Жанр: Драма
Гений места
...того, что говорим, не ждем, что нас
послушаются и
пойдут туда, куда мы посылаем. А Ромео и Джульетта делают то, что говорят, беря
на себя
ответственность и тяжесть последствий - и за нас тоже. Они не дают полностью
обессмыслиться нашему клишированному воркованию. По сути, каждый проданный в
супермаркете любовный роман, всякая открытка с банальными голубками, любой
эстрадный
шлягер - обязаны своим успехом "Ромео и Джульетте", судьба которых придает хоть
какую-то достоверность миллионнократно повторенным словам. За каждым экранным
поцелуем маячит трагедия погибших в Вероне детей.
Эти дети понятны, потому что мы были точно такими, только не зашли так
далеко.
В веронском замке Кастельвеккьо - одна из самых трогательных картин
итальянского
Ренессанса: "Девочка с рисунком" Джованни Карото. На клочке бумаги, который
девочка
держит в руке, - человечек, в точности наш: палка-палка-огуречик. Вдруг
понимаешь, что мы
- это они.
Как-то я оказался гостем в венецианском палаццо XVI века - не музее, а
частном доме,
частном дворце. Хозяин, числящий в предках одного дожа, нескольких адмиралов и
двух
всемирно известных композиторов, вел по комнатам, привычно отвечая на
восторженные
вопросы: "Да, это один из предков, здесь копия, оригинал Тициана в Уффици. Да,
это наш
семейный архив, стеллажи слева - до Наполеона, справа - после. Да, "Декамерон"
издания
1527 года, но пометки на полях не ранее XVIII века". И тут я увидел на каминной
полке
рисунок карандашом - паровоз с вагончиками. "Мой прапрапрадед нарисовал прибытие
в
Венецию первого поезда по мосту через лагуну - 1843 год. Ему было тогда восемь
лет", -
сказал хозяин. Кудрявый дым, кривые окна, круглая рожа машиниста. Тициан поблек.
Палка-палка-огуречик в руках девочки с картины Карото, а на первом этаже
Кастельвеккьо - фотовыставка: вожди в Ялте, Берлин в мае 45-го, дети возле
разрушенных
домов. Все мазано одним жутким миром. Мы - это они.
В Кастельвеккьо музей устроен красиво и причудливо: из зала в зал
переходишь по
каким-то висячим мостикам и внезапным лестницам, оказываясь в садиках и
внутренних
дворах, где натыкаешься на каменную скульптуру прежнего владельца и этого замка,
и всей
Вероны, - тирана Кангранде с милым детским лицом. На коне сидит, как кажется с
первого
взгляда, улыбающийся мальчик. На спину откинут шлем в виде собачьей головы,
подшлемник
скрывает лицо - и не сразу удается разглядеть, что это зловещая смертельная
ухмылка на
круглом, взрослом, хотя и действительно почти мальчишеском лице. Кангранде
оставил по себе
долгую память, вероятно вечную: о нем восторженно написано в "Божественной
комедии".
Данте видел в Кангранде идеального государя, и тот, похоже, был им - щедрым,
свирепым,
образованным, безжалостным. Но Великий Пес (дословный перевод) умер в 37 лет,
по-детски
объевшись холодных яблок в знойный день, что поучительно для судьбы
безграничного
властителя.
Выйдя из музея, покупаешь местную газету "L'Arena", привлеченный портретом
Набокова. Там отрывок из его интервью: "Одним из моих предков был Кангранде из
Вероны, у
которого когда-то нашел приют гонимый Данте..." Верона не просто существует как
произведение искусства, она еще и продолжает постоянно обновляться. Сомнительная
параллель Джульетта - Лолита обозначается по-новому, веронский детский сад
вконец
мешается в голове.
