Жанр: Драма
Рассказы 20-х годов разных авторов
...ея, Азбукин.
- Как же! Как же! За переподготовку взялся заведующий культурно-просветительным
отделом Усерднов.
- Усерднов? - испуганно спросил Азбукин: он знал Усерднова.
- Да, он вчера в заседании правления три часа читал обращение центрального
комитета и другие циркуляры о переподготовке.
- Значит, и отдел, и правление?
- Да, с двух концов... поджаривать вашего брата будем.
Секциев сострил, но его острота походила на упражнение: кошке-игрушки,
а мышке-слезки.
- Вы, Иван Петрович, человек авторитетный в наших сферах, вы и на губернские
съезды постоянно ездите, - скажите, что выйдет из всей этой переподготовки?
- спрашивала бедная мышка.
- Дело серьезное. Страда. А осенью экзамены. И если кто... Понимаете?
Совсем обезкуражило Азбукина. Мысль о провале мелькнула у него. А
Секциев еще утемнял краски.
Азбукин подавленно молчал.
- Да, товарищ Азбукин, дело громаднейшее, можно сказать. Все должны
переподготовиться. Тут, брат, не увильнешь. Все.
- Да, товарищ Азбукин, во всем мире должна произойти переподготовка.
Самое мировоззрение человека должно измениться, должно стать марксистским.
Вы слыхали о нашем кружке?
- Слышал.
- Так вот, этот кружок будет переподготовкой всему Головотяпску. Мы
головотяпца в марксиста превратим. Прочие переподготовки будут представлять
только отдельные струи в нашем марксистском устремлении.
- Значит, если записаться в кружок?
- То и переподготовка не нужна будет. Кого заставят плескаться в незначительном
ручейке, ежели он в состоянии плыть по большой реке? Даже...
Тут Секциев хотел было добавить, что марксистский кружок - кратчайшая
дорога в партию, но умолк.
Вскоре, однако, он продолжал бодро и радостно.
- Пять с лишним лет в Головотяпске существует коммунистическая партия
и советская власть, и, надо признаться, что все головотяпские коммунисты
прекрасные практические работники...
Секциев с удовольствием подумал, что похвала может достигнуть ушей
тех, к кому она относится.
- Они много потрудились над водворением советской власти, они самоотверженно
собирали продналог, проводили двухнедельники, субботники, они
герои, подвижники но...
Секциев помахал рукой, словно хотел облегчить себе и собеседнику перевал
мысли.
- Но какие ж они теоретики? Им недостает идеологии. Они, в сущности,
незнакомы с марксизмом. А марксизм это, понимаете ли, как душа в теле.
До сих пор здесь, в Головотяпске, было пустое место. Мы заполнили его.
Мы дадим идеологию головотяпским коммунистам. Мы будем учителями этих
зарекомендовавших себя практиков. Что может быть выше, почтеннее данного
служения?
- Записаться разве в кружок? - мелькнуло вдруг у Азбукина.
- Кружок разрастется, - продолжил Секциев. - Я вижу это. Он будет
своего рода закваской, которая заставит бродить головотяпское тесто. Мы
разбудим Головотяпск. Мы мещан головотяпских превратим в марксистов.
Мы...
В соседней комнате комсомольского клуба неожиданно грянули бурные
звуки марша - того самого, который играют в Головотяпске во время всяких
торжественных шествий. Секциев вздрогнул и перестал ораторствовать. Азбукин
вздрогнул: ему жаль было, что так некстати прервали уверенную речь
новоявленного головотяпского марксиста. А звуки марша все неслись и неслись...
Будто в уютную и мирную, чуть спросонья, комнату ворвалась толпа
забияк-мальчишек, и они, не зная, куда деть свою юную энергию, шныряют
по комнате, подпрыгивают, сдвигают мебель, кричат, смеются, дерутся.
Секциев взглянул на часы.
- Через полчаса собрание городского месткома. Надо сбегать домой скушать
яичко. Я утром и вечером съедаю по яичку.
