрей Хохол. Тот, що пожрать любил.
Подбежал Андрей к обрыву и стал со мной рядом. Постоял, постоял. "Эх,
- говорит, - забрали немцы всю консерву с собой на дно Днепра. Ничего
не оставили, сволочи!" Большой был любитель покушать. И особенно
консервы всякие уважал, паштеты и рыбные всякие деликатесы из
Голландии. Он все их марки изучал. Очень "консерву" любил покойный...
Шумейко окончил свой рассказ.
У многих зачесались языки. Но по колонне прошумела команда. Кряхтя,
разминая ноги, люди вставали. Вскоре послышался приглушенный травой и
песком шорох колес.
Командиры стали расходиться по своим местам.
С хвоста, обгоняя колонны, проскакали Базыма и тройка связных. Все
знали: если начштаба покинул переезд, - значит форсирование закончено
благополучно.
Базыма весело крикнул:
- Заслоны подшибли два эшелончика! Уточняй! Кажется, один -
эрзац-бронепоезд!
Добив эшелон с немецким подкреплением, заслоны пристроились в хвост
колонны.
Не спеша мы двинулись на юг.
Садясь на коня, я услыхал, как Руднев сказал Ковпаку:
- Сидор Артемьевич, если обстановка не усложнится - думаю завтра по
ротам провести открытые партсобрания.
- Добре, Семен Васильевич! Первый бой, он все недостатки и прорехи
выявит. Пускай народ их на прицел возьмет. И растяп, разгильдяев треба
пропесочить. А заодно и тех, что дюже носы задирают. Не по нутру мени
эти их разговорчики про прошлые дела. Хай бильше думають не про ти
мосты, що нами колысь подорвани, а про ти - по яким ище и по сей день
фашисты на фронт едуть. Хай про це коммунисты народу растолкують.
- Я думаю так: о задачах рейда и обязанностях партизана, - сказал
Руднев.
- Добре. Давай директиву.
Ускакав вперед к разведке, я все думал о нашем ночном разговоре с
комиссаром. И когда на другой день проходили партсобрания, - на одном
из них влетело и Ленкину за беспечность на переезде (и откуда только
комиссар узнал об этом?) - я думал: вот уже Ковпак, Руднев, Шульга,
Фесенко, да и все мы вместе накладываем взаимной критикой и
самокритикой на партизанскую вольницу суровую узду сознательной
дисциплины великой организации коммунистов.
На собрании парторганизации 1-го батальона (Путивльского
партизанского отряда) обсуждалось и мое заявление. Меня приняли в
кандидаты партии.
4
Места эти были отрезаны от партизанских районов железной дорогой.
Полное безвластие царило тут. В селах можно было встретить и немцев, и
полицаев. Заглядывали сюда и советские партизаны. Но партизаны
действовали здесь еще только отдельными группами. Часто наведывались
подрывники. Проскочив из партизанского края через железную дорогу для
выполнения диверсионных заданий, они задерживались на день-два.
Выполнив свою задачу, они устремлялись на север, в партизанский край,
поближе к аэродрому. Но все они - и мелкие и крупные - действовали
очень осторожно. Опасность столкновения с противником здесь была
неизмеримо больше, чем на севере. Мы знали, что южнее находится
отпочковавшийся от Сабурова отряд под командованием Шитова. Знали, что
южнее, в районе Шепетовки, есть еще передовые аванпосты партизанского
края. Но все эти друзья были впереди.
Южнее железной дороги Сарны - Коростень леса снова зеленой толпой
обступили два южных притока Припяти - Горынь и Случь.
Ковпак решил отойти подальше от железной дороги и там дать
передышку людям и коням. После привала двинулись снова. Шли весь день
по извилистым лесным дорогам, ничуть не опасаясь немецкой авиации.
Этот суточный рывок послужил для отряда разминкой и проверкой
слаженности отдельных звеньев. Теперь нужна была стоянка, во время
которой в подразделениях исправят выявившиеся на большом марше
недостатки. Ковпак и Руднев решили дать на это тридцать шесть часов.
Вызвав к себе помначштаба по оперативной части Васю Войцеховича,
Ковпак поучал его:
- Всего на двадцать километров разработай маршрут. Поняв?
- Понятно, товарищ командир Герой Советского Союза!
- Нам сейчас не так на врага надо оглядаться, как на физическую
нагрузку хлопцив. И коней. Поняв? А полицайчики эти - чепуха. У меня
зараз одна забота... Довгенько мы простояли в этих припятьских лесах и
болотах. Надо, щоб люди втянулись в темп похода.
