Жанр: Драма
Лесной царь
...олчаливые, простоватые с виду. Вначале юнгштурмовцев
раздражала
эта дружная троица, чья спаянность противоречила неписаным законам поведения в
коллективе. Но трое новичков отгораживались от града намеков и подначек таким
невозмутимым безразличием, что нападки вскоре прекратились, и трио стало
признанным
фактом.
Тиффож, со скрытой симпатией наблюдавший за ними, без особого труда
распознал, что
близнецы СЛУЖИЛИ беловолосому мальчику с немой, неосознанной преданностью. Не
суетясь, но и не раздумывая, с какой-то неустанной предупредительностью, они
всегда и везде
создавали собою идеальное обрамление, в котором Лотар красовался, точно картина
в раме.
Что бы ни объявлялось - сборы, подъем флага или перекличка, урок верховой
езды,
гимнастика на снарядах или стрельбы из шестимиллиметрового маузера, - Хайо и
Харо всегда
оказывались первыми, и Лотар, легкий, пылкий, нетерпеливый Лотар, неизменно
стоял на
своем месте, между ними.
В одно серое туманное утро Начальник велел мальчикам поупражняться на
открытом
борцовском манеже. В бледном мареве красные спортивные костюмы юнгштурмовцев
ярко
выделялись на фоне белого песка. Тиффож остановился перед троицей друзей,
делавших
пирамиду; Лотар стоял на руках, поддерживаемый справа Хайо, слева - Харо. Такие
пирамиды по трое делали все вокруг, но какими же убогими казались они по
сравнению с
композицией из светловолосого мальчика и зеркально схожих близнецов, - эта
группа
выглядела безупречно уравновешенной, точно выверенной и потрясающе симметричной.
- Ага, вы, я смотрю, тоже приметили этих троих! Чем бы они ни занимались,
они всегда
неразлучны, словно три кальтенборнских меча.
Тиффож не слышал, как сзади подошел к нему, опираясь на свою трость с
железным
наконечником, Командор. Он обернулся и поздоровался с графом.
- Да, - продолжал тот, - они так идеально подходят друг другу, словно
сбежали с
какого-нибудь прекрасного старинного герба!
По сигналу Начальника все мальчишки, стоявшие в центре пирамид, встали на
ноги и
вместе с остальными вытянулись по стойке "смирно".
- Неужели эти красные силуэты на белом фоне ни о чем не напоминают вам,
Тиффож? - спросил старый граф, продолжая развивать свою мысль. - Что бы вы
сказали,
если бы я посвятил вас в рыцари дома Кальтенборнов, с гербом, похожим на мой,
как это было
принято, - например, "в серебряном поле три пажа, головы к небу воздевших". Хаха-ха!
Если
не ошибаюсь, этих мальчиков завербовали именно вы?
Шутка, вполне отвечавшая тайным помыслам француза, звучала так
недвусмысленно, что
тот медленно двинулся на Командора, вопросительно глядя ему в лицо и даже не
сознавая того,
что выглядит сейчас угрожающим.
- Заметьте, - невозмутимо продолжал старик, - что в геральдике часто
используются
изображения растений и животных, но весьма редко - человеческие. Отчего бы это?
Я часто
задавал себе такой вопрос. Правда, на прусском гербе щит поддерживают два дикаря
с
лежащими у ног палицами. Также иногда можно увидеть на гербе голову мавра или
какие-то
фантастические создания - полулюдей, полузверей, - кентавров, сфинксов, сирен,
гарпий. Но
мужчина, женщина, ребенок... нет, такого я не встречал никогда... кажется,
никогда.
Он повернулся и медленно зашагал к замку, тщательно выбирая место, куда
поставить
ногу. Вдруг он остановился и вернулся назад.
- Погодите-ка, мне пришла в голову одна интересная мысль. Вполне вероятно,
что
включение живого существа в герб неотъемлемо связано с идеей ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЯ.
