Жанр: Драма
Рассказы 20-х годов разных авторов
...ки у входа: ясновидящий жил у Немецкого кладбища.
Дамы поднялись по скрипучей лесенке; в низких комнатах было жарко, в
окнах на вате лежала пестрая шерсть. Мэри в комнату соседнюю вошла первой,
поклонилась. Ясновидящий предложил сесть на стул; на пустом столе
перед ним лежал костяной шарик. У ясновидящего голова была выбрита, прорастала
густым синеватым волосом; губы под черными усами были красные:
подбородок синий, глаза магнетические. Мэри села напротив - ясновидящий
взял ее за руку, стал смотреть на шарик, сосредоточился, просил задавать
вопросы. Мэри спросила, что ее ожидает. - Путешествие и неожиданная
встреча. - Чем кончится война? - Поражением. - Что ожидает Россию? -
Распад, потом соединение, снова распад и соединение, уже на всегда. Все
было необычайно, туманно-магнетические глаза блестели. Мэри, Нина возвращались
задумчивые, Крушинский был оживлен - ясновидящий обещал ему
скорую удачу, богатство: без денег изнывал, в Стрельне еще от одних
опечных денег до других тянул счет. В аллегри колеса вертелись, бумажки-пустышки
развертывались, - певцы, блистая выгнутой грудью, пели, -
толпа двигалась, жаркая, липкая, пила, путалась в серпантине, багровела
лицами; счастливца, выигравшего корову, качали. Из аллегри везли дальше:
в кабаре, с стеклянным потолком, освещенным: внизу сидели, задирали головы
- наверху танцовали в одних легких юбочках... Везли дальше, к Трубной,
- лихачи стояли рядками, лошади в зеленых попонах, в воротах матовые
двери чуть светились: тайно, призывно, томительно.
Полки: 13, 24, 7 стрелковые сползали: обмерзшие, беззащитные, разбитые;
позади были снега, ущелья, бои. Раненых, обмороженных бросали. В
деревнях ловили евреев - в лапсердаках, бледных, голодных: обвиняли в
шпионаже; утром двое казаков верхами гнали к околице. Измена была всюду
- от измены все гибло, катилось вниз, - солдаты знали, что все от измены.
Обозы полков перехватили, шли без обозов, дни были трудные: в тумане,
в инее. Прапорщика Колпакова везли в двуколке: в животе был шрапнельный
осколок. Прапорщика трясло, бросало - синий, закусив губы, он
стонал, кричал, затихал; на привалах рану перевязывали, липкий от пота,
он обмирал, скрипел зубами; к вечеру третьего дня, после тридцативерстного
перехода, рана начала пухнуть; фельдшер разматывал бинт: рана
по краям была темная, черноватая; фельдшер успокоил, перевязал, отошел,
перекрестился. Черное пятно за ночь переползло с живота под сосок левой
груди, - прапорщик Колпаков трясся, мертвел, плакал. На пятый день, в
галицийской деревушке, сожженной, его хоронили; песок, глина желтели; в
досчатом гробу лежал - с синим лицом, синими губами, прилизанными височками:
успокоенный. В чемодане его ехали дальше: бритва, папаха, рубаха с
меткою В, томик Блока, три письма: недописанных. Утром священник кадил:
в длинных рвах глинистых лежали с голыми пятками - сапоги снимали, русоволосые,
белокурые: прапорщики армейские, мужики костромские, переправившиеся
в иную губернию: не голодающую.
В черной избе сидел на печи дед, столетний, молодухи чернолицые пускали
в избу проходящих равнодушно: ночь спали, утром шли дальше, другие
сменяли; вечер мерк, ранний, - по улице шныряли солдаты деловито, - в
сенях шушукались: солдат отсчитывал 25 копеек, молодуха равнодушно шла с
ним в закуту: там парнишка выплескивал всю свою тяготу, муку любовную:
по оставленной Парашке, Машухе; шел назад сытый, пустой - через месяц
врач в белом халате осматривал, хмурился, назначал в госпиталь.
