Жанр: Драма
Люди с чистой совестью
...етка, бронзовые барельефы львиных голов с кольцами в носу
на километр тянулись вдоль шоссе.
В раскрытые ворота ползком пробирались автоматчики. Аллея
простреливалась пулеметом. Перебегая от дерева к дереву, хлопцы
кольцом охватывали большой белый дом с колоннами. Это под его
лестницей кашлял вражеский пулемет.
Сквозь редкую поросль парка видно было, как на ослепительно белой
стене дворца появлялись желтые точки. Это автоматчики Карпенки
расписывались на княжеских стенах, - только известковая пыль летела по
ветру. Пули взвизгивали на рикошете, им вторил звон разбитого стекла.
Вот между деревьями мелькнула шляпа Гриши Дорофеева. Перебежал к
круглой клумбе. Упал. Приподнялся. Раз за разом взмахнул рукой, кидая
гранаты. Одна разорвалась у самой лестницы, скрежетнула осколками по
пулемету. Вторая влетела на веранду и рявкнула где-то там, в середине.
Фашистские пулеметчики кончены. Звон разбитого стекла затихает в
глубине коридора. Только в неожиданно наступившей тишине из дворца
донесся истошный детский плач.
- Не стрелять больше! Не стрелять! - крикнул Руднев.
Пройдя через ворота, он пошел по аллее. На веранду уже вбежал Гриша
Дорофеев. Как всегда, он в фетровой шляпе, модном пиджачке, еле-еле
застегивающемся на его мощной груди физкультурника.
Руднев быстро взбежал по ступенькам на веранду. Хрустит битое
стекло под ногами.
За верандой длинный коридор. Белые стены, голубизна дверей, высокие
потолки и длинная красная дорожка по всему коридору. Двери направо
распахнуты. В палатах белели пустые кровати. Партизаны, вбежавшие с
Дорофеевым, лазали под ними с пистолетами в руках.
Но в палатах было пусто.
Где-то в дальней комнате громко, захлебываясь, плакал ребенок и
женский голос причитал:
- Хильда... Хильда...
Руднев шагнул по коридору. Его опередил Карпенко. Прикрывая собой
комиссара, отталкивая его плечом, он побежал к двери. Распахнул обе
половинки и, держа гранату в руках, вскочил в палату и остановился,
оглушенный визгом и криком.
Заглядывая через головы комиссара и Карпенки, мы увидели: вдоль
стен стояли, лежали женщины. Посреди палаты на полу сидела бледная
рыжеволосая немка. Она держала на руках надрывно орущего ребенка.
Гришка-циркач свистнул удивленно.
- Последний номер программы. Родилка...
Руднев вышел вперед.
Карпенко опустил руку с гранатой, сунул ее в карман. Он только что
с боем прошел три километра по грязи и мокрой ржи, пробирался под
забором, сквозь колючую проволоку. Одежда висела клочьями. Немки
стояли, прижавшись к стенам. Одна, с огромным животом, вдруг вскочила
на кровати и, забившись в угол, громко, истерически кричала что-то
по-немецки. Другая, очевидно из фольксдейчей, закричала по-русски:
- Штреляйт! Штреляйт скорее!
Руднев глядел спокойно, уверенный в своих людях.
Я слышал сквозь шум крови в ушах его слова:
- Не надо кричать. Не надо. Мы уходим. Слышите, мы уходим...
Карпенко стоял прислонившись к дверному косяку со взведенным
автоматом. Плечи его мелко дрожали.
Я вспомнил: "Кто такой Карпенко? Человек, пошедший в тюрьму за
товарища только потому, что у того, другого, была семья на руках".
Вспомнилось и другое. В третьей роте была медсестра Наталка. Перед
рейдом Наталку отправили на Большую землю. Она должна была родить
Федору сына. Вспомнилось, как, проводив жену на аэродром, Карпенко,
смахнув непрошеную слезу, сказал мне:
- Вы думаете, почему я такой? Ведь я без батьки рос. Вот жду сына и
боюсь. Был у меня отчим. Так уж лучше не знать такой жизни. Боюсь, как
бы и моему сыну без отца не расти.