Вдумайтесь: если вернуться к истокам, то окажется, что животное-тотем - это
животное
пойманное, убитое и съеденное; именно таким образом оно и передает свои лучшие
качества
носителю эмблемы. А теперь скажите мне, какая человеческая эмблема считается
самой
известной и самой священной? - Христос на кресте! Выразительнейший символ высшей
степени холокоста! Следовательно, изображение на гербе ритуального
жертвоприношения орла
или льва, убийство чудовища вроде дракона или минотавра, усмирение черного раба
или
дикаря - все это лежит, так сказать, в одной плоскости, и все в порядке вещей.
Но
изображение мужчины-воина, женщины или ребенка... о, нет, совершенно
недопустимо. Вы
только представьте себе, бедный мой Тиффож, - я вознамерился предложить вам герб
"в
серебряном поле три пажа, головы к небу воздевших". Ха-ха-ха! Да ведь это же
герб людоеда!
Мрачные записки
Возвращаюсь на Синей Бороде из Эбенроде и по дороге вижу мальчика на
велосипеде.
Слегка осаживаю коня, заставляя его следовать трусцой за велосипедистом, а сам
размышляю
над тем, что вижу. Странная вещь велосипед: у него есть длина и высота, но нет
толщины.
Человеческое тело, в него вписанное, тут же утрачивает все свои параметры, кроме
профиля, и
силуэт этот выглядит утрированным, почти карикатурным. Тело лишается объема,
оборотной
стороны, оно сведено к эпюре. Теперь это уже барельеф, медаль. Видна лишь одна
нога,
внутренняя сторона которой отражается зеркальцем. Ступня не касается земли. Она
вовлечена в
безупречное вращательное движение, в котором участвуют также икра, колено,
удлиненная
ляжка, и которое замирает наверху, переходя в трогательное покачивание маленьких
ягодиц над
седлом. Игра мускулов явственно видна, она подчиняется тому монотонному ритму,
который
можно было бы наблюдать на учебном мультипликационном анатомическом стенде.
Верхняя
часть туловища совершенно неподвижна, а плечи, поднятые высоко, до ушей, почемуто
наводят на мысль о презрении или страхе.
Доехав до околицы деревни Олдорф, мой маленький велосипедист тормозит,
соскакивает
наземь, ставит свою машину на подпорку и удаляется. Кончено дело: очарование
нарушено.
Мальчик вновь вернулся в третье измерение. Пешая ходьба с ее сбивчивыми
движениями сразу
нарушила стилистику детского силуэта. Этот ребенок, только что казавшийся
восхитительным
до такой степени, что у меня начали зарождаться планы на его счет, сойдя с
велосипеда,
опустился до самого ординарного уровня. Не презираемого, конечно, - отнюдь! -
просто не
заслуживающего особого внимания.
Так что же произошло? Велосипед, который не оказывает на взрослого человека
абсолютно никакого воздействия, служит для ребенка дешифровальной решеткой; он
выявляет
его сущность и помогает разобраться в ней. Это вдвойне подтверждают недавние,
хотя и
довольно запутанные, рассуждения Командора. Во-первых, потому, что опыт с
велосипедом
делает очевидным ГЕРАЛЬДИЧЕСКОЕ ПРИЗВАНИЕ ребенка, призвание ужасное, если оно
предполагает жертвенное убийство. И, во-вторых, потому, что теперь я лучше
понимаю
разницу между КЛЮЧОМ, который открывает нам только особый смысл сущности, и
РЕШЕТКОЙ, которая полностью завладевает ею, а затем предлагает нашей интуиции
разгадку,
выводя ее на свет божий. Между ними существует различие фористического порядка,
поскольку ключ несом своею сущностью (так замок несет обыкновенный ключ), тогда
как
решетка сама несет сущность, - так, скажем, железные раскаленные решетки несут
тело
мученика. Остается теперь понять процесс превращения ключа в решетку, которое
Командор
определил как злокозненную инверсию, что превращает Крестонесущего в
Крестораспятого.
Старик несомненно знает об этом куда больше, чем говорит. Значит, нужно
воспользоваться близостью, которой он меня удостаивает, и при первом же удобном
случае
выжать из него все, что ему на сей предмет ведомо.