Гениальная интуиция Прокофьева звучит в той сцене его балета, которую
композитор
назвал просто "Джульетта-девочка". Музыка из детской резонно перетекает на
площадь, где
резвятся мальчики, у них настоящие шпаги, они дерутся, хотя жарко, и торжествует
знаменитая
тема вражды: поступь смерти. Прокофьевский балет адекватен. Жалко, что нет
великой оперы
на этот суперсюжет, совершенно оперный по своей сути. То есть вообще-то опера
есть, и не
одна: не меньше десятка, из которых самые известные "Ромео и Джульетта" Гуно и
"Капулетти
и Монтекки" Беллини. Но конгениальной - нет, даже у Беллини (хотя там две
томительные
арии Джульетты, досадно не вошедшие в мировой репертуар сопрано). Видимо, дело
как раз в
том, что герои - дети. Оттого так стыдны театральные постановки шекспировской
трагедии:
где взять юную трагическую актрису? В балете это можно скрыть изяществом фигуры
и
отсутствием текста. Иное - в оперном и драматическом театре, в кино. Так фильм
Кубрика (и
в какой-то степени фильм Л айна) терпит фиаско в первых же кадрах, где
появляется вполне
зрелая Лолита. Отсюда и успех картины Дзеффирелли, который вывел на экран
девочку
Оливию Хасси в роли Джульетты: она стала достоверной Лолитой Ренессанса.
Шекспиру в целом не очень повезло с переносом его вещей на музыку: нет
адекватного
"Гамлета", "Лира", "Ричарда III", "Венецианского купца". Опера поневоле срезает
сюжетно
необязательное, что у великих художников - главное. Музыка компенсирует
упрощение
коллизий усилением чувства недоговоренности, необходимой искусству
многозначности и
неясности. Посредственная литературная основа тем самым переводится в высший
разряд, но
великая словесность самодостаточна. Попросту говоря, у Шекспира уже все есть,
любая его
интерпретация превращается в вычитание. Равнозначный перенос удался только
Верди: отчасти
в "Макбете", полностью в "Фальстафе" и в величайшей из опер - "Отелло", о
взрослой
трагедии любви. Детей обошли.
Но и дети обошлись. Вместо оперы у них - четвертьмиллионный город. Есть ли
на свете
другой пример такой материализации вымысла?
Наведенная, сочиненная, придуманная Верона открывается еще в одном
фантастическом
ракурсе - но только российскому глазу.
Полюбовавшись на дряхлое, готовое в любую минуту обрушиться и тем еще более
прекрасное каре домов вокруг пьяцца делле Эрбе, сделав ручкой с балкона
Джульетты, выпив
стакан вальполичеллы у стойки винного бара в доме Ромео, выходишь к набережной
Адидже и
видишь - Кремль.
Красный кирпич, ласточкины хвосты, монументальность и мощь. "Все говорят:
Кремль,
Кремль. Ото всех я слышал про него, а сам ни разу не видел". Жалко Веничку: он в
Москве не
обнаружил Кремля, а я сподобился найти его в Вероне.
Это и есть Кастельвеккьо - замок с примыкающим мостом Скалигеров. При виде
веронского Кремля охватывает даже некоторый трепет: как далеко протянулась рука
Москвы.
Хотя и знаешь, что все наоборот: Москва повторяла зады Италии. В Вероне это
нагляднее
всего.
Кастельвеккьо строили наследники Кангранде. В Москве в это время Дмитрий
Донской
возводил белокаменные стены и башни Кремля. Оттуда и пошло прозвище Москвы, в
общем-то
неоправданное уже с конца XV века. Культурный Иван III, женатый на еще более
культурной
Софье Палеолог, племяннице последнего византийского императора, позвал в Москву
итальянцев. Архитекторы с одинаковой фамилией Фрязин, что означает всего лишь
"итальянец", строили по старинке - по своей старинке: копируя веронскую (а также
миланскую, павийскую и прочие) кладку и зубцы. Фрязины словно одолжили России
Кремль,
поделившись тем, что им самим уже не слишком было нужно. То есть более или менее
похоже
воспроизвели собственные достижения вековой давности. Кастельвеккьо и мост
Скалигеров
были завершены в 1375 году, а в 1495-м - стены московского Кремля, те самые,
которые и
сегодняшнее утро красит нежным светом.