Азбукин, оставшийся в одиночестве, предался печальному раздумью. Его
начала упрекать совесть в том, что он с корыстными целями хотел попасть
в марксистский кружок. Совесть говорила довольно таки бесцеремонно:
- Разнесчастный ты шкраб! Чего ты возжелал? Карьеры? Хочешь таким образом
избежать переподготовки? Вспомни прежние суровые времена, когда ты
три лета подряд отхватывал босиком, когда у тебя по неделе хлеба во рту
не бывало. Вот тогда ты точно был Азбукин, и мне приятно было итти с тобой
нога в ногу. А теперь?.. Право, если возникнет еще раз у тебя подобное
желание, мне будет стыдно показаться на улице-то с тобой. Бросайся,
брат, вместе с другими и на равных основаниях в пучину переподготовки.
---------------
Разговор с совестью был куда неприятнее разговора с Секциевым. Азбукин
резко оборвал его, встал и ткнулся головой в дверь, ведущую в соседнюю
комнату. Там, на эстраде, собралась группа комсомольцев обоего пола.
Кто-то наигрывал на рояли. Приятный баритон ухарски отбивал:
Гол я, братцы, как сокол,
Нету ни "лимона",
Запишусь-ка в комсомол, -
Буду я персона.
И как бы поднимая брошенную перчатку - вызов на состязание, женский
голос чеканил в свою очередь:
Карла Маркса мы прочтем,
"Азбуку" изучим.
Подождите - подрастем, -
Нэпманов проучим!..
На эстраде раздалось: бис, браво, товарищ Мэри. И шумно заапплодировали.
Потом долговязый комсомолец сказал картавя, но весьма внушительно:
- Товагищ Мэги. У вас - талант. Поздгавляю.
Мужской баритон, которому не аплодировали, обиженный успехом своего
соперника, снова вылетел наперед:
Есть махорка, есть бумажка, -
Вынимай-ка портсигар.
Поцелуй меня, милашка, -
Я ведь важный комиссар.
- Ха-ха-ха, - завился женский смешок. - Родионов, сами придумали?
- Сам, ей-богу, сам - уверял баритон. - Вчера, вижу лежит клочек бумажки.
Дай, думаю...
Но его прервал ядреный, побеждающий голос:
Нос - картошка, глаза - слива,
Лоб - могильная плита.
Руки длинны, ноги кривы,
Вшива грива, борода.
Гомерический хохот потряс зал. И опять крики: бис, браво.
Азбукин невольно был увлечен весельем собравшейся молодежи. Он даже
несколько попятился от дверей, чтобы получше разобрать то, что происходит
на эстраде. Но в темноте видны были лишь силуэты, да на стене, немного
фантастически, обрисовывалась бесконечная хартия прегрешений, за
которые наказывались комсомольцы, и чудилась за этой хартией древняя-предревняя,
христиански-знакомая голова с лукавыми рожками.
Вот куда-бы записаться, - с тайной завистью помыслил Азбукин. Но сразу
же с тоской вспомнил, что ни один комсомол в мире не примет его потому,
что он уже пережил предельный возраст, что уже седые волосы есть у
него на голове.
Пропели, верней, отрубили, еще ряд частушек, и сумрак зала, просверленный
золотыми точками папирос, время от времени раздирался жизнерадостным
смехом.
- Товагищи! - обратился высокий комсомолец. - 30-го апгеля у нас в
Головотяпске состоится конгесс молодежи. Будут представители Польши и
Чехо-Словакии. Товагищи, не удагим лицом в гьязь. Устгоим такой вечег
самодеятельности, чтобы о нас заговогили в губегнии... даже в Москве.
- Устроим, устроим, - подтвердили все.
- Товагищи, угостим их на славу. Я уже исполком просил дать на это
сгедств. Отпускают 50 пудов ячменя.
- Ура! загремело под потолком. - Качать ответственного секретаря.
На эстраде поднялась дружная возня, сопровождавшаяся шутками, смехом.