Однако Тиффож не успел расспросить Командора. После покушения 20 июля note
30 на
Германию обрушилась страшная по своему размаху волна арестов и казней; особенно
досталось Восточной Пруссии, где все и произошло. Полицейский террор со слепой
яростью
уничтожал не только посвященных в заговор, но и их родных, друзей и знакомых,
вплоть до
самых отдаленных. В отчетах гестапо непрерывно всплывали имена самых знатных
прусских
аристократов - Йорк, Мольтке, Витцлебен, Шулленбург, Шверин, Штульпнагель, Дона,
Лендорф...
Однажды утром у ворот замка остановилась машина с зачехленным флажком. Из
нее
вышли двое в штатском. У них состоялся секретный разговор с генералом графом фон
Кальтенборном. Затем они покинули замок, но не уехали, а остались ждать на
плацу. Часом
позже, примерно к одиннадцати, дети, находившиеся там же, к великому своему
изумлению,
увидели Командора в парадной форме, который шагал быстрой, но какой-то
механической
походкой, пристально глядя прямо пред собой и не отвечая на приветствия. Он
прошел по
центральной аллее и скрылся в ожидавшей его машине с зашторенными стеклами,
которая
помчалась в сторону Шлангенфлисса.
Уход единственного человека, которому Тиффож мог полностью довериться,
глубоко
поразил его душу. Старомодно-витиеватые рассуждения Командора, атмосфера чуть
затхлого
аристократического величия, которую тот распространял вокруг себя, старание, с
которым он
побуждал Тиффожа мыслить ясно и глубоко, безмерно возвысили и избаловали
француза.
Тиффож безраздельно отдался сознанию своей тайной силы, время от времени
дарившей его
изощренными усладами, запечатляемыми на страницах "Мрачных записок". Да и
ухудшение
внешней ситуации вполне способствовало его возрастающей свободе. Призыв Гитлера
от 26
сентября ко всеобщей мобилизации женщин, детей и стариков, с целью приостановить
надвигавшийся разгром, наметил новый этап его возвышения. Рауфайзен, явно
приложивший
руку к исчезновению Командора, с отчаянием смотрел, как из замка один за другим
исчезают
его офицеры, и унтер-офицеры, помощники и гражданские учителя. Он приходил в
ярость от
того, что ему приходится командовать теми, кого он пренебрежительно величал
"детским
садом". Ему хотелось успеть как следует натренировать, подготовить и вооружить
юнгштурмовцев для последнего решительного испытания. Он поговаривал о поездке в
Поссесерн, ставку Гиммлера, а пока то и дело наведывался в Кенигсберг, оставляя
школу на
попечение француза, который, как мог, руководил ее повседневной жизнью.
Мрачные записки
Вот уже три дня в подвальном помещении замка парикмахер из Эбенроде и его
подмастерье безжалостно снимают с наших маленьких мужчин их пышные гривы, орудуя
огромными электрическими машинками, которыми, на мой взгляд, только гривы
лошадям
стричь. Нужно сказать, мастеров здесь не видали уже месяцев пять, и детям
приходилось
раздвигать руками завесу из волос, падавшую им на глаза, а то и на рот.
Признаюсь, тут была
доля и моей вины,
- у меня прямо сердце разрывалось при виде этой жестокой поголовной
экзекуции. В
конечном счете я смирился с суровой необходимостью, а потом вдруг обнаружил, что
могу
извлечь из этой стрижки немало для себя положительного.
Во-первых, следует отметить, что шевелюра, даже если она красива сама по
себе, всегда
играет НЕГАТИВНУЮ роль по отношению к лицу, изменяя его выражение, стирая
экспрессивность черт. Конечно, она благоприятна для некрасивых лиц, которые
заметно
хорошеют, будучи увенчаны пышной копной волос. А поскольку некрасивость -
явление
распространенное, шевелюра предпочтительнее лысины. Зато правильное, красивое
лицо
несомненно выиграет, освободившись от диктата волос. Дети выходят из подвала,
смеясь и
звонко шлепая друг друга по стриженым затылкам; они поражают меня внезапно
открывшейся
резкой красотою своих лиц - обнаженной, чистой, скульптурной красотой, в которой
есть
точность и завершенность мраморных статуй. А когда этот мрамор вдобавок согрет и
оживлен
улыбкой, до чего же он становится красноречивым, понятным, близким!