Полки откатывались, редели, таяли; из далекой Сибири гнали пополнение:
пополнение, мелкорослое, ехало в товарных вагонах, топило печурки,
бегало на станциях за кипятком, училось, гналось в бой: в бою сразу терялось,
лезло кучами, гибло по-овечьи. В Петербурге, в министерстве,
звякали шпорами, докладывали, заседали, приказывали, подчинялись; военный
министр, коротко-остриженный, листал бумаги пухлой рукой, ставил пометки,
- ад'ютант, наклонившись сзади, бумаги подкладывал. Министр приказывал:
наладить сообщение, отправить довольствие, - все шло не туда,
опаздывало, не годилось. Евреев вешали: за все - за измену, за снаряды,
за кутерьму. Старика-еврея сняли с мельницы: отряд проходил, мельница
махала крыльями - по отряду стреляли; на третий день старика нашли: у
старика убили двух сыновей, - дикий, шалый шел за солдатами; его вывели
за околицу, солдат полез на корявую ветлу, веревку долго прилаживал. Еврей
стоял покорный, понурый; глазки его вдруг заблистали, губы зашептали:
старый Адонаи встал за ветлою, простил, принял блудного столетнего
сына. Солдат накинул петлю, подставил пенек, - потом пенек пнул, старик
повис, дернулся, изо рта его полезла пена.
Министр после докладов отдыхал, жена наливала чай: в дубовой столовой.
Министр после отдыха собирал бумаги в портфель, просматривал - перед
докладом. Зеленая машина у входа сдержанно клохотала, покатилась по
вечереющему Петербургу. Фонари зажигались гнойно-зеленовато; улицы еще
сизели; шоффер вез уверенно: перед докладом - к Фаддею Иванычу. Фаддей
Иваныч жил в особнячке, на Васильевском; у особнячка, невзрачного, деревянного,
стояла карета. Министр поднялся, робея, всегда уверенный: плотный,
в мундире, с синим широким затылком. В столовой пахло цветами, гиацинты
отцветали, ржавели; апельсины рыжели в вазе. Сестрица Симушка, великопостная,
смиренно поклонилась. Фаддей Иваныч шел из кабинета: в шелковой
рубахе перепоясанной, в лаковых сапогах. Дама в черном проскользнула,
прошуршала, пахнула духами. Министр за Фаддеем Иванычем прошел
в кабинет: в кабинете иконы, старинные, закопченные под светом восковым,
алым лампад, смуглели: на столе стоял портрет в бархатной раме:
сероглазый, обожаемый, с пробором, смотрел ласково. Фаддей Иваныч сел в
кресло, в кресло усадил: глаза у него были раскосые, хитрые, бороденка
клинушком. Министр просил наставления, вынул бумаги, показывал. - Фаддей
Иваныч смотрел одним глазом, губами жевал: говорил странно, решительно:
как быть. Как говорил - так все поворачивалось: день, судьба, история,
Россия. Министр уезжал успокоенный, - записочку с каракулями держал на
сердце, в бумажнике крокодиловом. Ехали дальше: над рекой туман мреял;
машина в сырь, тьму гудела медленно, похоронно; дворцы вставали ровными
рядами окон, часовые стыли; по красным дорожкам министр подымался бесшумно;
паркеты, мрамор, золото рам блистали.
В госпитале ночью раненые сошлись: трое присели на кровать к выздоравливающему
- фейерверкеру Федюку. Федюк лежал серьезный, бородатый,
смиренноглазый: ночью в палате говорили об измене. Измена была всюду -
раненые шептали, крестились, поминали Расею. Расея раскидывалась: полями
предмартовскими, в снегу, путями дольними - в Сибирь, в Азию, в степи,
проселками; черными деревнями: в деревнях тоже шептались - про измену.