Есть и такая Верона - локальная, наша, другим невнятная. Общеизвестная
Верона,
шекспировская - у всех на виду. Достопримечательности сосредоточены в центре и
легко
достижимы. Только к гробнице Джульетты надо идти по набережной Лунгадидже деи
Капулетти, это довольно далеко, и поскольку не сезон, единственные отчаянные
романтики - я
и два японца. Во дворе - бюст очень сердитого Шекспира, таким его никто не
видел.
Ступеньки ведут в склеп, где под сводчатым потолком - открытый каменный
саркофаг,
заполненный сгнившими, увядшими, свежими цветами. В небольшой стенной нише с
колонками - груда записок. В доме Джульетты пишут на стенах, а здесь оставляют
послания
на визитных карточках, автобусных билетах, гостиничных счетах, меняльных
квитанциях,
больше всего на входных билетиках Ingresso Tomba Giulietta. Захватывающее
чтение, особенно
когда попадается родной язык: "Прошу тебя соединить навсегда вместе. Юля и
Клаудио".
После точки еще одна фраза: "Если получится".
Дом Ромео на виа Арке Скалиджери - в полном соответствии со значительностью
шекспировских персонажей - местом поклонения не является. Там - винное заведение
с
медной вывеской: не то чан, не то горшок, скорее всего, чайник вина, как в песне
Хвостенко.
Оттуда три минуты до дома Джульетты.
С виа Капелло сворачиваешь под арку и оказываешься в небольшом, плотно
закрытом
стенами дворе. Здесь все по делу: институт эстетики "Аврора", медная табличка
нумизмата
Ринальди, кондитерская, ресторан. Под легендарным балконом - бронзовая
Джульетта,
приложившая левую руку к груди, что предусмотрительно, так как правая грудь
отполирована
до ослепительного сияния: всякому лестно потискать знаменитость.
Очень скрипучая лестница в два пролета ведет в залу с пятью арочными
перекрытиями -
следами внутренних стен. Здесь была комната Джульетты. На что рассчитывали
родители,
владея пятиэтажным домом, но помещая взрослеющую дочь на втором этаже?
Большая комната с выходом на балкон, на перилах балкона - полузасохший
красный
тюльпан. Бой часов с башни Ламберти на рыночной площади доносится так
оглушительно, что
спор Ромео и Джульетты - жаворонок поет или соловей - чистое притворство.
Деревьев, по которым можно было бы вскарабкаться, во дворе нет, но вровень
с балконом
- стена, до которой метра два с половиной: молодому человеку, сумевшему заколоть
Тибальта, перепрыгнуть нетрудно. Сейчас приятнее прыгать обратно: из пустого
дома на
соседнюю крышу, за столик ресторана "Терраса Джульетты", там уютно и в жару тень
от
высокой стены с семью кремлевскими ласточкиными хвостами. Это справа от балкона,
а слева
внизу - кондитерская "Дом Джульетты". К чашке кофе дают пакетик сахара с
изображением
акробатического объятия на балконе. У входа продают мешочки с двуцветной
карамелью:
"Поцелуи Ромео и Джульетты".
Поцелуев полно в палатках на пьяцца делле Эрбе. По периметру рыночной
площади -
двадцать три здания, на каждое из которых хочется смотреть всегда. В центре -
колодец,
говоря точно - водоразборная колонка XVIII века, возле которой бабка вырезает
сердцевины
из артишоков, обмывает и складывает в корзину. Бабка там бессменно - по крайней
мере, с
85-го, когда я впервые попал в Верону. Сколько купят, столько бабка вырежет, и
груда мокрых
артишоковых сердец в центре Вероны не уменьшается. Сердца на всех окрестных
прилавках -
одинарные, двойные, пронзенные, надписанные, съедобные. Занятно, что
универсальный гений
Шекспира предусмотрел и собственное будущее в виде китча. Музыканты, призванные
в конце
четвертого акта на свадебный пир, отмененный в силу известных трагических
событий,
обсуждают значение строк:
Коль изнывает грудь от муки
И душу думы грустные мрачат,
То музыки серебряные звуки...
- и приходят к выводу: "потому серебряные звуки, что музыканты играют за
серебро".
Таков смысл сувениров.