Вот почему я решил спуститься и поприсутствовать при этой метаморфозе. Я
долго
наблюдал, как машинка прокладывает голубоватые ходы в волосяной массе, от
затылка до лба.
Обнаженная, колючая, как сжатая нива, кожа раскрывала свои секреты, изъяны,
шрамы, а,
главное, рисунок расположения волос. Густые мягкие пряди падали на детские
плечи, а с них на
пол, покрывая его душистым ковром, который парикмахер, закончив свой труд,
небрежным
взмахом метлы отправлял в угол. Я тотчас распорядился сохранить это золотое
руно, набив им
мешки. Пока не знаю, что буду с ним делать.
Мрачные записки
Наблюдая за стрижкой детей, я заметил, что волосы, как правило, растут по
спирали от
центра, расположенного точно на макушке. Выходя из него, они идут по
расширяющейся
спирали, постепенно захватывая всю голову. И только на самой макушке вздымается
одинокий
хохолок, не вовлеченный в эту фигуру.
Вот когда мне вспомнилась шерсть оленя, добытого юнгштурмовцами на прошлой
неделе
и разложенного на кухонном столе. В косо падавших лучах солнца было ясно видно,
как
по-разному растут волосы на тех или иных частях тела. В одних местах наблюдались
все те же
спиралевидные завихрения, то сходившиеся к центру, то разбегавшиеся вовне. На
других, более
обширных и плоских участках, например, в районе хребта, волоски то сталкивались,
вставая
дыбом, то, наоборот, устремлялись в разные стороны от узкой полоски лысой кожи.
Потом я
вспомнил утверждение доктора Блаттхена о том, что на человеческом теле растет
столько же
волос, сколько на медведе или собаке; просто они, если не считать определенных
участков тела,
такие коротенькие и бесцветные, что их можно разглядеть лишь в лупу. И я решил,
что
интересно было бы изучить карту волосяного покрова у детей и сравнить между
собой его
разновидности.
Для начала я выбрал троих подопытных, чей пушок на коже, более густой,
нежели у
других, явственно золотился или серебрился, когда они стояли против света. Я
поочередно
вызвал их к себе в лабораторию и исследовал с помощью лупы, сантиметр за
сантиметром,
поставив между собой и окном.
Результаты оказались интересными, но почти одинаковыми у всех троих. Вот
лишнее
подтверждение того, что средний юнгштурмовец - вполне обычное, ничем не
примечательное
создание.
Волоски на всем теле расположены спиралевидными рисунками двух видов, в
зависимости от направления; расходящиеся спирали типичны для внутреннего угла
глаза,
подмышкой, в паховой складке, между ягодицами, на тыльной стороне ступни и руки,
ну и,
разумеется, на макушке; сходящиеся наблюдаются под подбородком, над локтями, в
пупочной
впадине и у основания пениса. По бокам, от подмышки до паха, бежит полоска,
вдоль которой
волоски расходятся в разные стороны. И, напротив, на передней и задней частях
торса, вдоль
позвоночника и грудной кости, волоски стремятся навстречу друг другу и
сталкиваются,
образуя род светлой гривки.
В большинстве случаев эта волосяная география постигается медленно и только
через
лупу, при специальном освещении. Но можно ускорить эту процедуру с помощью
простого (и
сколь трогательного!) приема, быстро проведя по коже губами. Пушок тотчас
обнаруживает
направление своего роста, отвечая на это касание либо щекочущим сопротивлением,
если я иду
"против шерстки", либо шелковистой покорностью.