Русь ночная лежала во тьме, зарницы полыхали, поезда шли, везли: скот,
людей, сено, орудия. Раненые в лазаретах бредили, стонали, умирали. Артиллерия
била - по 13-му стрелковому день и всю ночь - на утро началось
наступление. Неприятельские цепи раскидывались, пока били по цепям, колонна
обходила далеко: к вечеру означился прорыв. Связь между частями
утратилась. Части отступали назад, без дороги. Из штаба 13-му предписано
было ночью оставить позиции, отступить. Ночью без огней полк вылез из
окопов, свернулся, начал отступление; шли всю ночь, ракеты лопались, артиллерия
бухала: прикрывала отступление. К утру вышли к болоту, обозы
увязли. Пока бились с обозами, слева, из-за леска, по обозам стала бить
артиллерия: полк обошли, отступление отрезали. На военном совете постановили:
пробиваться на соединение. Полк голодный, бессонный, стал пробиваться
в обход, расстроился, сбился, увяз, разбрелся по лесам, топям,
болотам. Через пять дней пристали к разным частям солдаты безумные, серолицые,
мокрые. Их накормили, одели, дали выспаться. Отступление продолжалось.
В пользу жертв войны, в белом зале, был чай, танго. С'езжались к пяти:
Крушинский, Мэри, адвокат. Белели: накрахмаленные скатерти на столиках,
вырезы фраков, в красный ковер пушистый нога вникала вкрадчиво;
плечи розовели матовостью жемчужной. Лакеи на подносиках разносили: кофе,
печенья. Дух Англии витал, делал руку в сияющей манжете суше: привыкшей
к теннису, к спорту, - руку расслабленную, с ногтями миндалевидными.
Танго начиналось: юноша, напудренный, с синими тенями в впадинах,
женщина в платье открытом, льющемся шелком, шифоном, - приникая, сближаясь,
замирая, цепенея, сковываясь судорогой; наклонялся губами над ртом,
звал, мучил, близился, уклонялся. Так, цепенея, прошли по сцене, - наконец,
запрокинул ее на руку, замершую, обессилевшую. Мужчины зааплодировали,
женщины щурились, смотрели в лорнеты, - легкий запах духов, табака,
пудры плыл. Зоя выступала, читала Бальмонта, сжимала худые руки, с
голосом звенящим, впадиной ключицы, глазами прекрасными. Чай был удачен,
- для жертв войны очищалось: на махорку, портянки, бумагу.
Адвокат после чая звал в ночное кафе: в кафе выступали поэты. Ехали
на извозчиках сквозь Москву капельную, мартовскую. В высоких пролетках
было непривычно свежо, в тумане светились желтые, ярые аптечные шары.
Снег лежал бурый, кучами, прохожие в лужи проваливались, - в кафе поэтов
было дымно. Публика сидела, дожидалась скандала, - на желтых стенах,
пестро размалеванных, блестел пот. Поэты в голубых, оранжевых кофтах
прогуливались, как борцы в антракте. В оранжевой кофте вылез, наконец,
на эстраду, прорычал, обругал публику; публика аплодировала довольно.
Поэт продолжал рычать, ругал, потрясал кулаком; девушка сероглазая, уже
с карминной верхнею губкой, глядела на него восхищенно, комкала платок.
Нина у входа шепнула Мэри, чтобы задержалась, уедут вместе: повезла к
себе. Квартиру пустую, роскошную, холостую, открыла английским ключом. В
маленькой гостиной - принесла коньяк, фрукты, поставила на пол, села с
Мэри на медвежью шкуру. Отпили коньяку, Нина, в губах держа красную виноградину,
потянулась с ней к Мэри, вдруг опрокинула ее на спину, стиснула,
припала к губам, размыкала их, жалила, рвала с нее платье; к голой
припала груди.
Светло-зеленое, лягушечье, лилось, лилось, смывало визитки, сермяги,
заливало землю. М-сье Жозефа удалось устроить - хоть тоже в светло-зеленом,
но бегал с саквояжиком причесывать - числился санитаром при лазарете.
Санитаром при лазарете устроили Жоржа Радунского. Адвокат тоже милитаризовался:
вдвоем купили завод, где тоже для войны носились привода,
колеса вертелись, станки обтачивали ручки костылей, палки для носилок.
Рабочим об'явили - считаются военными, работать ночью и днем: иначе в
окопы. Заводы гудели, сало стекало в жолоба, светленькие пульки падали
под стекло, отвешивались, прыгали в желобки. Адвокат приезжал утром, на
фуражке его был красный крестик. С красными крестиками, со шпорами ходили
Медынцев, Знаменский, Кнорре - ездили на фронт в поездах, заведывали
банями, летучками. Летучки стояли в фольварках - все было хозяйственно:
денщики, повара, кони. Помещики управляли, ездили с докладами, катались
верхом, играли в преферанс - были осени прозрачные, в перелесках буковых;
зимы теплые - под треск печурок; впереди на взгорье лежали окопы:
заброшенные, с водою; тяжелое чрево висело над леском, в корзиночке сидел
человечек, наблюдал.