А приятный баритон той порой уже наяривал составленную им экспромтом
частушку:
Эх, ячмень, ячмень, ячмень,
Золото ты русское,
Эх, кабы только не лень,
Взяли б мы французское!
- Возьмем! - крикнул ответственный секретарь. - Пусть бугжуи больше
копят. А у нас, товагищи, завелся поэт. Пгекгасный поэт. Качать поэта!
Опять возня, но только уж около баритона. Во время этой возни, через
дверь напротив волчком подкатился к эстраде какой-то человек.
- Товарищи, - раздался его голос, напоминавший голос недавно приучившегося
кукурекать петушка.
Все притихли.
- Товарищи. Сообщаю вам последнюю сенсационную новость. У нас скоро
будет произведено всем комсомольцам испытание по 12 предметам.
- Испытание?! По 12?! Неужели? - выпорхнуло со всех сторон.
- Да, по 12-ти. Азбука коммунизма, советское строительство, история
партии, биография вождей и прочее.
Неловкая тишина, скрадываемая только тьмой, сожрала, не жуя, прежнее
веселье.
- Тогарищи, - попробовал все же ободрить голос ответственного секретаря.
- Не падайте духом. В нас много юношеского огня и погыва, но нужен
матегиал для того, чтобы постоянно мы гогели. Нужна подготовка, товагищи.
Ггызите молодыми зубами гганит науки, как сказал товагищ Тгоцкий.
- Должно быть тоже переподготовка будет, - ссутулился Азбукин и вышел
потихоньку вон.
VIII
Азбукину не было нужды заходить домой пред собранием месткома: его не
ожидало яйцо, чаявшее Секциева. Но зная, что собрание наверняка затянется,
что будут много курить и что в комнате будет душно, - шкраб решил
немного побродить по городу. Сначала он шагал один по головотяпскому
большаку, осторожно передвигая ноги, чтобы не споткнуться о явственно
ощерившиеся, местами крепкие камни булыжника. Граждане Головотяпска и
его уезда совершали путешествие по этим булыжникам лишь в самом крайнем
случае, предпочитая месить непролазную грязь по окоему мостовой.
Кто-то догнал Азбукина и присматривался к нему.
- Азбукин... друг, - услышал, наконец, он знакомый голос о. Сергея.
- О. Сергей, это вы?
- Я, я. Милостию божиею и вашими молитвами.
- Ну, мои-то молитвы... - Азбукин рассмеялся.
- Нет, друг мой, не отрицайте молитвы. Ведь что значит дружеская беседа
в жизни? А? Иногда - все. А молитва - это дружеская беседа. Есть у
вас горе - помолитесь и горе, как рукой снимет. Ну, что в вашей жизни
нового?
- Да ничего. Вот разве переподготовка.
- Переподготовка? И у нас, друг мой, тоже переподготовка.
- Это вы что же недавнее свое заключение именуете переподготовкой.
Плохо вам пришлось там.
- Нет, не тюремное заключение, друг мой. Оно уже в область истории
кануло безвозвратно. У нас теперь содац.
- Что такое? - удивился Азбукин.
- Союз древне-апостольской церкви, - довольно вскликнул о. Сергей. -
Это и есть наша переподготовка. Довольно, друг мой, нам из-за какого-то
Тихона да монахов страдать. Белое духовенство, - мы, так называемые попы,
- раньше лишь пешками были в руках монахов. А, в сущности, белое духовенство
- все революционное. Ему только хода не давали.
О. Сергей порывисто вздохнул и некоторое время шел, сопя.
- А теперь пришел наш черед действовать. Три дня тому назад я вернулся
с епархиального съезда. Теперь все, друг мой, по-новому. Мы на съезде
решили приветствовать власть, которая, не веруя, стремится к тому же, к
чему идем мы, веруя. Мы постановили многолетие возглашать в честь правительства.
Мы, примкнувшие к древне-апостольской церкви, в сущности, коммунисты
в рясе.