Руднев подмигнул Базыме. Базыма улыбнулся, тихонько ответив
комиссару любимым словцом Кольки Мудрого:
- Морокует командир.
А Ковпак увлекся рассуждениями о рейдовой тактике:
- Рассчитать силы тысячи людей, восьмисот коней. На учете все, все
в уме иметь. Беречь. Расходовать экономно, с толком. Поняв? Это, брат,
рейдовая партизанская тактика. Поняв?
Существовала еще одна причина, заставившая сделать небольшой
переход: движение наше шло по "нейтральной" территории. Мы
продвигались, прощупывая все дороги и перелески. Пауза нужна была и
для разведки, шнырявшей вокруг. В районных центрах Городница,
Костополь стояли гарнизоны немцев по триста - четыреста человек, но
они боялись высунуть нос из города. Окопавшись, немцы держались там,
как на островах среди бушующего вокруг моря. Связь поддерживали только
по радио. Телефонные провода давно были перерезаны и даже столбы
выкорчеваны. Командиры немецких гарнизонов для докладов летали на
самолетах связи. Подброска боеприпасов и питания совершалась так:
обозы или машины ползли по большаку в сопровождении по крайней мере
батальона немецких солдат; цепи прочесывали дорогу, следом шел обоз, а
позади обоза еще охрана. И все же добрая половина немецкого добра
попадала в руки партизан.
Кроме, немцев и полицаев здесь же бродили два или три польских
отряда: войско с неясными целями.
К советским партизанам они относились нейтрально. Лояльность их
была вызвана главным образом уважением к нашему оружию.
В район стоянки небольшого польского отряда и наметил маршрут Вася
Войцехович. Это была та самая Старая Гута, в которой весной бесследно
исчезли наши разведчики во главе с Гомозовым.
Батальоны стали лагерем в километре от Старой Гуты. У меня были
дела в этом селе, и я поместился в крайней хате. Через несколько часов
я дознался, что случилось с разведкой, бесследно исчезнувшей пять
месяцев назад. Офицера из Люблина, попавшего в эти края через Лондон и
известного нам под псевдонимом Вуйко, здесь уже не было. Он
благоразумно скрылся, пронюхав о приближении Ковпака.
- Пошел на запад, проше пана, - говорили мне жители Старой Гуты.
Я уже знал, что наш разведчик Гомозов погиб от предательской пули
этого лондонского вояки.
Знал и о том, что в селе есть националистская организация, но знал
также и о том, что здесь действуют поляки-комсомольцы. Возглавлял
националистов ксендз пан Адам. Зайдя к нему, я спросил без обиняков,
не желает ли он собрать народ поговорить с нами. Ксендз охотно
согласился. По его приглашению Ковпак и Руднев на следующий день
приехали в Старую Гуту. Было воскресенье. Звонили колокола.
Кинооператор Вакар, прилетевший к нам в отряд перед самым началом
рейда, торжествовал. До сих пор все дела в отряде совершались ночью, а
днем люди спали.
- Не могу же я снимать только спящих людей! Получится такой фильм,
знаете... что всю войну вы проспали.
А сейчас, среди бела дня, в красивом селе, торжественный обед у
ксендза, митинг, на котором выступят два генерала.
- Это настоящие кадры... Партизанская экзотика! - потирал руки
Борис Вакар.
Действительно, все было так, словно кто специально готовил кадры
для кинофильма. И обед, и митинг, и речи двух советских генералов -
Ковпака и Руднева. Они призывали польское население с оружием в руках
подняться против немецких оккупантов. Митинг заключил своей речью
ксендз Адам.
Как он понял генеральские выступления, я не знаю. Но наше
пребывание здесь ксендз трактовал очень оригинально.
Жалею, что не записал тогда эту проповедь дословно.
Я много читал об иезуитах, но никогда не думал, что книжное
знакомство с ними по романам Дюма и Сенкевича может мне пригодиться.
Да еще на войне.
В длинной сутане, с бритой головой, с немецким парабеллумом в
кобуре, висящим под сутаной, ксендз говорил о своей дружбе к
"советским панам", называл исторической нашу встречу, призывал народ
свято хранить реликвии этой встречи. Стол на четырех колышках, вбитых
в лесу, за которым обедал "пан Ковпак", он объявил святыней.