На пьяцца делле Эрбе можно купить panzerotti - итальянские чебуреки с
ветчинно-сырно-помидорной начинкой - и бродить от лотка к лотку, разглядывая
десятки
предметов с образами веронских любовников: календари, кружки, брелоки,
полотенца, кепочки.
Заводные игрушки: все для детишек. Детишки и толкутся возле прилавков, требуя у
родителей
разъяснений. Сухая англичанка, чеховская "дочь Альбиона", отвечает дочери, на
вид
четырнадцатилетней: "Потом, когда вырастешь". Куда уж расти - вот бы
обхохоталась
Кормилица.
Пепельницы в виде балкона Джульетты: идея бренности в наглядном бытовом
варианте.
Но лучше всего барометры: подешевле - просто фигуры в объятии, подороже -
объятие в
балконном антураже. Есть совсем монументальная композиция, Шекспиром не
учтенная: Ромео
помогает Джульетте сойти с лошади, у ног вьются две собаки. Все фигуры - из
пористого
материала, меняющего цвет в зависимости от погоды: к ясной - голубой, к
переменной -
розовый, к дождю - лиловый, к снегу - серый. Над Вероной собираются тучи, и
синюшный
Ромео тянет за руку наливающуюся нездоровым соком подругу. Вся группа вместе с
фантастическим бестиарием стремительно багровеет, бабка у груды артишоковых
сердец
набрасывает капюшон, и начинается дождь.
БОЙ БЫКОВ
В центре Севильи - памятник Кармен: невысокий, в рост. За спиной ее -
променад на
набережной Гвадалквивира, перед глазами - за потоком машин на Пасео де
Кристобаль Колон
- вход на Маэстранцу, красивейшую во всей Испании арену боя быков. Кармен стоит
там, где
ее зарезал дон Хосе, - оперный Хосе, потому что литературный сделал это в лесу,
а какой
смысл ставить в лесу памятники? Здесь подобравшая юбку и делающая шаг Кармен
окружена
автомобилями и людьми, и если б не белый цилиндр пьедестала, ждала бы со всеми
перехода.
Эту бронзовую в Москве назвали бы "теткой" даже в прежние времена.
Таковы андалусские танцовщицы фламенко: на обложки журналов они не годны,
тем
более на подиумы. Эти женщины бывают красивы лицом, но фигура всегда чуть
приземиста,
коренаста по сравнению с нынешними нелепыми стандартами, все у них сбитое,
плотное,
упругое, соразмерное, и справедливость когда-нибудь восстановится, чучело
Твигги, с которой
все началось, сожгут на площади, манекенщиц отправят в баскетбол, аэробику
включат в
программу олимпиад, спадет с глаз преступная пелена, ученые докажут
вредоносность диеты.
Пока же облик Кармен банально будничен и пребывает в шокирующем контрасте с
образом.
Вульгарная тетка стала воплощением свободы любви - то есть вопиющим
оксюмороном,
тем, чего не бывает.
Кармен нужна, как рекордсмены с их заоблачно бессмысленными достижениями
необходимы для того, чтобы миллионы школьников, помня о них, делали по утрам
зарядку.
Кармен нужна, чтобы мужья и любовники меньше хамили. Совсем не перестать, -
держи
Кармен шире! - но хоть не так часто, не так уверенно: в страхе перед шумным
скандалом,
видом опустевшего комода, простой оплеухой наконец. Формулы Кармен столь
прозаичны и
незатейливы, что и цитировать их обидно: "Я хочу быть свободной и делать то, что
мне
нравится". Слова и не запоминаются - остается нечто, вызванивающее монистом и
выщелкивающее кастаньетами гимн свободе. Но в конце концов величайший успех
художника
- когда его создание отрывается от текста.
В опере "Кармен" множество разговорных диалогов, занудство которых свело бы
на нет
душераздирающие мотивы Визе, если б кто-нибудь из непрофессионалов помнил об
этом.
Точно так же никто не помнит, что в новелле Мериме собственно истории Кармен -
всемирно
известной истории Кармен - посвящена лишь третья глава из четырех. Четвертая -
очерк об
испанских цыганах, в манере журнала "Вокруг света". Первая и вторая -
повествование о
встречах автора с доном Хосе и Карменситой.
