Жанр: Драма
Люди с чистой совестью
...ками
немецких карателей, распоясавшихся в междуречье Днепра и Припяти.
Сережа Горланов - лейтенант Красной Армии, парень лет двадцати двух
- и был причиной этого разговора. Он недавно командовал ротой. То, что
рота, оторвавшись, не вернулась на третий день в отряд, старики были
склонны отнести за счет неопытности и молодости ее командира. Но
молодой парень провел роту сквозь все рогатки, не только не растеряв
ее, а еще с новичками, приставшими по пути.
Встречали его восторженно. Руднев даже прослезился, обнимая
загоревшего и усталого лейтенанта.
- Наши ребята от своего отряда не отстанут никогда, - с волнением
говорил он товарищу Демьяну. - Вот это и есть честь партизанская!
Товарищ Демьян подошел к Рудневу, дружески улыбаясь.
- Смотрю я на вас, на любое дело пойдете...
- Пойдем!
- Вот почему и пошлем вас туда, куда больше послать некого. Пошлем,
потому что для вас дело - дороже репутации, славы.
Руднев насторожился.
- Но все же... Не били еще вас немцы по-настоящему! - закончил
Демьян шуткой этот разговор.
Товарищ Демьян созывал совещание командиров соединений, собравшихся
в партизанском крае, совместно с руководителями ЦК КП(б)У. Там и
решались дела дальнейшего развития партизанского движения и его
нацеливания на юг.
В эти дни я получил вызов в Москву. Начальство вызывало меня еще из
Аревичей, но дела не позволяли отлучиться, - я послал с документами и
отчетами безрукого Володю Зеболова. Все время пребывания у Ковпака я
работал на двух хозяев; один был в Москве - тот, что забрасывал меня в
свое время в тыл; другой - Ковпак, Руднев, товарищ Демьян, с которыми
мы вместе сражались. Сейчас мне требовалось лететь к своему
разведывательному начальству.
- Оставайся на совещание, потом полетишь, - сказал мне товарищ
Сергей.
- Не могу. Начальство приказывает. Кроме того, на совещании
присутствовать не могу... Я ведь беспартийный.
- Чего-о-о? Ну, это бросьте, бросьте, дорогой товарищ!
- Ей-богу. Вот Семен Васильевич подтвердить может.
Руднев кивнул головой.
Прощаясь перед отъездом на совещание, товарищ Демьян спросил,
задержав мою руку:
- Петр Петрович, почему вы беспартийный?
- Так, не пришлось. - Я в нескольких словах рассказал о своей
жизни.
В юношеские годы мечтал стать агрономом, был сапожником, трубачом
музыкальной команды, лихо играл польки, вальсы и краковяки на
свадьбах, окончил два вуза, стал артистом и режиссером, учился, читал,
пописывал, но для души больше всех книг и романов любил "Жизнь
растений" Тимирязева. Перед войной начал писать повести. А 10 июня
1941 года закончил пьесу "Дуб Котовского" - о Хотинском восстании
молдавских партизан. Войну провел по-разному, но честно. И, только
заканчивая путь по тылам врага, понял, что мне бы с юности стать
моряком, неутомимым мореплавателем. Недаром в студенческие годы в
Одессе тянуло меня к Дюку, в порт и так манил туманный горизонт
волнующегося моря.
Мы попрощались.
Я уехал к Сабурову на аэродром. Лежа весь день на тачанке, а ночью
перелетая через фронт, я все думал над вопросом товарища Демьяна: "А
почему же вы беспартийный?"- и так и не нашел ответа. "В первые годы
становления Советов на Украине - председатель комитета незаможни
селян, первую пятилетку - в Донбассе, на Волге, всегда со своим
народом. Никогда не искал работы полегче, места потеплее, и вдруг -
беспартийный... Ерунда какая-то!"