- Как так? - удивился еще больше Азбукин. - Коммунисты-же - безбожники!
- Да и мы, - поспешно возразил о. Сергей, - подчеркиваем, в противовес
монахам, человеческую природу Иисуса Христа. Церковь, с нашей точки
зрения, тоже подобие коммунистического общества. Я уже говорил об этом
со старостой Брызгиным. Одобряет.
- Брызгин? Он-то ведь торговец...
- Жена его действительно лавочку имеет, а сам он - советский служащий,
заведует кооперативом. Первого мая он даже на красной трибуне предполагает
выступить с приветствием от кооператива.
О. Сергей вынул на ходу коробку с папиросами и спички, затем остановился
и чиркнул спичку. При свете спички на несколько мгновений было
выхвачено его лицо с смеющимися, хитро косящими глазами, с чувственными
губами, - лицо, поросшее насквозь густой, буйной как огородная трава,
растительностью. Лицо его привлекало к себе и было порядком знакомо
прекрасным обитательницам Головотяпска. Многие из них исправно посещали
службы, которые нес о. Сергей, и находили, что и служит он с чувством,
не спеша, благолепно, и поклоны кладет по-писанному, и наставление может
дать, и говорит всегда: - Друг мой, - а на самом деле... Но вероятно, и
без слов будет понятно, чем нравился о. Сергей прекрасным нашим обитательницам.
Сейчас, вернувшись с епархиального съезда, о. Сергей чувствовал
себя настоящим героем. Окончилось приниженное, угнетенное существование.
Не к чему ходить с опаской, подозрительно шушукаться. Он, о. Сергей,
теперь попутчик власти. Так говорили на съезде. Теперь можно так
устроить, что головотяпские коммунисты станут заглядывать к нему в древне-апостольскую.
Во всяком случае, он развернется.
Не желаете-ли, друг мой, в наш церковный совет попасть? - ласково
предложил тут же шкрабу о. Сергей. - Кой-кого оттуда надо будет удалить,
а на освободившиеся вакансии хорошо бы посадить представителей трудового
населения. Вы - школьный работник, и для нас были бы весьма желательны.
- Да я в церкви-то не бываю.
- Это в прежней, друг мой, а от новой не зарекайтесь. Новый дух с ней
будет, животворящий, обновляющий, - дух, который когда-то сошел в виде
огненных языков и дал им дар вдохновенной проповеди. Этот дух запечатанный
старой церковью семью печатями, вырвался сейчас наружу. Так-то, друг
мой.
На Азбукина, очень поддававшегося чужому влиянию, эти слова также
произвели некоторое впечатление. Уж лет пять в церкви не бывал, - подумал
он не без укора себе. - Надо когда-нибудь сходить, хотя бы из любопытства.
Но тут же червь сомнения вполз в шкрабье сердце. Ведь это говорит о.
Сергей, занимавшийся в старое время за приличную мзду и нелегально, бракоразводными
процессами; известный всему городу своими романическими похождениями;
застигнутый некогда купеческим дворником под подворотней,
когда в отсутствие хозяина пробирался к его супруге; тот о. Сергей у которого
однажды во время заседания окружного суда, где о. Сергей приводил
к присяге свидетелей, внезапно от неизвестной причины из находящихся в
поповских карманах пивных бутылок выскочили пробки, и все присутствовавшие
с изумлением созерцали, как по муаровой рясе (которую, кстати будь
сказано, в Головотяпске перекрестили в "амурную"), клубами повалила белая
пена. Неужели на него снизошел дар в виде огненных языков? Неужели
он переродился настолько, что сможет устроить в Головотяпске церковную
общину, подобную древне-апостольской?
- Так-то, друг мой, - разглагольствовал о. Сергей, - жизнь великая
вещь. Дыхание жизни все изменяет. Помните, как в псалме: "пошлешь духа
твоего, и начнется созидание, и обновишь лицо земли". От жизни не надо
убегать, потому что она всегда приносит нечто новое и интересное. Вот в
нашу мертвую церковь попала капля жизни, и вы увидите, друг мой, какое
чудо произошло. Жезл Ааронов, целые века бывший сухой палкой, расцвел.