Стиль предельно сдержанный, в полном соответствии с тургеневской
характеристикой
Мериме: "Похож на свои сочинения - холоден, тонок, изящен, с сильно развитым
чувством
красоты и меры и с совершенным отсутствием не только какой-нибудь веры, но даже
энтузиазма". Если есть следы романтизма в "Кармен", как и в "Письмах из
Испании", то лишь
в восторге автора перед разбойниками и контрабандистами, восторге сугубо
интеллигентском.
Вообще же Мериме стилистически весь обращен в ту литературу, которая только
собиралась
появиться. Его "Взятие редута" - поразительный прото-Толстой. Похоже, Мериме
первым
понял, каким жутким может быть нарочито бесхитростное описание войны, и в этом
предвосхитил "Севастопольские рассказы" и батальные эпизоды "Войны и мира" -
сделав это
тогда, когда Лев Толстой еще не знал грамоте.
Что до отношения к любви, то подлинный тонкогубый Мериме - в письмах:
"...Все это
ужасно - и ответственность перед женщиной, и заботы о ней, и то будущее, на
которое ее
обрекаешь. Как-то у меня был кот, и я очень любил с ним играть. Но когда у него
появлялось
желание навестить кошек на крыше или мышей в погребе, я задавал себе вопрос,
могу ли я
удерживать его около себя ради своего собственного удовольствия. И точно такой
же вопрос
задавал бы я себе, и с еще большими угрызениями совести, относительно женщины".
Любопытно, что именно этот рационалист с банально-сексистским кредо (женщина -
кошка),
"сухой и иронический" (Франс), оказался создателем образа Кармен.
Здесь - прекрасный образец избирательного чтения. Будь новелла Мериме
воспринята во
всей полноте, она осталась бы полусотней страниц в собрании сочинений. Но
литература -
процесс двусторонний, обоюдный. Состоялся отбор. В читательскую память вошла
примерно
половина объема - это огромный процент. Обычно в жизни отсев больший - к
великому
нашему счастью, больший: раствор употребительнее эссенции, ерш пьется легче
спирта.
Кармен и есть концентрат, каплями разнесенный по свету центробежной силой
любви -
из Севильи, единственного места, где могла возникнуть эта гремучая смесь.
Над городом высится Хиральда - гибрид кафедральной колокольни и минарета в
стиле
мудехар, - как диковинный побег, выросший в жарко-пряном климате из скрещения
кастильства и мавританства. Нет в Испании города разгульнее, но и по сей день в
севильской
епархии больше монастырей, чем в любой другой. Смесь аскезы и гедонизма со своей
особой
точки зрения отметила еще в XVI веке святая Тереза. Она прибыла в город с
карательной
миссией против "греховной мерзости" и "преступлений против Господа", творящихся
в
Севилье, и вопреки ожиданию пришла здесь не столько в негодование, которое и без
того
скопила предварительно, сколько в восторг - в мазохистском порыве, отмеченном
Венедиктом
Ерофеевым: "Для чего нужны стигматы святой Терезе? Они ведь ей не нужны. Но они
ей
желанны". Святая оценила стойкость монахинь, греху не поддавшихся: "У бесов
здесь больше,
чем где-либо, рук для втягивания в соблазн". Примерно так обрадовалась бы
инспекция, узнав
на ликеро-водочном заводе, что не все пьяны к концу смены.
Грех и святость определяют то, для чего придуман специальный термин -
севильянизм.
И тому, и другому город предается с истовым, до звона, напряжением. Эту вибрацию
в
севильском воздухе потрясающе передал де Фалья, его одноактная опера "Короткая
жизнь" -
вся на дрожании, на переливе, на клекоте, захлебываясь которым поет героиня:
Долгая жизнь тому, кто смеется,
Быстрая смерть тому, кто плачет!
...Цветок, рожденный на рассвете,
Днем умирает.