На востоке полнеба было розово-оранжевым, сзади и под левым крылом
самолета все еще была ночь. Машина набрала высоту, и вот уже небо
посветлело, и свежесть трех тысяч метров проникала в кабину вместе с
рассветом. Далеко внизу выступала израненная траншеями земля. Мы шли
над отвоеванной территорией.
Я вошел в кабину Лунца и ахнул от удивления. Впереди, как на
полонинах [полонины - высокогорные луга] Карпат или на широких плато
Алтая, в утреннем небе паслось стадо светло-серых овец... Их
продолговатые тела с кургузыми хвостами, освещенными первыми лучами
солнца, медленно плыли по небу, а некоторые резво сбегали вниз в
туманную дымку земли, как ягнята к водопою.
Лунц взглянул на меня и, поняв мое удивление, крикнул на ухо:
"Москва, аэро..." Дальше я не мог понять. Тогда он мимикой показал
мне: воздух и решетку из пальцев.
- Аэростаты воздушного заграждения? - спросил я губами. Он
утвердительно закивал головой.
Так вот какая ты, военная Москва!
Под ложечкой сладко засосало, в кабину пахнуло теплым летним
воздухом. Самолет круто шел на посадку.
На аэродроме нас никто не встречал. На земле еще чуть брезжил
рассвет.
В Москве, только что получив в Кремле первый орден Красного Знамени
- еще за действия в Брянских лесах, - я встретил Коробова. Увидев
меня, он каким-то особым взмахом рукава стер с ордена пылинки и
пожелал удачи.
- Как наш проект?
- Забраковали. Утопия, говорят.
- Жаль.
- Петрович! Все так же увлекаешься?! Садись - прокачу!
Он лихо возил меня по городу в своей машине, сам сидя за рулем и
искоса поглядывая на девушек-регулировщиц.
- Милая... взмахни палочкой! Не видишь, какую бороду везу?
- А все же жаль, очень жаль, что забраковали...
Еще в рейде, сидя ночами на тряской тачанке, когда невозможно было
заснуть, или в перерывах между боями мы мечтали. Мы много мечтали с
ним. Пусть простит читатель, если я посвящу его в эти фантазии. Еще
тогда, до битвы на Курской дуге, имея смутные сведения от людей,
прошедших полсвета, вырвавшихся из лагерей смерти, прошедших вдоль и
поперек распростертую ниц Европу, мы могли судить о глухой, подспудной
борьбе порабощенных народов. Нас притягивала к себе Польша. Мы мечтали
побродить по тылам врага в Бессарабии, Румынии и Чехословакии. Думали
(чем черт не шутит!) дорваться и до Германии. Так постепенно у нас
возник план организации партизанского отряда в триста - четыреста
человек. Он должен действовать на машинах, внезапно появляться и так
же внезапно исчезать. У нас были сделаны расчеты и сметы и даже
намечены штаты. Коробов улетел, взяв с собой все материалы.
Нашу идею сочли авантюрой.
Я думал побыть еще недельку в Москве. Коробов добыл билеты в
Большой театр.
Но на третий день меня вызвал генерал - мой начальник - и подал
узенький листок бумаги.
- Вам... Прочтите.
Это была радиограмма Руднева. Он звал в отряд. Новый рейд начинался
раньше, чем мы предполагали.
- Сегодня есть лишний самолет. Можем целиком загрузить его всем
необходимым для вас. Возьмите радистов, радиопитание. Обмундирование
подбросим для разведчиков. Полетите? Подумайте и скажите через
полчаса. До вечера еще успеете побыть часок с семьей...
Конечно, встреча с семьей была радостной и хотелось продлить ее. Но
существовала и другая семья, большая, боевая. Она звала, настойчиво
требовала к себе этим узеньким листочком радиограммы: "Передать
Вершигоре: двенадцатого выходим в рейд. Если думаешь идти с нами,
прилетай не позже тринадцатого. Догонишь. На аэродроме оставляю за
тобой взвод Гапоненко. Руднев".
Значит, очень я нужен был этому человеку.