Ближе к жизни все мы должны стоять.
- Значит, приспособиться к новой жизни? - спросил Азбукин.
- Нет, не это, а вот вы раньше сказали, - переподготовиться. Это слово
приличнее, лучше, чем приспособиться. Но в сущности, друг мой, важен
самый процесс, а не то слово, которым он обозначается.
О. Сергей скоро свернул в тот переулок, где жила его жена, "посторонняя".
IX
Местком работников просвещения собирался обыкновенно в просторной
учительской комнате 1-ой школы 2-ой ступени. Когда Азбукин зашел туда,
там сидели, говорили, курили, - собрание шло, как и полагается итти собранию.
У стены за столом покоился президиум из трех человек: председатель
- лысый, с большими обвислыми усами, чрезмерно спокойный, даже
флегматичный человек, - лениво дремал; секретарь, - молодой шкраб, - на
бумаге, разделенной графой на две половины, над одной из которых стояло:
слушали, над другой: постановили, согнувшись и водя указательным пальцем
по переносице, заносил; товарищу председателя, как и вообще большинству
товарищей председателя в свете, делать было решительно нечего: он карандашом
воздвигал перед собой дома, церкви; классифицировал человеческие
профили и, особо, носы; округлял кошек, сидевших задом и, наконец вырастил
такое фантастическое чудовище, что даже сам не мало был озадачен. Он
по натуре создан был художником, а совсем не товарищем председателя.
Налево от стола, на трех скамьях, поставленных перпендикулярно столу,
расположились наиболее почтенные посетители месткома; здесь был и секретарь
местного комитета партии, человек с выпуклым челом и этак чем-то
львиным в нижней части лица и голове. Какой у него был суровый, повелительный
взгляд; как пригибал последний к земле встречавшиеся с ним
шкрабьи взгляды. Рядом с ним сидело несколько партийных, - сильных, по
их собственному выражению, - лекторов. Пришли они на собрание, потому
что на повестке стоял вопрос о переподготовке шкрабов, во время которой
они жаждали читать лекции. Народ это был молодой, самоуверенный, из таких,
которые с легким сердцем вам скажут: - А что нам Маркс? Эка шутка
Маркс! Мы, сидя над полит-наукой, штаны просидели!
Мир шкрабов, копошившийся на месткоме, казался им диким первобытным
лесом, куда еще не заглядывали лучи политического солнца, - и они со
своих мест взирали на этот мир с любопытством и нескрываемым превосходством.
Сидел ученый Лбов и Молчальник и несколько комиссаров, кроме
комиссара образования. Тут же по нисходящей линии сидели члены правления
с Секциевым во главе: у них был вид гостеприимных хозяев, озабоченно
наблюдающих во время обеда, чтобы гости были сыты и довольны. На этих
почетных местах и два-три человека правленцев других организаций; - из
породы тех людей, которые мучась завистью, боятся, как бы в другой профорганизации
не было лучше, чем у них. Это - совершенно новые индивидуумы,
ни с чем не сличимые, появившиеся в результате соединения таких явлений,
как Головотяпск и социализм.
Вот сидит председатель союза работников, с тщательно выбритым грибообразным
лицом, с сухим, аскетическим блеском глаз сквозь очки. Он - чудесный
гончар. Но попробуйте сказать ему: - Василий Иванович, чего ради
вы треплетесь в союзе в то время, когда могли бы миллиарды выколачивать
на горшках? Попробуйте это сказать, и он, смерив вас с ног до головы
проницательным взглядом, ответит вам: - Потому служу, что есть еще элемент,
который следует жать.
Боже мой! Какой он сторонник всеобщего экономического равенства, как
он следит, чтобы кто-либо из головотяпских служащих не получил лишнего
миллиона за участие в комиссии или еще за что-нибудь. Он - беспартийный:
он всегда был, есть и останется беспартийным. Но, глядя на его поступки,
даже самые заядлые головотяпские комиссары, покрутив головой, говорят:
- Однако!