- Мы уходим, слышите? - продолжал Руднев. - Если есть у вас хоть
капля, одна капля совести... Когда у вас родятся дети, когда они
вырастут и смогут понять эти слова: совесть и великодушие, - скажите
им, что своей жизнью они обязаны советским воинам. Слышите? Скажите им
это.
Карпенко, выйдя на веранду, остановился на лестнице и снял шапку.
Руднев, подойдя сзади, шутя провел рукой по его непокорной шевелюре.
- Пошли, Федя!
Я вышел на улицу последним.
У ворот с чугунными львами уже строилась третья рота.
- Становись! - скомандовал Карпенко. - За мной.
Как всегда, он зашагал впереди роты, положив руки на черную сталь
автомата.
По городу сновали обозники, возглавляемые Павловским. Они везли со
склада сахар, консервы и всякую другую снедь. Уже высыпали на улицу
мальчишки. Дымился и чадил винный погреб. Третья рота вышла из города.
Кончились тротуары и мостовая. Карпенко поручил Грише Дорофееву вести
роту. Сам приотстал, пошел рядом с комиссаром. Они долго шли молча.
Как бы продолжая начатый разговор, комиссар задумчиво сказал:
- Не для них же, не для них мы делаем это!
Федор благодарно взглянул на Руднева.
- Понимаю, Семен Васильевич! Для себя!
Комиссар продолжал:
- Каждому солдату приходится убивать. Но советский солдат не
убийца.
От роты по одному отставали бойцы - кто скрутить цигарку, кто
подтянуть голенище, перемотать портянку. Они пристраивались позади,
чутко прислушиваясь к тому, о чем говорил их командир с комиссаром.
И я вспомнил наш разговор с комиссаром в начале рейда насчет
солдатского азарта.
Как хорошо, что среди нас есть люди, способные ему не поддаваться и
владеть рассудком и волей даже в напряженные минуты боя.
20
Среди убитых ротой Карпенко фашистов был труп коменданта щуцполиции
города Тернополя. Его документы, а также солдатские книжки других
фашистов, дополненные показаниями пленных, открыли перед нами картину
происшедшего. Узнав о подрыве железнодорожного моста партизанами,
комендант Тернополя по тревоге поднял гарнизон.
Погоня, пожалуй, и перехватила бы наш батальон на марше, но грязь,
препятствовавшая до этого, теперь была нам полезна. Машины буксовали,
и автоколонна немцев не успела перерезать путь четвертому батальону.
Но все же комендант Тернополя догнал батальон Подоляко почти у
Скалата. Перестрелку между ними мы и слыхали около полудня.
Заметив, что партизаны скрылись в роще и что их не особенно много,
ретивый комендант решил обойти лесок и внезапно ударить с другой
стороны. Он вернулся в Скалат, поднял весь гарнизон и двинулся на лес
как раз с той стороны, где заставу держал Карпенко. Дальнейшие события
развивались совсем не так, как ожидали фашисты. Да и не по нашему
плану.
Не напорись тернопольский комендант на третью роту, мы и не думали
бы трогать городишко. Увлекшийся контратакой Карпенко захватил Скалат.
Третья рота вернулась лишь перед заходом солнца.
Павловский умолял командира и комиссара задержаться хотя бы на час.
Он захватил несколько грузовиков, на которых приехали немцы из
Тернополя, нагрузил их сахаром, мукой, мануфактурой и гнал это добро в
лес. Хозяйственное сердце старика трепетало при мысли, что все это
ускользнет из его рук. Но продовольственные и вещевые склады Скалата
были велики, и даже при мертвой хватке Павловского использовать их для
отряда полностью мы не смогли бы. Пришлось помпохозу раздать большую
часть добычи населению. Вначале брали неохотно, опасаясь, по-видимому,
расправы немцев. Но лишь сгустились сумерки, все, что было в немецких
складах, жители вмиг растащили по домам.