"Пойдем с нами", - звал Руднев, комиссар. "Пойдем", - требовали
украинские девчата из подземелий Германии. "С неба звездочка упала и
разбилась на льоду". "Торопись", - требовали товарищи, живые и
погибшие. Память о Володе Шишове, Кольке Мудром, Дьячкове не позволяла
оставаться здесь. "Мамочка! ...если я погибну, не смей плакать! Ты
гордись мною!"
Через полчаса генерал пожимал мне руку и говорил на прощанье:
- Желаю вам успеха.
Уже на аэродроме рассказал я жене о Косте.
- Смотри, если что случится, вырасти сына и, когда сможет понять,
скажи ему эти слова. Запомнишь? "Не смей плакать! Ты гордись мною!"
- Как ты можешь погибнуть? Ведь сегодня тринадцатое июня!
- Да, я и забыл. Ровно год. Елец. Саша Маслов и Брянские леса.
- Женька уже говорит "пальтизаны", - успокаивала жена, а на глазах
- слезы.
Взвыли моторы, и ветром сдуло слезу.
- Все же не забудь этих достойных человека слов Кости Дьячкова...
Машина взмыла и пошла ввысь. Под крылом мелькнула Москва и осталась
позади. На земле вечерело. В небе еще был день. До фронта осталось
более часа. Пока долетим, и в небе будет ночь. Ночь с тринадцатого на
четырнадцатое июня 1943 года.
Я встречал свой годичный партизанский юбилей.
"С неба звездочка упала и разбилась на льоду..."
Я вспомнил комиссара. Однажды он уезжал на совещание и не был в
отряде полтора дня, а когда вернулся, быстро прошел по табору,
раскинутому под соснами у болота, тревожно осматривая все вокруг.
Затем подошел к штабу и облегченно сказал Базыме:
- Фф-у... Все в порядке... Соскучился я...
- Семья, родная семья, - улыбнулся понимающе Григорий Яковлевич.
Такое чувство было и у меня, когда машина шла через фронт. Затем
его сменило тревожное: "А кончится война - тогда как? А ведь
когда-нибудь она кончится. Как мы оставим эти родные степи, сосны,
хаты и людей - товарищей?" И больно защемило сердце. А может быть, все
это просто потому, что машина шла на высоте трех тысяч семисот метров?
Немного морозило и перехватывало дыхание... Часа через четыре заметно
потеплело. Внизу были видны костры. У костров люди, огненные нити
ракет и сигнальные огни... Снижаемся.
И еще через минуту несколько мягких толчков, и самолет затормозил у
последнего костра...
Вот мы и дома. Успею или не успею?
39
Самолет выруливал на дневку в лес. Летом ночи не хватало дотянуть
обратно через фронт, и на аэродроме Сабурова организовали дневку. В
одну ночь машина прилетала к нам, на вторую - улетала обратно.
Меня встретили Гапоненко, Володя Лапин и бойцы тринадцатой роты.
Оказывается, отряд двинулся еще вчера, и Руднев выслал взвод
разведчиков встретить меня.
"Все-таки комиссар был уверен, что я приеду", - с радостью подумал
я.
- Куда идем? - спросил я Володю.
- Не знаем.
Традиция ковпаковцев - никогда не спрашивать, куда и зачем идем, -
соблюдалась свято.
- А где отряд догоним?
- Комиссар приказал: дождетесь подполковника и двигайте по следу -
прямо на юг.
Через час, погрузив на две подводы груз и трех радистов,
привезенных из Москвы, мы двинулись на юг. Отряд мы догнали на вторые
сутки, на границе партизанского края. В эту ночь готовились
форсировать с боем железку Сарны - Коростень.
И как только я въехал в дубовую рощу на берегу реки, где под
деревьями расположились бивуаком роты, на сердце стало легко и
радостно. На поляне паслись кони, под повозками отдыхали после марша
бойцы, многие купались в реке.
Штаб разместился в палатке из парашюта, выкрашенного в зеленый
цвет.