Мрачные записки
Я достаточно долго сокрушался по поводу своих огромных неуклюжих рук, чтобы
не
воздавать им. должное, когда они того заслуживают. Как я был не прав, мечтая о
длинных,
изящных, как у фокусника пальцах, способных ловко и незаметно скользнуть, за
ворот
блузочки, в разрез коротких штанишек! Мои грубые руки, совершенно не
приспособленные к
прикосновениям такого рода, тем не менее, обладают своей особой, только им
присущей
ловкостью. Они, как известно, моментально выучились обращаться с рейнскими
голубями; их
призвание к птицам было столь очевидным, что голуби - не только мои, но и чужие
- даже не
порывались ускользнуть,; когда я тянулся к ним.
Что же касается детей, то просто удивительно, как я умею за них взяться! Со
стороны
кажется, будто я верчу маленького человечка туда-сюда грубо и бесцеремонно. Но
сам он на
сей счет не заблуждается. При первом же физическом контакте он чувствует, что
под этой
внешней грубостью таится огромное, бесконечно нежное умение. В обращении с
детьми все
мои жесты, даже самые неуклюжие, проникнуты ангельской кротостью. Моя
сверхъестественная судьба наделила меня инстинктивно верным ощущением веса
ребенка,
равновесия его тела, жестов и реакций - всего, вплоть до сокращений мускулов и
работы
суставов под кожей. Кошка бесцеремонно хватает котенка за загривок и тащит в
зубах, словно
тряпку, а детеныш мурлычет от удовольствия, ибо за этими внешне жестокими
ухватками
таится подлинно материнская ласка.
Мой первый жест при знакомстве с новичком - положить ему руку на затылок,
ближе к
шее. Хрупкий или мускулистый, курчавый или обритый, изогнутый или плоский,
затылок -
это основной корень, ключ одновременно и к голове и ко всему телу. Он сразу
откровенно
говорит мне, какого сопротивления или послушания можно ждать от данного
человека. Мой
жест ни к чему не обязывает, его легко прервать в любой момент. Но точно так же
он может и
найти свое естественное продолжение, достигнув спины, завладев плечами,
спустившись к
пояснице - этой точке равновесия тела, - для того, чтобы подхватить его с земли
и унести,
унести с собой.
Так вот, мои руки созданы именно для этого - приподнять, захватить, унести.
Из двух
классических позиций - поддержки и захвата - им свойственна только поддержка.
Скажу
больше: это их естественное состояние - ладонями кверху, со сжатыми и вытянутыми
пальцами. Захват же создает во мне дискомфорт, переходящий в мускульную
судорогу. О, мне
даны поистине форические руки! Да и разве одни только руки?! Все мое тело, с его
гигантским
ростом, мощной спиной грузчика и геркулесовой силой, создано именно для этих
легоньких,
крошечных детских телец. Моя несоразмерная величина и их малость - вот две вещи,
идеально подогнанные одна к другой самою природой. Это она замыслила меня таким,
каков я
есть; это она заповедала мне мое предназначение, - стало быть, оно в высшей
степени почетно
и достойно всяческой похвалы.
Мрачные записки
Я счел необходимым придать общим перекличкам видимость торжественного
ритуала,
коему наша крепость должна служить храмом. Вот единственная цель этих церемоний,
которые
я возглавляю в отсутствие Начальника, проводя их по вечерам во внутреннем дворе.
Распорядившись ими таким образом, я могу потешить свою двойную приверженность
строгому
распорядку и капризам случая.
Дети играют на свободе во дворе, у подножия Главной башни с тремя мечами. А
я,
погруженный в свои мысли, жду назначенного момента в часовне с витражами, в
которых
всеми цветами радуги переливаются последние закатные лучи. Чувствую, как
убаюкивает меня
эта симфония криков, возгласов и смеха что поднимается сюда, наверх, звонкими
всплесками,
унося в прошлое - сперва к моим опытам в Нейи, потом еще дальше, в коллеж
Святого
Христофора. О, разумеется, эти остзейские голоса звучат, в отличие от
французских, отрывисто
и гортанно, но в них я обретаю именно ту идеальную чистоту сущности, которая
является
квинтэссенцией Германии, ее даром, оправданием моей жизни здесь.