- Народ, як море, все снесет, - мрачно и завистливо заметил
Павловский по этому поводу.
- А тоби що, жалко? - спросил Ковпак.
- А то как же? - удивился тот. - Когда еще так повезет? Конешно,
жалко. Остались бы до ранку, я бы все чисто вывез... и сахар... и...
- Иди ты к черту со своим сахаром! Базыма, давай команду!
Трогаем... Не лезь ко мне зараз со своей горилкой... Я шо сказал - не
лезь!..
И голубая литровка хряснула о пень, отозвавшись по лесу жалобным
звоном и тихим смешком связных. Хлопцы любили втихомолку посмеяться
над интендантскими "трагедиями" Павловского.
Но Скалат остался в нашей памяти благодаря еще одной случайности.
Каким-то чудом к лету сорок третьего года там уцелело еврейское
гетто. Вернее говоря, остатки его. За колючей проволокой жили
евреи-ремесленники: портные, сапожники, шорники. Немцы отсрочили им
смерть. Они держали этих людей на голодном пайке, они заставляли их с
утра до ночи работать на себя. Свыше трехсот человек, в том числе
женщин, детей, стариков, выпустили из гетто на свободу бойцы
Карпенко.
Следом за третьей ротой приплелась к нам в лес большая толпа
оборванных, изможденных людей.
Появление их в лагере поставило нас в тупик. Мы прекрасно понимали,
что если они останутся в городе, то на следующий же день фашисты
перебьют их всех. Но брать этих несчастных с собой тоже не было
возможности. Мы ведь были военной единицей, совершающей сложный рейд.
Сможет ли выдержать трудности похода толпа слабосильных стариков,
истощенных женщин? Марш - это ведь еще самое малое испытание. Но
другого выхода не было.
Ковпак приказал Павловскому выделить из обоза несколько телег для
слабосильных, а здоровым маршировать за колонной.
- Шо робыть з ними дальше, подумаем за ночь.
Эту новую заботу командир и комиссар оставили до следующей стоянки.
Колонна тронулась. За ней следом брели скалатские евреи. Мы
спешили. Надо было к утру зацепиться за лес. Он узкой зеленой полоской
тянулся с севера на юг вдоль берегов Збруча.
Перед рассветом я задержался с разведкой. Мы догоняли колонну на
трофейном "оппеле". Он часто буксовал. Пришлось изменить маршрут и
выскочить на шоссе, чтобы по нему вырваться вперед и наверстать
потерянное время. "Оппель" поддал газу. Колеса машины скользили по
новому, построенному при Советской власти шоссе. Ритмичная, без
толчков, езда навевала сон. Небо все больше светлело. С запада ползли
по небу длинные бороды туч; по обочинам дороги, надвинув лохматые
шапки до бровей, крепко дремали копны жита, а тяжелые от прошедшего
дождя стены пшеницы задумчиво стояли по сторонам. Толпами подбегали к
дороге сады и, поклонившись нам своими темно-зелеными головами,
стремглав шарахались прочь, вслед за стаями воронья.
- Светло. Надо сматываться подальше от шоссейки! - наклонившись из
кузова ко мне в кабину, крикнул комвзвода Черемушкин.
- Ладно. Не прозевай поворот, - сказал я шоферу, ориентируясь по
карте.
Мы вовремя выехали на проселочную дорогу. Еще не скрылись
телеграфные столбы за буграми, как по шоссейке засновали машины. Через
полчаса мы выехали на маршрут колонны, подходившей к Збручу.
Скоро Збруч! Грозная река Збруч!
О ней я слыхал еще в детстве. В четырнадцатом - пятнадцатом году
название этой речки звучало, как выстрел. Там, на Збруче, в те годы
шла война; оттуда к нам в село возвращались безрукие, одноглазые люди;
на Збруч от нас гоняли подводы; бывалые солдаты рассказывали
мальчикам, что вода в нем часто текла пополам с русской кровью.