Когда его назначили членом комиссии по определению уравнительного
сбора, то он на головотяпских буржуев и мещан такие умопомрачительные
цифры накинул, что те буквально полезли на стену, а губерния, затопленная
жалобами, огулом и вдруг понизила цифры и указала, что на будущее
время Василия Ивановича определением налогового бремени утруждать не гоже.
- Василий Иванович, вы же местный уроженец и беспартийный, почему же
вы так строги к своим согражданам? - пожалуй, спросит кто-нибудь его - и
тотчас получит ответ:
- А революция наша чем отличается от прочих? Тем, что социальная, так
ведь? А что такое равенство? А кто такие, в большинстве случаев, жители
нашего города? - Буржуазно-кулацкий элемент, который надлежит всячески
жать, ибо других способов перевоспитать его нет.
Счел нужным присутствовать на собрании месткома Василий Иванович, узнав,
что здесь будет поднят вопрос о переподготовке учителей. - Шкрабы
то распустились, - наклонился он дружески к Секциеву, - их бы давно подтянуть
следовало.
Доклад делал человек с беспомощно прощупывавшими свои же очки глазами
и с незатейливой и чахлой растительностью, как кусты окружавшие Головотяпск.
Говорил он о необходимости усиления деятельности местного кооператива:
протекала в это время кооперативная неделя, острием своим направленная
против головотяпского нэпмана, который во рвении и рвачестве
был истинно неподражаем.
Доклад... Каким заурядным было это событие в эпоху военного коммунизма,
когда обо всех заботилось государство, и все могли посвятить себя
высокополезной общественной и государственной деятельности, - событие,
имевшее свои подразделения: лекция, отчет, просто доклад, содоклад и пр.
пр. Кто только не делал тогда докладов в Головотяпске: делали партийные
деятели с достоинством и авторитетно; делали профессиональные деятели -
озабоченно и серьезно; делали первые входившие на собрание с улицы люди:
на всех жителей Головотяпска спустился тогда дух голубиный и они обрели
дар красноречия. Но нэп, принесший всюду сокращение, распространил сокращение
и на область докладов. Случилось так, что большинство граждан
Головотяпска сразу лишилось дара красноречия. Это совпало с разряжением
густых рядов служащих, в число которых до нэпа входило почти все взрослое
население Головотяпска. Ораторы обособились и стали редкостью. Даже
союз работников просвещения начал назначать докладчиков на основе профессиональной
дисциплины. Докладчик поневоле, - конечно, и после получения
бумаги, - продолжал есть, спать, работать, осуждать ближних, покупать
сено для своей коровы, но все это творил не так, как раньше, не радостно,
а как будто тоже на основе профессиональной дисциплины. Покупает,
к примеру, он сено на базаре, совершая попутно сложнейшую торговую
комбинацию, которая расчитана на то, чтобы надуть простоватого
крестьянина, - приобретая на свое скудное жалованье мануфактуру, меняя
мануфактуру на рожь, рожь на овес, и - овес на сено, - и, точно шмель в
комнату влетает и начинает зудить в окно, возникает у него мысль: доклад,
послезавтра мой доклад. И как и не бывало хитроумнейших торговых
операций, а спохватившийся обитатель деревни, пользуясь замешательством
покупателя, одерживает над ним нетрудную победу.
А то - садится жертва обедать. Супруга подает суп с ветчиной. Отменная
ветчина! Сам собственными руками выкормил. Все располагает к аппетиту:
легкий дымок, струящийся над миской, торжествующий вид раскрасневшейся
супруги, нетерпеливые возгласы и жесты детей - и вдруг... в ухе
некий комар тоненько, бисерным жалом напевает: до-до-до-до-кла-а-ад. Не
убьешь, не прогонишь этого комара. Жертва кладет ложку и жалуется обеспокоенной
жене на отсутствие аппетита. Лицо опечалено. И дымок, - привлекательно
нависавший над супом, куда-то стыдливо исчезает. Позже, когда
жертва выступает с докладом, все присутствующие наперебой восклицают:
как Петр Петрович изменился! Как он побледнел! Под глазами круги!