Когда в начале XVII века один доминиканский проповедник усомнился вслух в
идее
непорочного зачатия, в Севилье вспыхнул мятеж. И не было в Испании города с
таким
количеством шлюх, которых красочно описывал Сервантес: "...Девицы с
нарумяненными
щеками, размалеванными губами и сильно набеленною грудью; они были в коротких
саржевых
плащах и держались с необыкновенным бесстыдством". Уже в те времена их пытались
взять
под контроль, чисто по-севильски. В районе нынешней Трианы, которая всегда была
пролетарским предместьем, открылся официальный публичный дом, куда принимали с
соблюдением нескольких "не": претендентка должна быть не моложе двенадцати лет,
не
девственница, не замужем, родители не севильцы. И - по имени не Мария.
Одна из севильских новелл Сервантеса называется "Ревнивый эстремадурец".
Это
характерно: для эстремадурской деревенщины Севилья безнаказанно не проходила. Да
для кого
угодно.
Соблазнение и адюльтер - беззаконная любовь - сюжеты четырех из пяти
великих опер,
действие которых происходит в Севилье. Единственный неженатый из авторов,
Бетховен, в
"Фиделио" прославил супружескую верность. В остальных случаях: "Свадьба Фигаро"
и "Дон
Жуан" Моцарта, "Севильский цирюльник" Россини и "Кармен" Бизе - для правящей бал
измены были выбраны севильские декорации. Примечательно, что ни один из всех
этих
композиторов никогда в Севилье не был - но все они точно знали, куда помещать
такие
сюжеты.
Севилья отвечает им благодарностью. На площади Альфаро в квартале Санта
Крус вам
покажут бережно хранимый угловой балкон россиниевской Розины. Памятник Моцарту в
Севилье - лучший из множества размещенных по миру моцартовских монументов: в
пяти
минутах от Кармен, на берегу Гвадалквивира, из бронзы в дырках. Действительно,
Моцарт тут
какой-то проницаемый, легкий, неметаллический - Дон Жуан, Фигаро, Керубино
скорее.
Строго напротив него - госпиталь Санта Каридад, построенный прототипом Дон
Жуана
- Мигелем де Маньяра, одним из тех, кто дал Севилье репутацию города греха и
святости.
Раскаявшийся распутник, он повесил в богоугодном заведении две картины Вальдеса
Леаля -
"Триумф смерти" и "Так проходит мирская слава". В них полно черепов и паутины,
но
картины не страшные, а назидательные, а кто прислушивается к назиданиям?
Дырчатый
Моцарт убедительнее.
И нет дела до правды жизни - так называемой правды жизни: на самом-то деле
Кармен,
легко предположить, фригидна, как бессилен Дон Жуан. Все - в имитации акта.
Несравненный
лицедейский талант, как в анекдоте о великом артисте, который по заказу
овладевает
женщиной, исполняя роль легендарного соблазнителя, сам же ничего не может,
потому что уже
двадцать лет как импотент.
Любовь тут вообще ни при чем. В образе Кармен торжествует идея свободы, а
нет ничего
более несовместимого, чем свобода и любовь. Вообще полная свобода не только
невозможна,
но и не нужна человеку, а если желанна, то это - иллюзия, самообман. Человеку
нужна не
свобода, а любовь. Любая привязанность и страсть - к работе, музыке, животному,
другому
человеку - это кабала, путы, обязательства, и нет в мире ничего более
противоположного и
противопоказанного свободе, чем любовь.
Величие Кармен - в саспенсе, жутком хичкоковском напряженном ожидании, в
сладком
ужасе, с которым каждый мужчина ждет и панически боится прихода Кармен. Она
является не
всякому, но всегда - как взрыв, как обвал, хотя вроде подкован и готов. Уже
прозвучала
великая увертюра - две с четвертью минуты, самая знаменитая музыкальная
двухминутка в
мире, - прозвучала, как всякая увертюра, извне, вчуже, уроков не извлечешь, в
лучшем случае
прислушаешься. Уже поболтали Микаэла с Моралесом, Хосе с Зуньигой, уже прошли
солдаты
и пропели что-то несущественное дети, уже подруги с табачной фабрики орут на
разные голоса:
"Кармен! Кармен!" Тут-то она и обрушивается всей мощью: мол, любовь - это
неукротимая
пташка, а то мы не знали. Но не знали, конечно, в том-то и смысл Кармен. Смысл
ее архетипа,
который оттого и архе-, что жив и нов всегда. Хорошее имя: дед Архетипыч. Дурак
дураком,
так ничему старик за жизнь не научился и никого не научил, только и пользы, что
потом
анализировать и сваливать на него.