Вопреки книжным сведениям, сообщавшим, что это только небольшой
пограничный приток Днестра, отделявший Россию от Австро-Венгрии, а
затем Советский Союз от Польши, я до сих пор представлял себе Збруч
огромной широкой многоводной рекой.
Утро было пасмурное. В колонне шли и ехали люди, накрывшись с
головой плащ-палатками. У кого их не было, те напяливали на головы
мешки из-под муки и сахара. Мы так бы и проскочили мимо, приняв эту
узенькую извилистую речушку, в которой и лодке негде развернуться, за
небольшой ручеек. Но по Збручу, волей Гитлера, проходила "граница
дистрикта". На пограничной заставе вспыхнула мимолетная перестрелка.
Разведчики убили трех пограничников. Остальные разбежались. Обыскав
помещение заставы, я нашел немецкую карту и, ориентируясь по ней,
понял, что небольшая речушка в пять метров шириной, которую мы уже
переехали по гнилому мостику, и есть знаменитый Збруч. Разогнав машину
в овраг и полюбовавшись, как она летела по камням, мы снова
переключились на пеше-колонный строй.
К полудню выглянуло солнце. Пока роты располагались в зарослях
кустарника, мы с Мишей Тартаковским пошли на луг. Хотелось поближе
взглянуть на Збруч. Я улыбался, глядя в мирно журчавшую по каменистому
дну воду.
Казавшийся раньше во много раз больше многоводного Днестра - вот он
у моих ног. И вдруг этот грозный, с кровавыми отсветами войны Збруч -
всего только мутный извилистый ручей. Смешно и грустно.
Мы с Тартаковским забрались на стог сена. Не замечая моего
лирического настроения, Миша вытащил из полевой сумки последние
захваченные документы и рылся в них. Тут были и окровавленные немецкие
"зольдатенбухи", и обязательные семейные фотографии вперемешку с
порнографическими открытками, и записные книжки, и дневники. Изредка
Миша пересказывал мне смысл какого-нибудь документа. Я слушал его
молча, лежа на спине.
Сквозь дрему не мог отвязаться от мысли: "Неужели и тут прольется
наша кровь? На берегах этой поганой речушки? Странно... и обидно..."
А тучи уже застелили полнеба. Погромыхивал гром. Там, откуда мы
пришли, бушевала гроза.
Не прошло и получаса, как хлынул дождь. Мы зарылись с головой
поглубже в стог. Заснули на полчаса. Сквозь шорох разгребаемого сена
доносился шум. Казалось, что колонна ковпаковцев, громыхая коваными
колесами и копытами коней, мчится по шоссейке. Сняв с головы последний
клок сухой травы, я замер от удивления. До самой зеленой подошвы леса
с ревом мчался сплошной поток воды. Там, где еще недавно было узкое
русло Збруча, вода ворочала огромные камни. Ближе к нам плыли
вырванные с корнем кусты; лениво, как бы нехотя, переваливались с боку
на бок стога сена. Все неслось туда, на юг, вслед побледневшей, но все
еще блещущей молниями туче. Нашу копну тоже подмывало волной. Мы
прыгнули в воду по пояс и выкарабкались на глинистый берег. Миша
пыхтел.
- Вот чертовщина! Так и потопить могло бы. Что за история?
И тут вспомнилась мне родина, юношеские годы и быстрая река Днестр,
разливающаяся дважды в год. "Как Нил!" - с гордостью говорили мне в
детстве.
Именно июльское половодье там часто бывает гораздо длительнее, чем
весеннее. В родной Каменке в июле Днестр выходит из берегов. Он рвет
преграды, заливает сады и катит мутные воды по улицам и огородам.
- Ну, что это такое? Безобразие! - выкручивая штаны, ворчал
Тартаковский.
- Это горная река, Миша! - выливая воду из сапог, успокаивал я его.
- Еще немного побушует, а к вечеру снова войдет в свои берега.
На второй день наш отдых был прерван налетом немецких самолетов.