- Письмо привез? - спросил Руднев.
- Нет, не привез. Не успел.
Он, опечаленный, отошел в сторону. Я так и не успел повидаться с
семьей Руднева.
Меня окружили партизаны. Всем хотелось услышать о Москве.
Базыма сидел на траве, склонившись над картой, рядом примостился
Войцехович, на машинке выстукивающий какой-то приказ. Недалеко от
палатки, под развесистым дубом сидел в генеральском одеянии,
по-турецки подогнув ноги, Ковпак и мурлыкал песню. Генеральские погоны
поблескивали на солнце.
Я подошел к деду поздороваться. Он, щурясь на солнце, молча кивнул
мне и подал руку с двумя негнущимися пальцами. Затем продолжал тихим
фальцетом:
Горные вершины,
Я вас вижу вновь,
Карпатские долины,
Кладбища удальцо-о-ов... -
и лихо присвистнув, затянул громко:
И-е-ех,
Горные вершины...
Я подошел к комиссару. Руднев молчал, не глядя на меня.
"Может быть, он сердится, что я не привез ему писем?" Я ждал. Через
несколько минут он отозвал меня в сторону от штабной палатки и сказал
тихо:
- Слушай, Вершигора!
- Я слушаю, товарищ генерал-майор.
- Что, еще за тебя я должен замечания получать?
Ничего не понимая, я смотрел на комиссара с удивлением.
- Нахлобучка мне была от Демьяна Сергеевича. Понимаешь?
- Не понимаю...
- "Не понимаю"! - передразнил он. - Вот публика! Ты что,
несознательным прикидываешься? А? Будешь ты заявление писать или нет?
Что, мне опять из-за тебя глазами хлопать?
У меня как гора свалилась с плеч, я даже улыбнулся.
- Товарищ генерал-майор, Семен Васильевич, вот заявление.
- Вот так бы давно. Ищи двух поручителей. Третий - я. Проси Ковпака
и Базыму. Сегодня же оформим кандидатом. В рейде будет некогда. - И
уже более добродушно: - Хорош академик. Ну, поварил ты из меня воду!
Руднев поднял полог палатки и зашел в штаб.
Базыма понимающе кивнул мне и отошел с картой в глубь леса.
- Знаешь? - спросил он многозначительно.
- Догадываюсь...
- Ковпак прямо рвется в бой. Все ту войну вспоминает.
- Пусть! Ему везет на войне. Если дедово счастье - дойдем. А как
Семен Васильевич?
- Он тоже говорит - дойдем. Только нервничает немного.
- По семье скучает. А я и писем не привез.
- Эх ты! Он, когда маршрут обсуждали, сказал: "Дойти - дойдем". А
потом добавил: "Прежде чем войти в эту обитель, подумай, как из нее
выйти".
Базыма говорил это, улыбаясь, гордясь своими командирами.
- А где товарищ Демьян?
- Вчера проводил нас и отбыл к Сабурову. Прощались, как с родным
человеком. Не так много времени - два месяца, а привыкли. И он тоже.
Даже прослезился. Тебя хотел видеть. С комиссаром что-то они говорили
о тебе.
- Значит, не встретимся мы с ним больше?
- С кем?
- С товарищем Демьяном. Хотелось поговорить.
- Из рейда вернешься - поговоришь. Тогда все будет по-другому.
Мы замолчали, задумавшись каждый о своем.
- А знаешь, он сказал нам, штабистам, на прощанье: "Берегите
командиров. Увлекаются. Не думайте, что вы уже так непобедимы: просто
немцы ни разу не поколотили вас как следует".
Я улыбнулся. Так живо напомнил мне Базыма этого человека, за
короткий срок своего пребывания научившего нас многому.
Начинался новый рейд отрядов Ковпака, необычайный, опасный и
поэтому увлекательный и заманчивый.