Величие Кармен и в том еще, что каждый - тут уж независимо от пола -
отчасти она,
пташка Карменсита, во всяком случае хотелось бы. Мечта о свободе, не
умозрительной, а
животной, физической. С возрастом такое чувство появляется все реже, и за ним
едешь
специально, словно по рекомендации бюро путешествий: "Где бы я мог испытать
ощущение
свободы? Длинный уик-энд, в крайнем случае неделя, отель не больше трех
звездочек,
желательно чартерный рейс". У меня такое чувство возникает в Венеции, сразу на
вокзале
Санта Лючия, даже когда еще не вижу воды, а только пью кофе в станционном
буфете.
Объяснять это никому - себе тоже - решительно неохота: просто ценишь, холишь и
лелеешь.
Совсем другое дело в молодости, когда физиология свободы была ощутимо
знакома, о
чем помнишь, но помнишь так, что и сегодня спазм в горле. Просыпаешься в
малознакомой
квартире, тихо встаешь, не тревожа ровное дыхание рядом, на кухне допиваешь,
если осталось,
не стукнув дверью, выходишь на рассвете в уличную пустоту - и нельзя передать
этого
счастья. Никакого отношения не имеет свобода к любви.
Две бездны. По границе их топчется Севилья - как процессия Святой недели в
ожидании
ферии. Эта грань тонка - и севильская саэта, песнопение о Страстях Христовых,
исполняется
на манер фламенко. Но такое расслышишь только погодя, завороженный тем, что
видишь:
оптика торжествует над акустикой. А видишь, как движется по городу Semana Santa
- Святая
неделя, с ее сумрачными процессиями мелкого топотания, что у нас в детском саду
называлось
"переменным шагом", во власяницах, веригах и черных капюшонах братства Санта
Крус.
Балахоны, балахоны, балахоны, которые вдруг разнообразятся нарядами римских
солдат с
копьями: зло, как всегда, радует глаз. Впрочем, редкие вкрапления добра - тоже:
яркие статуи
Иисуса Христа и Девы Марии на pasos - помостах, уложенных на плечи. Но зла мало,
мало и
добра, много угрюмого одноцветного потока жизни. Однородность процессий,
монотонность
мелодий, одинаковость костюмов - в такой плавной мрачности есть что-то японское,
с
высокой ценностью ничтожных нюансов. В Севилье это мелкие детали, отличающие
процессии
одного barrio - квартала - от другого. К концу недели чужак начинает опознавать
различия, и
ему становится интересно и что-то понятно как раз тогда, когда все кончается. Но
его не
оставляют в одиночестве и, дав чуть отдохнуть, втягивают в новый праздник,
совсем другой.
Когда после Святой недели город впадает в недельную спячку, после чего
начинается
бешеная недельная ферия, понимаешь, что севильцы не только живут, но еще и
играют в жизнь.
Если учесть, что в году пятьдесят две недели, спектакль относится к реальному
бытию как 3:49,
и шесть сгущенных процентов, пережитых с колоссальным напряжением всех сил,
позволяют
легче прожить разведенные остальные. Жизнь - не спирт, но ерш. В барах еще до
праздника
замечаешь грифельные доски, на которых мелом указывается, сколько дней до Пасхи,
а в
Светлый понедельник на такой доске можно прочесть: "До Вербного воскресенья -
всего 344
дня".
В Святую неделю вся Севилья на улицах, а через семь дней истоптанные,
утрамбованные
мостовые отдыхают: ферия. Улицы безлюдны, только вдруг из-за угла выскочит
всадник в
плоской серой шляпе с черной лентой, со спутницей в широкой юбке с оборками и
мантилье с
высоким гребнем, усевшейся сзади и обхватившей руками своего сеньорито, - все
уж
...Закладка в соц.сетях