Отряд уже немало дней шел, забыв об этом самом опасном для рейдового
отряда враге. Поэтому и противовоздушная оборона в отряде хромала...
Люди разболтались, перестали маскироваться во время стоянок.
Естественно, что немецким летчикам легко удалось обнаружить нас.
Звено немецких самолетов - двухмоторных истребителей штурмовиков
"Мессершмитт-110", сбросив бомбы, перешло на штурмовку. Затрещали по
лесу малокалиберные снаряды, зафыркали скорострельные пулеметы,
поливая кустарник и поляны огнем.
Сразу же после налета в санчасть начали прибывать раненые. Вначале
мы даже удивились. Их было немного. Большинство из группы еврейского
гетто, освобожденной нами в Скалате. Одетые в светлое, женщины
демаскировали всю группу. После первой упавшей бомбы они стали
метаться по лесу, чем и привлекли внимание самолетов.
- От мороки мени с бабами! Ну, що це за война, - неодобрительно
качал головой Ковпак, проходя мимо санчасти.
Медсестры наскоро перевязывали стонавших женщин и детей.
Ковпак пришел в расположение беженцев. Они еще до сих пор не пришли
в себя после бомбежки. Дед шел неровной походкой, опираясь на большую
суковатую палку. В длинной своей шубе он был похож на попа.
Через несколько минут я услыхал в расположении беженцев из гетто
команду его: "Становись!" Движимый любопытством, я подошел поближе.
Серия бомб, положенных немецкими летчиками, взрывной волной вырвала
"под шнурочек" кусты, образовав длинную поляну. На ней в две шеренги
было построено это довольно странное воинство. На правом фланге стояли
древние старики в длинных лапсердаках. Позади - во второй шеренге -
женщины. Некоторые держали за руки старших детишек. А на левом фланге
- девчата. Вдоль фронта взад и вперед ходил старый командир, за голову
которого фашисты обещали пятьдесят тысяч золотом, и, обращаясь то к
одному, то к другому, спокойно и вразумительно говорил. Иногда он
тыкал палкой в землю или показывал вверх, в небо. Люди внимательно и
удивленно слушали его.
- ...Вы слухайте, что я вам кажу. Это же не сопляк какой с вами
разговаривает. Вот гляньте...
Он снял шапку, и пробившееся сквозь ветви солнце осветило лысину.
- Я поседел и полысел на войне. Кое-чего видел. И смерти в жизни
своей насмотрелся - во, по самое горло. Так что можете положиться.
Самый главный закон на войне - никогда не сигай от нее. Смело иди
навстречу. Она тоже пугливая, смелых не берет. А самолет - это же дело
не мудреное. Чего тут от него бегать? Ляжь - и лежи. Еще платочки
всякие квитчастые, и юбочки, и тому подобное прикрыть надо. Как
прикрыть? А очень просто. Веточку отломай и накройся.
Ковпак оторвал висевшую на одной кожуре перерубленную осколком
ветку орешника и, подойдя к крайней девушке, взял ее за руку, отвел в
сторону и поставил перед шеренгой.
- А вот теперь глядите. - Он дал ей в руки ветку.
Девушка взяла кривую, еще свежую ветвь и закрылась ею. По шеренге,
недавно в паническом ужасе метавшейся по лесу, прошел шепот удивления
и восторга. В рядах молодежи послышался смешок. Древние правофланговые
евреи утвердительно и серьезно закивали бородатыми головами. Ковпак
махнул рукой девушке.
- На левый фланг! - И она с веткой в руках побежала на свое место.
Победно оглядывая своих подчиненных, командир кинул свое любимое
словцо: "Поняв? Ну, то-то". Затем снова пошел вдоль шеренги. Посмотрел
на нее неодобрительно, подумал, опять пошел к правому флангу.