Действительно, вернувшись в эти места поздней осенью, мы узнали, что
стол сохранился. Если бы вкопан был он не в дремучем лесу, а
где-нибудь у перекрестка дорог, то наверняка у стола уже стояла бы
мадонна и держала в руках кружку для монет. В конце речи, хорошо
помню, ксендз пан Адам закатил глаза к небу:
- Hex паны колпаки идут и бьют германа! А мы будем возносить
молитвы пану Езусу и дожидать того божьего дня, когда армия польская
придет и освободит эти земли Речи Посполитой от врагов...
Я перевожу взгляд на своих.
Ковпак с интересом слушает проповедь ксендза. Глаза генерала
блестят. Две-три паненки из шляхты в лицемерном усердии взирают на
воздетые руки ксендза, закатывают глазки к небу. В паузах они игриво
скользят взглядами по блестящим погонам. Ковпак косит глаза на Руднева
и пощипывает бородку. По ухмылке Ковпака вижу: дед не доверяет
ксендзу. Его интересует народ.
Митинг происходит в деревне, недалеко от реки Случь. Ее нам
предстоит форсировать не сегодня завтра. За Случью уже хозяйничают
немцы и их наймиты. Часто проходят здесь всякие вооруженные группы.
Одни воюют с немцами, другие делают вид, что воюют, третьи
сотрудничают и с нашим заклятым врагом и ищут связей с нами. Вот
почему митинг проходит на открытом месте, у костела, в ясный июньский
день.
- Никакие летчики не разберутся с воздуха в этих дебрях: кто тут
за, а кто против. Тут и на земле трудно что-либо понять, - говорит
Базыме кинооператор Вакар.
Он доволен светом, солнцем, митингом и обстановкой, дающей ему
возможность заснять "мировые кадры".
Но я вижу, что и Руднев давно раскусил иезуита. Руднев слушает
внимательно, немного угрюмо. Взоры паненок отскакивают от черноусого
лица, как мячик от стенки.
Комиссар понимает, в каком дремучем лесу социальных, национальных и
политических отношений начинается этот новый наш поход.
Но еще не кончился митинг, как к толпе подскакал связной Саши
Ленкина. Ковпак вышел из круга. Паненки заволновались. Ксендз сделал
паузу не в положенном месте. Руднев успокоительно поднял руку к
козырьку. Ксендз продолжает речь.
Но уже к комиссару протиснулось несколько молодых поляков.
- Они просятся в отряд, - сказал комсорг Миша Андросов.
Ковпак прочел донесение и кивнул комиссару. Тот, вежливо прося
посторониться, уже выбирался из толпы. Паненки разочарованно
вздохнули.
- Кавалерийская разведка Саши Ленкина нащупала брод. Во второй
половине дня двигаться дальше, - отдал команду Руднев подошедшему
Базыме. - Займись пополнением, Петрович!
Базыма вскакивает на коня. Уже в седле, о чем-то вспомнив, он
рукояткой плети кивает кинооператору Вакару.
- Ну що, разобрался, кто тут за, а кто против?
- Разобрался, товарищ начштаба, - ответил тот, весело козырнув не
то Базыме, не то молодому польскому пополнению нашего
интернационального отряда.
А тем временем комиссар вместе с комсоргом Андросовым
инструктировал комсомольцев.
- Вы, хлопцы, в отряд хотите?
Ребята радостно закивали.
- Нет. Не примем, - сказал Руднев. Затем, оглядывая их потускневшие
лица, продолжал: - Ваш долг оставаться и работать среди своего народа.
Понятно? А чтобы работа спорилась - мы вам литературу оставим.
- А оружие? - спросил самый молодой.
- Это тоже будет. Всему свое время, хлопцы. Миша, задержись с ними.
И обо всем дотолкуйся.
Когда мы отошли, комиссар сказал мне:
- Не оставить ли нам здесь связников? По всем правилам конспирации?
- Попробуем...
Мы с Мишей Андросовым остались часа на два. Уладив всю техническую
часть, на галопе помчались в обгон двигавшейся колонны.
Быстра река Случь!
Как она не похожа на реки, недавно оставленные нами на севере: те -
с желтой водой, коричневыми торфяными берегами; эта - бежит по
каменистому дну прозрачной, голубоватой струей.
За рекой, на высоком западном берегу, разбросаны хутора. Леса
кончаются. Там, на западе, уже на
...Поділитися у соцмережах