Я попросил у Базымы дать мне рекомендацию в партию. Он
утвердительно кивнул головой и продолжал, задумчиво вытягивая нить
мысли:
- Да, может, ты прав был, дед-бородед! О киевском рейде. Как это у
тебя? "Стратегической смелости не хватало". Но теперь, брат, этого не
скажешь.
"Не об этом ли говорил товарищ Демьян с генералами?" - подумал я.
Базыма продолжал:
- Теперь, брат, этого не скажешь, нет!
- Вот именно. Это и есть стратегическая смелость, если уж хочешь
знать мое мнение.
- Или безрассудство? - хитро глянул он поверх очков.
- Так они же - родные сестры.
- Ну, если так: безумству храбрых поем мы славу. - Глаза у Базымы
блестели дерзостью юнца. - Пошли, дед-бородед! Напишу поручительство.
Вечерело.
Люди отдохнули за день. Ездовые выкупали коней в реке, помылись
сами и сейчас копошились у возов.
Строились роты, шныряли связные.
- Взвод маяков, в голову колонны! - командовал Горкунов.
Быстрым шагом прошли маяки. Лесные дорожки и просеки в крупном
сосняке кишели народом. Из ручейков выстраивалась огромная извилистая
река колонны и, дойдя к шляху, замирала. Ветер команды колыхнул ее, и
в последних лучах солнца она зарябила зыбью шапок, головами коней и
тусклым блеском вороненой стали.
Руднев весело, походным маршем, шел впереди с разведротой.
Побритый, подтянутый, в новой гимнастерке с генеральскими погонами, он
был красив. Рядом шел Карпенко, как всегда, положив обе руки на
трофейный автомат, свешивающийся на грудь. Именно тогда, глядя на
комиссара, идущего во главе разведчиков и автоматчиков третьей роты, я
вспомнил горьковского Данко.
"Нет, пока с нами он, мы не заблудимся и пойдем хоть к черту на
рога", - казалось, говорили гордые лица этих отчаянных ребят.
Далеко на востоке, под Орлом, Курском и Белгородом, в тех краях,
откуда десять месяцев назад вышли мы в рейд, заканчивалась подготовка
гигантских армий к битве.
А мы шли наперерез венам и артериям врага, чтобы всеми силами
помочь Красной Армии в ее титанической борьбе. Вслед за нами и другие
соединения украинских партизан должны были выступить на юг.
Начался рейд украинских партизан в Карпаты. Он начался летом, во
время затишья на фронте за месяц до битвы на Курской дуге.
* Книга вторая. Карпатский рейд *
* Часть первая *
Двенадцатого июня 1943 года партизаны под командованием генерала
Ковпака выступили в новый рейд.
Получив оружие и боеприпасы с Большой земли, хорошо экипированные
наши отряды стремительно двигались к границам партизанского края.
Командование сразу взяло курс на юго-запад.
Я прилетел из Москвы, когда отряд уже снялся с места, и догнал его
на марше.
Мой начальник дал нам в Москве отдельный самолет. Огромная
транспортная машина мчалась на бреющем из Москвы в Калугу. Там
заправились и сразу набрали высоту. Фронт прошли без происшествий. На
рассвете выгрузились во вражеском тылу. Со взводом Гапоненко мы
проехали владения Сабурова и на вторые сутки догнали своих.
Первой заботой было распределить груз или хотя бы ту его часть,
которая состояла из папирос, табака и махорки, предназначенных для
разведчиков.
Второй день, шагая пешком по партизанской земле, я все еще был под
впечатлением от посещения Большой земли.
В Центральном штабе партизанского движения шла в те дни напряженная
работа. По заданию Ставки готовились крупные партизанские операции.
Строго ограниченный круг лиц знал об этих замыслах Верховного
Главнокомандования. Их проводил в жизнь, обеспечивал всеми
необходимыми материалами, оружием, взрывчаткой, связью Центральный
штаб партизанского движения.
Гитлеровцы тоже готовились к лету 1943 года. Они уже осознали силу
и значение партизанского движения, организованного и руководимого
большевиками.