С фронта приезжали в Москву: на неделю - пожить, встряхнуться, щегольнуть
выправкой, обветренным лицом. В клубе, между столиков с ужинающими,
между розовых лысин, розовых плеч, проходили щеголевато. Медынцев,
Знаменский вместе с Мэри, Виргинией Кнорре, полнобедрой, бездетной; из
клуба ехали: везла Мэри. На извозчиках спускались бульварами: бульвары
подсыхали: в сухих ветках, под ветром мартовским. На Трубной, голой,
блистающей, свернули в переулок, ехали мимо лавок татарских; у ворот,
кисло пахнущих, вылезли, пробирались по грязи, по черной лестнице со
спичками взбирались долго: на четвертом этаже отворил китаец, Мэри узнал
- впустил. В конце коридора, в большой комнате, на полу, на грязных тюфяках,
лежали, улыбались блаженно, томились, втягивали серый дым опия:
Крушинский, другие - знакомые по вернисажам, ресторанам, премьерам.
Комета всплыла без четверти час ночи, марта 27-го: жемчужно-алая, обвисшая
хвостом, стала: над окопами, полями. Солдаты вылезли, глядели,
крестились. Комета стояла до утра, пока ободняло; в сиреневом тумане таяла,
меркла, исчезла. Ко дворцу депутаты спешили: подходили с портфелями;
под'езжали на извозчиках. В кулуарах, залах двухсветных совещались,
гудели, постановляли требовать, - автомобиль министра, зелено-серый,
сворачивал от Аничкова моста: в портфеле министра лежала бумага - депутаты
распускались, во дворце будет летний ремонт, реставрация.
В новой премьере Зоя Ярцева играла, о ней снова писали, - бледная от
весны, мучительно-близкая, отчужденная, изменчивая, актера Русланова
терзала, приближала, отталкивала: ночи безумия, страсти сменялись днями
враждебными, отчужденными. Русланов терзался, сгорал, ревновал. На пятой
неделе поста он шел с ней вдоль по Пречистенскому; деревья набухали почками;
лед прошел. Измученный, неверящий, он смотрел сбоку на легкий профиль,
улыбку, к кому-то обращенную: любовь, ненависть, ревность вскипали
в нем. У Храма Спасителя, возле каменной набережной, спросил ее, кого
она любит. Зоя, усмехаясь, ответила - не его, кого - не знает сама. Он
схватил ее в два прыжка, ударил ножом в бок: Зоя рванулась, крикнула,
опустилась, крикнула, что любит другого. Минуту он стоял, смотрел вслед,
затем нагнал ее в два прыжка, ударил ножом в бок: Зоя рванулась, кракнула,
опустилась. Встав на колени, он целовал ей руки, мертвеющее лицо,
молил о прощении, - бок ее теплел, намокал. Через день в часовне она лежала
- белая, с точеным носом, все узнавшая; из газет пришли фотографы,
шипели магнием, щелкали затворами. В газетах писалось об убийстве сенсационном.
Рязанские, самарские сидели в окопах, забытые, голодные; министра
сменили, ездил к Фаддею Иванычу другой - среброволосый, статный, с носом
орлиным; Фаддей Иваныч на бумагах выводил каракули, - над Петербургом,
Невой, белыми ночами, дворцами, стражей, министрами, депутатами - стоял
конь, поднявшийся на дыбы - медный, с всадником медным, дородным, Россию
на финских берегах утвердившим. Казак вихрастый, с папиросных коробок
глядел, тоже Россию утверждал. К лету в штабах готовились: развертывали
дивизии, гнали поезда - зеленые колонны проходили, залезали в землю.
Дождя не было, лето было сушливым - кровь колосьев не выгоняла.
III.
В улицах мартовских, чернее черни, на машине черной, летящей, адвокат
летел в ночь: управлять. Адвокаты управляли, совещались, выпускали воззвания.