- Теперь вот какой у меня будет серьезный разговор. Мы люди
военные. Идем на важные дела. Хоть жалко мне вас, а всех принять в
отряд не могу. Каждый сам по себе пусть взвесит свои силы, примерится
к этой военной жизни: по плечу она ему или нет. Решайте сами. Вот вам
так прямо, по-честному, и ставлю вопрос. Кто хочет и может носить
оружие - оставайся. Кто фашистов ненавидит - оставайся! Кто смерти не
боится и жизнь свою за Отечество положить готов - оставайся! А кому не
по силам или не по нутру это дело - не ходи с нами: так прямо и говорю
- не ходи! Сейчас мы поможем всем оставшимся - разошлем по селам, у
народа вас приютим. Харчей оставим. Но если в отряд поступишь, присягу
приймешь, и тогда не выдержишь - на нас чтобы не был в обиде. У нас
суд один для всех, кто бы ты ни был - русский или украинец, татарин чи
еврей. Вот такой уговор! До вечера думайте. Посоветуйтесь со
стариками. Перед вечером я к вам командиров пришлю. А теперь -
р-ра-зойдись!
И, повернувшись по-военному, Ковпак быстро зашагал к штабу. Шеренга
рассыпалась.
А в штабе обсуждались другие дела. Несмотря на бомбежку немецких
самолетов, мы все же решили не уходить сегодня из этого леса, а лишь
передвинуться километра на два-три в сторону.
- Сменить место стоянки, - приказал комиссар Базыме.
- Правильно! - поддержал его Ковпак. - Большой марш не вытянем.
Мешает грязь. Люди заморились. Запутаем след и - хватит.
Мы стояли на Збруче еще два дня. Накрапывал мелкий дождик. Рваные
низкие тучи ветром относило на восток.
В полуденные часы облака поднимались выше. На миг выглядывало
солнце. И, сразу вырвавшись из небесных окон, сваливались на лес
немецкие самолеты. Они рыскали вдоль Збруча, шарили по опушке леса,
снижались в узкую долину и с воем уходили ввысь, пикируя на Збруч.
Издалека доносились глухие разрывы бомб и отдельные очереди пулеметов.
- Значит, немцы знают о нашем пребывании на Збруче, но не могут
нащупать точное место лагеря, - слышал я разговоры в ротах.
- Не так-то легко обнаружить. Все-таки лес наш дружок, а не
германа.
Народ повеселел.
После первой бомбежки бойцы без команды находили себе хорошие
маски. Отряд вмуровался в лесную зелень, и хотя летчики наверняка
знали, что где-то здесь скрываются ненавистные партизаны, но "близок
локоть, да не укусишь". Фашисты попусту тратили бензин и бомбы.
На третий день тучи исчезли. К полудню листва деревьев и кустов
высохла и ярко зеленела, омытая дождями. Лишь в тени желтела липкая
глинистая грязь, размешанная колесами.
После полудня разведчики, рыскавшие все эти дни вокруг, пришли к
штабу с добычей: на дороге, идущей с запада, она подбили две грузовые
автомашины и одного оставшегося в живых фашиста привели в штаб.
Допросом было установлено: немец принадлежал к тринадцатому
эсэсовскому охранному полку; машины шли за боеприпасами в Тернополь из
какого-то села. Название села немец не хотел или не мог сказать. В
селе этом находился батальон тринадцатого полка. Прибыл он туда вчера
вечером. Больше ничего от пленного добиться не удалось.
Но и этого было довольно. Это значило, что мы долго загостились в
долине Збруча. Еще два дня назад дальнейший маршрут определился в
пользу западного варианта. Разработку маршрута на первую ночь командир
и комиссар поручили Васе Вайцеховичу.
На берегу Збруча в штабной палатке Вася быстро орудовал
курвиметром. Поглядывая на циферблат, он заносил в приказ названия сел
и хуторов, отмечал перекрестки дорог, где ставить маяки, переезды, где
нужны заслоны, и рассчитывал время.
Через час командование подпишет приказ.