Но докладчик, трактовавший о кооперативном деле, был подлинный докладчик
- докладчик по призванию. Им Головотяпск справедливо мог гордиться
так же как и своими комиссарами. Ему даже и должность такую определили,
чтобы он мог специально заниматься докладами, - юрисконсульт при
исполкоме, - недавно введенную должность, для которой на первых порах не
доставало стола. Когда же стол был сооружен, выяснилось, что самая должность
упраздняется...
Думы нашего юрисконсульта, обыкновенно, вращаются вокруг какого-либо
доклада. Любит он, крепко любит выступать с докладами. Как боевой конь,
заслышав звуки трубы, волнуется и дрожит в священном трепете, - так и
юрисконсульт не в себе, когда услышит о собрании, где можно сделать доклад.
Это все знают и, когда в правлении того или иного союза придет из
губернии бумажка устроить собрание, прочитать такой-то доклад, и члены
правления поникнут профессиональными головами в раздумьи - внезапно
кто-нибудь вспоминает об юрисконсульте.
- Доклад-то ведь, об организации клуба? Так? А кто у нас клубной деятельностью
интересуется больше юрисконсульта? - спрашивает озаренный
счастливой мыслью. А верно, верно! - соглашаются с ним коллеги, приобщаясь
к его радости. И расходятся довольные, веселые, а жертва, которую
они чуть было не принесли профессиональной дисциплине, спит, ест, пьет,
осуждает своих ближних, покупает сено спокойно. Юрисконсульт же делает
доклад.
Приступили к обсуждению вопроса о переподготовке, и поднялся Усерднов.
Секретарь стал нервно грызть кончик карандаша, и на губах его расплылось
фиолетовое пятно; председатель проснулся и рассматривал звонок.
По рядам сидевших пронесся шепот, усилившийся позже до говора, - пронесся
и сразу зловеще осекся...
Усерднов - в солдатской шинели, высокий, прямой, тонкий, как скелет,
наряженный в серое. Лицо у него бледное, изможденное. Небольшие черные
усики торчат неестественно, как у покойника. Глаза тоже неестественно
широко раскрыты, и взор остановившийся. Усерднов принадлежал к тем людям,
у которых отсутствуют в мозгу так называемые задерживающие центры.
Чужая мысль, согретая чувством без помехи вступала в его душу, тревожимую
настроениями, которые сменяли друг друга иногда чрезвычайно быстро.
Тут было удобное поле для навязчивых идей. Настроения, как волны, смывали
у него впечатления мелькающей жизни, но мысль, привлекшая его внимание,
высилась среди этого бушующего моря, как гранитная скала. Над ней
не только не властны были настроения, но они даже служили ей. И все ветры
ловили в свой парус Усерднова, чтобы плыть именно к этой скале.
У стола стоял подлинный подвижник. Но был он из тех, которые рождены,
кажется, не для того, чтобы за ними шли, чтобы их ценили, а для того,
чтобы вызывать снисходительную улыбку на лицах своих сограждан. Сколько
в республике Усердновых! И кто знает, если бы было так устроено, что
Усердновы ощущали бы заботу о себе, если бы создан был какой-нибудь орган,
который бы, как мать, пестовал Усердновых, (а Усердновы - дети наивные
и искренние), - то, кто знает, Усердновы, может быть, и развернулись
бы. Усердновы идут одни: если кто пойдет вместе с ними, то ненадолго.
Они, впрочем, к этому относятся равнодушно: они во мраке видят свою
звезду, не существующую для других, и каждый провал, каждая неудача
больно отзывается на них, больно ранит, потому что нервы у них обострены
и психика тонка.
Познакомьтесь ближе с Усердновым, и вы
...Закладка в соц.сетях