Из черной земли, разверзшейся от буханья пушек, неправды, обид,
вшей, униженья столетнего, взбухало, разверзлось на Невском, на тали
февральской, - черные людишки бежали, падали, ложились за сугробы. У
моста над Невой почерневшей, в сале, пристава щеголеватого, в серой шинели,
стащили с коня, голову проломили, - конные стреляли, из толпы ответили,
бросали камни.
На тали Революция разверзлась, полой водой смывала: сановников, стриженных
под бобрик. В Москве по Гнездниковскому черному проходили ночью:
отрядом - городовые с постов снимались, уходили в вечность. Утром по Арбату
пролетел грузовик, солдаты стояли с штыками, с флагом красным. К
вечеру дня другого по Тверской вниз лезла толпа: штатских останавливали,
пальто задирали, - под пальто были: синие штаны. Пристава под енотом узнали,
енота содрали; под енотом был: сам бравый 5-го участка. Баба подошла,
плюнула в бороду Александра III, лопатой. Шли вниз присягать:
портняжки в красных шапках интендантских вприпрыжку - землистые, гороховолицые.
На фронте все сидели, ждали замирения, - адвокаты в Москве совещались,
постановляли: войну продолжать. Ночью у памятников митинговали,
появлялись таинственные, требовали войну прекратить. Молодые люди, возвращавшиеся
из клуба, задерживали их, отводили. В черной ночи, вдоль черных
бульваров, на которых спало воронье, все тайно шло, - тайно дремали
на фронте в окопах, - адвокат летел в ночь на заседание.
Санитарный шел экстренным: в санитарном ехали - Мэри, Знаменский, три
оратора: на станции ораторы вылезали, говорили речи. Солдаты, в опорках,
скуластые, большебородые, окружали; ораторы говорили, что с миром нужно
ждать, - поезд шел дальше, наконец, встал; в автомобиле новеньком ехали
дальше: по большаку, по проселкам, по апрельской грязи, сохнущей. Солдаты
из мокрых окопов вылезали, слушали хмуро; послушав, лезли назад в
окопы, - машина возвращалась в штаб дивизии к завтраку.
Нина Рогожина в Москве устраивала: вечер в пользу политических, освобожденных.
Политических - серых, обросших, - проводили вниз по Тверской
- публика бросала шапки, дамы кидали цветы. Концерт в пользу политических
состоялся: в голубой зале. Голубая была декорирована мило: красными
флажками, - был сперва концерт лучших сил: вино потихоньку - в кувшинах,
квасоподобное. Марсельезу заиграли - мужчины в смокингах, дамы с плечами
открытыми поднялись; потом рассказчик рассказывал анекдоты, пел бас белосрысый,
с вылезающей грудью полированной, цимбалист играл по струнам
молоточками. Нина улыбалась из окошечка мавританского, с плечами брюлловскими,
в открытом платье. В пользу политических за все страдания -
платили щедро: Крушинский блеснул, широко, без надрыва.
Земля подсыхала. Апрель над полями мягкой кистью веял: из-под сухих
травинок вылезала мелочь зеленая, в оврагах - подснежники. Над усадьбами
помещичьими - пепелищами - трубы торчали в небо: мужики, догромив, готовились
- принять великий дар по праву испокону веков - всю землю черную,
родную, расейскую - на вечное владение мужицкое. Барина Скородумова, над
3 тысячами десятинами коптевшего, гильзы набивавшего, выжидавшего мартовский
ток, - в самый ток, когда ходили с мукою любовною, пыжась, тетерева
вокруг тетеревих и топтали их с яростью, - в самый ток барина Скородумова
справили: на телеге с чемоданом с наклейками заграничными трясся,
- дым над усадьбой стоял черный; над пепелищами, гнездами помещичьими,
Русью помещичьей стоял дым черный. Зори были кровавы, журавли
прилетели, кричали трубным звуком. Под зарею кровавою, в зори росные -
солдаты все сидели: ждали мира, отпуска, дома. Мир обещали, отпуска тоже
- пока велели сидеть. Солдаты из окопов повылезли, с неприятелем мирились,
заявили - сидеть больше не будут, воевать не хотят.