Я вспоминал, как в Москве начальник Центрального штаба партизан,
один из видных деятелей партии, сказал командирам, бывшим у него на
приеме:
- Хотите знать, как вас оценил немецкий генеральный штаб?
Послушайте.
Переводчик прочел нам недавно захваченный в Белоруссии документ. Он
гласил:
"Верховное командование
вооруженными силами
Э 12(6) 42
Оперативный отдел
Главная ставка
11/XI 42 г.
Боевое наставление по борьбе
с партизанами
1. Партизаны есть готовое к борьбе, организованное,
созданное в военное время, но не учтенное нами оружие
противника.
2. Молодежь могла быть выгодно использована нами в
качестве агентов германской разведки во многих странах
Европы, но в Советской России к ней следует подходить весьма
осторожно, так как она в подавляющем большинстве своем
фанатически предана большевизму..."
- Пока будете получать материалы, - познакомьтесь. Врага надо
изучать. И то, что он знает о вас, тоже надо учитывать, - сказал нам
генерал-лейтенант начальник штаба.
Нам показали в штабе папку документов (перевод с итальянского,
венгерского, румынского, немецкого). На титульных листах пестрели
фамилии: Браухич, Йодль, Гиммлер, генерал от инфантерии фон
Шенкендорф, Краппе, генерал-полковник Линдеман, генерал-лейтенант
Миллер, генерал-фельдмаршалы фон Кюхлер и фон Буш.
Противник всерьез считался с партизанами. "Не учтенное", по
признанию самого врага, оружие вступило в действие. Оно тревожило
гитлеровских вояк: и фельдмаршалов, и генералов, и гестаповцев.
- Сейчас у немцев уже нет сил уничтожить все движение в целом. Оно
глубоко пустило корни в советском народе. Тем более враг будет
прибегать к хитрости, коварству, обману, яду, террору. Смотрите не
поддавайтесь на провокации, - предупреждал нас начальник штаба.
Еще жив был в памяти партизан такой немецкий фокус. Весной 1943
года гитлеровские оккупанты предприняли широкий провокационный маневр.
В лесах и у партизанских лагерей они разбросали листовку, которая
начиналась словами: "Смерть немецким оккупантам" - и кончалась
подписью: "Командующий армией прорыва". В ней говорилось о победах
Красной Армии, о необходимости разгрома гитлеровских оккупантов,
сплочения всех сил. Дальше указывались задачи партизан, которые
сводились к следующему:
"1. Задача - прорыв всех партизан к столице Польши и
разрыв этим путем фронта немецких войск - должна подчинить
себе все.
2. Мелкие героические отряды наших славных партизан не
могут, к сожалению, противопоставить себя крупным ордам
фашистов. Поэтому задача дня - организация крупных
партизанских отрядов и накапливание могучей народной
партизанской силы.
3. Скапливайтесь на базах, залегайте и выжидайте приказа
о выступлении уверенно и спокойно.
Приказ будет дан, когда соберем урожай, а реки и озера
снова покроются льдом".
Подавляющее большинство партизанских отрядов сразу поняли
провокационный смысл этой листовки.
- Это хорошо, что вы раскусили подлый маневр врага. Но он может
придумать что-нибудь и поумнее. Бдительность! Выдержка! Большевистская
организованность! Желаю удачи... - напутствовал нас начальник штаба.
По составу командиров, которые присутствовали на приеме, я
догадывался о направлении главных ударов советских партизан.
Белоруссы! Их было много. Тогда никто еще из нас не знал понятия
"рельсовая война". Позже мы услышали ее раскаты с севера... А она уже
зрела сейчас, в Москве, имея условное название "концерт"! Уже
конструкторы выполняли заказы на специальные заряды взрывчатки,
воентехники рассчитывали вес сотен тысяч зарядов; штабные офицеры
вычисляли количество самолетов, нужное для перевозки этих грузов в тыл
врага.