Еще полчаса - и его прочитают все, кому положено. Сверенный с
картой комбатов и начальников частей колонны (маяки, авангард,
заслоны, арьергард) приказ станет реальной силой. Как пружина вертит
шестеренки часов, так и эта бумажка двинет вперед полторы с лишним
тысячи вооруженного народа, повозки, груженные снарядами, патронами,
толом. Наступит вечер, и снова затарахтят тачанки, зафыркают кони и
потянется по равнине длинная, извивающаяся пока на карте, вот по этим
лощинам и буеракам, змейка отважных партизан...
Голова колонны вытягивалась на опушку леса, когда вдруг из-за копен
ударил по ней скорострельный пулемет. Расстреляв несколько сот
патронов, он замолк. В сумерках мы увидели бронемашину. Она
бездорожно, по стерне мелькнула серой тенью между копен и скрылась.
Как будто ее слизнула своим черным шершавым языком южная ночь.
Потерь от обстрела не было.
Колонна вытянулась из леса. Опять степь. Километрах в четырех -
квадратик, обозначенный на карте буквой "ф". Это фольварк - небольшое
панское имение. Здесь нас ожидали разведчики. Их сведения были мало
утешительны. Находящееся впереди село Рожковцы час назад было занято
немцами. Точного количества грузов и машин разведчики сообщить не
могли. Они обнаружили немца, когда наступила ночь. Противник двигался
без фар. Но не менее сотни моторов прошло за полчаса мимо лежавших в
хлебах разведчиков. Задержавшись немного в селе, часть машин двинулась
на север и на юг.
- Дело запохаживает на окружение, - смущенно бормотал Базыма. - А
ну, Михаил Кузьмич, сбегай за командиром и комиссаром.
Противник занял центральное село и разбросал вправо и влево сильные
заслоны. Имея в своих руках шоссейную дорогу, проходившую через
Рожковцы, и выигрыш в быстроходном автомобильном транспорте, он в этот
момент уже охватывал нас своими крыльями. Долго думать не приходилось
- был один только наиболее легкий вариант. Колонна обойдет Рожковцы с
севера. Тут мы можем встретить лишь отдельные машины на шоссе.
Перерезать шоссейку, уйти дальше в степь - дело привычное. Но надо
обеспечить себя от удара основных сил противника, расположенных в этом
селе.
Кроме сильного левого заслона, защищающего проходящую колонну от
нападения врага, решили на Рожковцы ударить в лоб одним батальоном.
Задача его - разгромить неожиданным налетом противника. Если же это не
удастся, то отвлечь врага боем от основных сил отряда с его громоздким
обозом, боеприпасами. Выполнив эту задачу, батальон либо пробьется
через село, либо, обогнув его, двинется вслед за нами.
Выбор пал на четвертый батальон. Фольварк мигом превратился в штаб.
Сюда явились Кучерявский, Валя Подоляко и Платон Воронько. Задачу им
ставил сам Ковпак. Она ясна и понятна, как часто ясна и понятна бывает
молниеносно движущаяся прямо на тебя смерть. Против нас действует
тринадцатый эсэсовский охранный полк. В Рожковцах по меньшей мере
находится один, а может быть, и два его батальона. На них мы бросаем
наш небольшой четвертый батальончик, насчитывающий не более двухсот
человек. Расчет - на внезапность и смелость партизан. Может быть,
поэтому Ковпак сказал Кучерявскому:
- Батальон поведешь сам.
- Есть! - не дрогнув ни одним мускулом лица, ответил тот.
Взглянув озабоченно на Платона Воронько, комиссар переспросил:
- А вам задача ясна?
- Так точно, товарищ комиссар.
Комиссар перевел взгляд на Валю Подоляко, сидевшего в углу. Всегда
смелый, веселый перед боем, Подоляко сидел сгорбившись и молча
вглядывался в маленькую черную надпись "Рожковцы", видневшуюся на
карте. Комиссар подошел к Вале и участливо коснулся плеча.
- Что, Валя, нездоров?
- Нет, ничего, товарищ комиссар! - поднял Валентин свои большие
глаза на комиссара.
- Может быть, не пойдешь сегодня в бой? Тут надо обоз прикрывать.
Сегодня сам командир по
...Поділитися у соцмережах