По Арбату проходили с музыкой, под солнцем, с черепами на рукавах:
драться, усмирять; на штыках были цветы. Женщины смотрели вслед: воинам,
- были грустны на свидании. Батальон смерти в 3 часа утра готовился: к
атаке. Пехотный полк должен был поддержать, развить наступление. В батальоне
юноши бессонными глазами встречали: первое мреянье, зарю, чешую
облаков перламутровых, утренник. Когда чешую смело, небо проступило голубоватое,
батальон вылез, начал перебежку. Спереди полыхнуло, в воздухе
визжало, разорвалось сзади. Под противный стук пулеметов батальон пробегал,
ложился, стрелял, - третью цепь: пехотный полк - погнали. Полк из
окопов не вылез, решил обсудить на митинге. Офицера кричавшего, вынувшего
револьвер, сзади по затылку прикладом ударили, - офицер клонился, падал.
С ревом первая цепь бежала на окопы, таяла, - с боков, спереди стучало
противно, смертно. Полк постановил: в наступление не итти, из окопов
не вылезать. Юнкера Роговина, студента 2-го курса естественного, бежавшего
со штыком на перевес, по глазам вдруг хлестнуло, - бежал дальше,
земля вдруг пошла под откос, небо ложилось внизу - он раскатился с откоса,
упал, схватился за глаза: глаза видели ладонь в земле, близко, со
всеми линиями, - ладонью коснулся темени, ладонь стала алая, липкая, все
вытирал о землю - и глаза липкое заливало.
Пехотный полк шел через день без пути - по домам, шалый, дикий, вшивый,
ободранный. Небо было июньское, линючее: под небом бледно-синим
выцветшим, кротким, как глаз детский - все были правы. Полк окружили к
ночи, зачинщиков схватили: татарина Гассана-Мухмета Агишева, рядового
Скобелева. Татарина допрашивали: он ли убил офицера, приказывавшего итти
в наступление. Татарин, три года сидевший в окопах, трахомный, красновекий,
дергал носиком, отвечал: - Моя мало ударил... по затылкам ударил, -
об'яснял, что итти в наступление нельзя, когда весь полк против и когда
об'явлено замирение: офицер горячился, грозил револьвером, ругал всех -
он его стукнул. Рядовой Скобелев, сероглазый, спокойный, об'явил: солдаты
драться устали, пусть дадут мир настоящий.
Гассан-Мухмет ночью лежал у костра, смотрел на огонь, шмургал носиком,
мурлыкал песню. Пятеро гассанят ждали его за Казанью - все мурлыкал,
пока не уснул. Легкой летней ночью - легкие, теплые сны. За часом
тьмы - мреянье перламутровое: ветерок, свист птицы, петух дальний. Перламутрово
наливалось, птица пикнула, проснулась, - Гассана-Мухмета толкнули,
велели вставать, повели. Привели к опушке: за опушкой овсы, чуть
зыбью тронутые. Гассана-Мухмета поставили к дереву, глаза завязали; Гассан-Мухмет
узнал: тишину, покой, наконец, - рай татарский разверзся,
принял его за все муки трехлетние.
В городе знойном, семечками пролущенном, в пыли колкой, митинги чернели,
раненые в халатах мышиных толпились, - над ранеными, над котелками,
над шляпами соломенными воздевали руки, говорили: на скверах, на
площадях, на Калужской, на Страстной, на Лефортовском плаце, - мальчишки
висли на столбах, картузы сдирали, всем кричали ура. Герои войны георгиевские
снимались на бульваре: один сидя, другой стоя, руку положив на
плечо - позади были горы холстяные, пейзаж крымский.