В урочный час я подхожу к парапету террасы, заранее охваченный радостным
трепетом
перед нашим церемониалом. Едва мой силуэт появляется между "Германном" и
"Випрехтом",
шум и гам во дворе разом стихают, а когда я кладу руку на острие "Германна",
дети строятся в
ряды. Четыреста мальчиков образуют сорок рядов по десять человек в каждом -
строгий
плотный четырехугольник, как раз в размер двора. Понадобились месяцы суровой
дрессировки,
чтобы научить их вот так, в одно мгновение, образовывать эту безупречную фигуру;
я даже
заподозрил бы, что они заранее намечают себе для построения плиты двора, если бы
не видел,
как преданно подняты ко мне все четыреста лиц, четыреста раз отражая взгляд,
которым я
окидываю их всех. И тогда четким взмахом руки я разбиваю мертвую тишину - плод
муштры
моих юных солдатиков - и выпускаю на волю их голоса, что затягивают гимн
Восточной
Пруссии:
Сбросив столетия рабских оков,
Гордые дети тевтонских отцов,
Мчимся, как птицы в далекий полет,
Мчимся к востоку, где Солнце встает, Где Солнце встает.
Бури и ветры на нашем пути.
Кони устали ношу нести.
Памятью предков клянемся, солдат,
Мы не отступим ни шагу назад, Ни шагу назад!
Мчимся, как молния, мчимся, как рок,
Мчимся на Север, на Юг, на Восток,
Где Кальтенборн рубежи стережет,
Нам указуя дорогу вперед, Дорогу вперед!
Ржавчина съела щиты и мечи.
Выплавим новые в жаркой печи,
И сокрушим мы вражий оплот,
Встретив с победою Солнца восход,
Солнца восход!
Ломкие, с металлическим тембром, юношеские голоса взмывают ко мне, на
верхушку
башни. Они пронизывают мое сердце какой-то болезненной радостью; я с горечью
думаю о
том, что апофеозом этого неистового энтузиазма станут кровь и смерть. Но вот
начинается
прекрасная, долгая литания переклички. В этот ритуал, где слышатся лишь имя да
место
рождения, я решил ввести новый элемент, предоставив случаю объединять вызов и
ответ.
Места в общем каре не определены заранее, на каждое из них всякий раз встает
новый,
юнгштурмовец. Итак, перекличка организована следующим образом: первый слева в
последнем
ряду выкрикивает имя и место жительства своего соседа справа. Тот отвечает:
"Здесь!" и
называет следующего справа, и так до конца, пока крайний справа в первом ряду не
завершит
эту процедуру.
Само собой разумеется, подобного рода перекличка не выполняет свою обычную
функцию, а именно, выявление отсутствующих. Я жду от нее как раз обратного -
полной,
целостной, круговой демонстрации четырех сотен индивидуальностей, запертых в
этих тесных
стенах и безраздельно подчиненных моей воле. Нет для меня более сладкой музыки,
чем эти
имена, столько говорящие об их обладателях и выкрикиваемые - каждое - новым
голосом.
Отмар из Йоганнисбурга, Ульрих из Дирнталя, Армии из Кенигсберга, Иринг из
Мариенбурга,
Вольфрам из Прусского Эйлау, Юрген из Тильзита, Геро из Лабьяу, Лотар из
Баренвинкеля,
Герхард из Хохен-зальцбурга, Адальберт из Хаймфельдена, Хольгер из Норденбурга,
Ортвин из
Хохенштайна... О, мне приходится сделать над собой нечеловеческое усилие, чтобы
прервать
это перечисление моих сокровищ, в котором соединились весомость тел и
невесомость запахов
прусского края.
За перекличкой следует минута молчания. Потом четыре сотни детей единым,
слаженным
движением делают пол-оборота, чтобы встать, как и я, лицом к востоку, и теперь
мне видны
только их стриженые затылки, золотистые и колючие, словно сжатая нива, лишенные
волос,
которыми отныне владею я; нужно будет придумать, каким образом насладиться ими в
полной
мере. И снова дружный хор воздвигает звонкую, твердую, блестящую пирамиду песни.
Теперь
в ней превозносится великая восточная равнина, вдохновляющая на подвиг их
сердца.