Смоляне! Народный учитель Гришин - будущий Герой Советского Союза -
докладывал ночью начальнику ЦШПД о народной войне свои военные планы и
выслушивал советы и приказы.
Ленинградцы! Молодой командир 3-й партизанской бригады Александр
Викторович Герман и старый пограничник Корицкий крепко запоминали
указания ЦШПД, чтобы там, в тылу врага, нащупать самые уязвимые места
на железных нитях, ведущих к городу Ленина, городу-герою, и сразу по
сигналу Центрального штаба партизан рубануть вражеские коммуникации во
многих местах.
Крымчаки! Солнце, солнце жгло крымских партизан. Горы были их
спасением. Но они же были и их мучением. Небольшие леса,
простреливавшиеся насквозь вражескими пулеметами, голод и
предательство националистов-татар - все было против них. Но люди,
стиснув зубы, стояли насмерть. Съели все, что можно было пустить в
пищу в лесах. Наконец стали варить кожаную сбрую и солдатское
снаряжение: ремни, портупеи. И в эти критические часы Центральный штаб
направил самолеты, на которых, вперемежку с патронами, были мука,
крупа, консервы... И люди снова пошли в бой.
Орловцы и брянцы! Отряды: Филиппа Стрельца, имени Ворошилова, имени
Фрунзе и многие другие крепко удерживали плацдарм в ста километрах от
Курской дуги. Гитлер не мог начать наступление, пока не расчистил тыла
своей основной группировки. Он рассчитывал уничтожить Брянский
партизанский край с 5 по 15 мая 1943 года, а провозился с ним полтора
месяца и так не уничтожил его.
Кубанцы! Отряд имени Героев Советского Союза братьев Игнатовых
сражался в предгорьях Кавказа. Гибли от шашек, автоматов и мин
кубанцев немцы, румыны и итальянцы.
Украинцы! Несколько рейдовых соединений готовы были к гигантскому
прыжку на юг. Под Винницу, Киев, Проскуров, Тарнополь. И на Карпаты!
Вот что означала кипучая деятельность этого штаба. Сюда
просачивались через фронт из вражеского тыла ходоки и связные. Здесь
готовились шифровки и приказы, здесь бурлила и народная ненависть, и
народная любовь. Она народная любовь - приносила деньги на военный
заем и на танки. Это она - народная ненависть - требовала заданий,
ждала совета, просила патронов, раций, листовок, толу, индивидуальных
пакетов, противостолбнячной сыворотки, русско-немецких словарей и на
одного хирурга десять подрывников и много-много другого. А если уж
очень "настойчивый" приезжал представитель, то и двухрядку и патефон.
Тысячи матерей, жен, отцов, потерявших связь со своими близкими,
были убеждены, что они сражаются в партизанском отряде. Они верили,
что кто-кто, а уж начальник Центрального штаба партизан должен знать
лично их детей, мужей и отцов.
Когда же кончался день приема, были заслушаны доклады, тогда надо
было, оставаясь наедине с картой, переставлять флажки, изучать
дислокацию, ее плюсы и минусы; распределять оружие, боеприпасы; писать
и подписывать шифровки.
Затем, уже на рассвете, ждать звонка с аэродрома, чтобы отметить
лично, сколько самолетов, работающих на партизан, выполнило сегодня
задания.
А часто, когда уже возвращались самолеты из-под Орла, из-под
Минска, Овруча, Гомеля, Брянска, Симферополя, Ровно, Пскова, вдруг
раздавался телефонный звонок, и в трубке был слышен знакомый всей
стране голос:
- Доложите, как действовал второй фронт за вчерашние сутки...
Начальник Штаба партизан докладывал полководцу советских армий и
вождю народа...
Это говорили патриоты из предгорий Кавказа, Брянского партизанского
края, Беловежи и Полесья... Говорил Федоров из-под Ковеля, Капуста
из-под Гродно...
"Ночью группа партизанского отряда "За Родину" взорвала
железнодорожный мост через реку Ивотка
...Поділитися у соцмережах