За летом август, осень зардевала, - поезд санитарный стоял в городишке
беленьком: в городишке, с купами, с грушами, с замком магнатским, с
речугой под мостом под'емным пересыхающей, - под вечер, по главной, Дворянской,
прогуливались штабные: шпоры хрустели серебряно, аксельбанты
белели. Командующий, с мешками желтыми под глазами, в синих штанах обвисших,
шел с палкой на прогулку: позади были донесения, телеграммы,
разговоры по прямым проводам, доклады, приказы, происки самолюбия. В
парке офицеры со скамеек вскакивали, девицы сидели притихшие. Через окопы,
из окопа в окоп, где солдаты сидели, томились, ждали приказа разойтись,
по городам, с площади на площадь, по митингам, по фабрикам, мастерским
- шла Смута. Воронье осеннее кричало о Смуте, летело низко: перед
заморозками, близким сентябрем. Сентябрь оседал туманами, хмарью, -
солдаты сидели хмурые, затаенные; затаенное было: в днях сирых, во
взгляде черном исподлобья.
В ночь на 17-е полк 31-й приказа сняться не выполнил: вышел из окопов,
обложил белый городок, приказал сдаться. К полку примкнула саперная,
- дивизион артиллерийский верный, встал на защиту, - занял горку: в
семь утра первый снаряд пролетел через город, - 31-й начинал наступление.
Санитарный на вокзале выдвинули - в санитарный под прикрытием дивизиона
грузились штабные, - в пять вечера, когда 31-й вошел в город, в
штабе бумаги валялись изорванные, все было смято, телефоны сорваны. Санитарный
с штабными шел, шел, - сивые поля, голые перелески, туманы, пни
мимо проходили. В час ночи санитарный пришел на узловую. Паровоз отцепили,
сменяли. Узловая была забита солдатами: корявые, вшивые - возвращались
в губернии рязанские, вологодские, костромские: садиться на землю
народную. Санитарный ночью толкнули, перегнали на пятый запасный; к утру
пути были забиты новыми составами: товарными, воинскими. Штабные пошли
требовать отправки, - комендант обещал: отправят в два дня. В два, в
три, в пять, в восемь поезда не отправили. С оружием, злые, штабные пошли:
требовать, об'ясняться, приказывать. Вместо коменданта сидел другой,
хмурый, небритый; выслушал, об'явил - поезд дальше не пойдет, - штабные
зашумели, зазвякали, - хмурый показал телеграмму: поезд N 34-а дальше не
пропускать.
В городе хмурый день, октябрьский, за ночью, хлестаемой из переулков
с крыш, с чердаков, - выполз, повис стеганным одеялом над домами мертвыми.
По коридорам, со стуком, рота за ротой проходили: строились, спускались
вниз, расходились: на боевые посты: к Смоленскому, к Зубову, к
Красной. В доме розовом тоже писали, проходили - бледные, хмурые, с глазами
воспаленными; вскакивали, бежали; на автомобилях сквозь ночь октябрьскую,
черную, тайную, летели: часовой из тьмы гаркнет - свой ли,
чужой, - дальше вдоль бульваров, во тьму: с револьвером в руке. Ночь полыхала,
рдяное на все небо протягивалось, дрожало зыбко: дом догорал, не
тушимый.
В черной ночи, в крови, в муке, из годов метельных, войны, вшей,
обид, упований, из банкетов, тюрем, выборов, тостов - хмурой крупою
предзимней несомый - вставал Октябрь.
Адриан Пиотровский.
ПАДЕНИЕ ЕЛЕНЫ ЛЭЙ.
Драма в 5 действиях.
Действующие лица
Д ж у л и у с Г е к т о р М а к ф е р с о н (король нефти).
Е л е н а (его кузина).
Г э з (предводитель рабочих).
Б р и к с (агент тайной полиции).
Б е н ь я м и н П р и а м у с (президент сената).
П у п п у с:
Г р о б у с: =" Ученые.
К у б у с :
I-й с е н а т о р.
II-й с е н а т о р.
Ф л о р а н с а.
Б е т с и.
Л и з з и.
М а р ш а л.
Н а ч а л ь н и к п о л и ц и и.
Д в а п о л и с м е н а.
М е т р д'о т е л ь.
Д в а б а н д и т а.
Р а б о ч и е, р а б о т н и ц ы, т а н ц о в щ и ц ы.
П р о д а в е ц.
А к у ш е р к а.
С в я щ е н н и к.
Ф а б р и к а н т.
П р о р о к м и с т и ч е с к о й с е к т ы.
П р о д а в ц ы б р о ш ю р.
Р а с п о р я
...Закладка в соц.сетях