Рейте, знамена! Ветер с востока
Туго наполнит вас, как паруса.
Смело мы глянем невзгодам в глаза.
Слышишь, как ветер нам песню поет?
Немцы, на подвиг! Шагайте вперед!
Буря и натиск - немецкий оплот.
Кровь наших предков к отмщенью зовет,
Рейте, знамена! Земли Востока -
Вот наша цель. Так шагайте вперед!
Мы на Восток проложили свой путь.
Гордым тевтонцам назад не свернуть.
Рейте, знамена! Сталью и кровью
Мы сквозь преграды проложим свой.
Мрачные записки
"Сегодня утром я отправился в Биркенмюле, где проживает, как мне сообщили,
некая
фрау Дорн, по профессии чесальщица на ткацкой фабрике; помимо этого она
занимается
ручным ткачеством, изготавливая по частным заказам полотнища ткани из шерстяной
пряжи.
Война низвела экономику страны до такого первобытного уровня, что только те, кто
разводит
овец, могут позволить себе одеваться во что-то новое! Я же, за неимением овец,
пасу моих
мальчиков. И мне пришло в голову заказать плащ или что-нибудь вроде шинели из их
волос.
Пускай это будет мое золотое руно, одеяние любви, удовлетворяющее мою тайную
страсть и,
одновременно, явное свидетельство моей высокой власти. Как мне жаль тех
незадачливых
влюбленных, что носят на шее медальон с одной-единственной прядкой волос
предмета своих
воздыхании! Просто смешно, ей-богу!
Фрау Дорн, эдакая здоровенная костлявая кобыла, будто вся составленная из
одних только
ног, рук и носа, с крайним подозрением отнеслась к всаднику в непонятной форме,
который
спешился перед ее домом. Она замкнулась во враждебном молчании и ни разу не
нарушила его,
пока я нахваливал ее репутацию умелой ткачихи. Что ж, видимо, это занятие и
впрямь не
поощрялось властями, - ведь здесь давно уже запрещена всякая деятельность, не
признанная
обязательной! Тогда я решил перевести разговор в более благоприятное русло и
вытащил
из-под полы сверток в тряпке. Пройдя в кухню, я развернул его и выложил на стол
ножку
косули. При виде этого щедрого дара хозяйка несколько успокоилась. Затем я
развязал мешок,
который притащил за собой с улицы, и, показав ей детские волосы, объяснил, что у
меня их
очень много и она должна соткать из них материю. На это женщина отреагировала
бурно и
совершенно неожиданно. Ее охватила конвульсивная дрожь, и она попятилась от
меня,
испуганно твердя: "Нет, нет, нет!" и отмахиваясь так, словно хотела вышвырнуть
из дома все
разом - и ножку косули, и мешок с волосами, и меня самого. Наконец, она
выскочила из дома
через заднюю дверь, и я услышал, как она со всех ног бежит прочь, прямо по
огородам.
Хоть убей, не понимаю, чем ее так напугал мой мешок с волосами. Делать
нечего,
пришлось возвращаться не солоно хлебавши, с ножкой косули и волшебным золотым
руном,
которому, как я сильно опасаюсь, еще долго придется ждать своего часа.
Мрачные записки
Я распорядился набить мне тюфяк, перину и подушку всеми волосами,
собранными после
большой стрижки. Подумать только: эта дура фрау Нетта вознамерилась перед тем
отмыть их!
О, что за волшебную ночь провел я в гнездышке из этой кудели - более
нежной, но не
менее упругой, чем шерсть ягнят. Конечно, я не спал ни минуты. Запах немытых,
засаленных
волос тут же властно обволок меня, повергнув в блаженное опьянение. Счастье...
слезы...
счастливые слезы! К двум часам ночи я уже не мог выносить касание дурацкой
холстины,
отделявшей меня от этого драгоценного руна. Вспоров матрас, перину и подушку, я
вывалил
содержимое в бассейн, где некогда Блаттхен держал своих золотых рыбок; теперь он
пуст и сух
- идеальное вместилище для моих бог
...Закладка в соц.сетях
