Жанр: Драма
Лесной царь
...ЛОНЕСУШАЯ
ИНВЕРСИЯ?!
Нынче утром он написал на грифельной доске:
Живой = наследственность + окружение
Затем, ниже, добавил другое уравнение:
Быть = время + пространство
Наконец, он заключил в рамку слова "окружение" и "пространство" и обозначил
их
термином "большевизм". "Наследственность" же и "время", в свою очередь попали
под
рубрику "гитлеризм".
- Вот они, термины великой битвы XX века! - провозгласил он. - Коммунисты
отрицают наследственную сущность человека. По их убеждению, все, что в нем есть,
должно
быть отнесено на счет воспитания. И, коли свинья не превращается в борзую, в
этом повинны
социальная несправедливость и воспитатели. Ха-ха-ха! Они только и смотрят в рот
своему
пророку - Павлову! А этот еврей Фрейд, утверждающий, что все в нашей жизни
определяется
счастливыми и несчастными событиями младенческих лет, идет в том же направлении,
только
излагает свои мысли с большей изощренностью. Это философия безродных ублюдков и
бродяг,
лишенных традиций, и горожан-космополитов, утративших свои корни. Гитлеризм же,
выросший на доброй старой германской почве, являет собой религию земледельцев,
прочно
осевших на своих местах, и блестяще опровергает все положения вражеской
философии. Для
нас главное заложено в наследственном багаже человека, передаваемом, согласно
известным и
непреложным законам, от поколения к поколению. Дурную кровь нельзя ни улучшить,
ни
облагородить; единственное приемлемое лекарство - уничтожение, простое и чистое
уничтожение.
Заметьте, что именно аристократическая философия прежнего рейха заложила
основы для
нашей идеологии. Родился ли ты аристократом или простолюдином, никакие
последующие
заслуги не помогут тебе скрыть свое происхождение. И чем древнее род, тем более
он ценен. Я
охотно признаю в таких людях, как генерал граф фон Кальтенборн, предвестников
нашего
расизма. Но беда в том, что они не способны эволюционировать. Биология - вот что
займет
место Готского альманаха note 27. Спектр групп крови, герр Тифауге, спектр групп
крови -
вот оно, наше нынешнее божество! Древние гербы старой аристократии мы заменим
здоровыми, полнокровными, бодро пульсирующими внутренностями - самым потайным и
самым жизнестойким сокровищем человека! И это еще одна причина, по которой не
следует
бояться проливать кровь. Помните: наш девиз - Кровь и Земля. Они крепко связаны
между
собой. Кровь выходит из земли и в землю возвращается. Земля должна орошаться
кровью, она
зовет, она жаждет ее. И кровь благословляет и оплодотворяет землю!
Я слушал эти безумные речи и вспоминал, что сам принадлежу к роду Авеля -
пастуха,
кочевника, лишенного корней; и еще я вспоминал слова Иеговы, обращенные к Каину:
"Голос
крови брата твоего вопиет ко мне от земли. И ныне проклят ты от земли, которая
отверзла уста
свои принять кровь брата твоего от руки твоей.
С наступлением темноты все юнгштурмовцы выстраиваются на плацу тремя
плотными
шеренгами вокруг пустого квадратного пространства, прилегающего к крепости. В
центре -
низкий помост, обнесенный факелами и знаменами; он служит родом алтаря для
предстоящей
поминальной церемонии. По одну сторону от него - юные барабанщики со своими
узкими
высокими черно-белыми тамбурами у левой ноги; по другую - юные трубачи с
картинно
приставленными к бедру медными раструбами сверкающих инструментов; все они молча
ждут
сигнала.
И вот резко, пронзительно взвывают трубы. Следом за ними ночь заполняет
глухой рокот
барабанов; их дробь грозными мрачными волнами взмывает в небеса и там,
поглощенная
далью, сходит на нет.
История предательства и смерти звучит в торжественно-обличительных
стихопениях,
поочередно исполняемых одухотворенными ребячьими голосами.
- И вот умолкли фанфары, и люди в бесчисленных колоннах благоговейно
склонили
головы и знамена, дабы почтить память тех, кто погиб за отчизну.
- В этот час мы вспоминаем первого солдата рейха, Альберта Лео Шлагетера.
- Шлагетер принадлежал к стародавнему крестьянскому роду из Шенау, на юге
Шварцвальда. Там же покоится ныне его прах. Он ушел в армию добровольцем и был
не
однажды ранен в боях; он сражался на Балтике, а после заключения Версальского
мира служил
на границе Верхней Силезии.
- Но вот на западе грянул гром, и огонь войны вновь опалил этого
образцового солдата.
Нарушив мирный договор, французские войска завоевывают Рур. Сопротивление, как
пожар,
охватывает всю область. Шлагетер сражается в первых его рядах. Вместе с
товарищами,
действуя умело и бесстрашно, он перерезает все коммуникации противника, чтобы
лишить его
подкрепления.
- Но в результате низкого предательства он попадает в руки французов!
- Мы, юные германцы, любящие свою родину, начертали на нашем знамени одно
только
слово - БОЙ! И пусть сгинет в огне всякий, кто труслив и подл! Из крови, из
земли родилась
наша правота. И да поглотит жаркое пламя всех сомневающихся! Уничтожим все, что
прогнило
и одряхлело! Избавим родину от рабства! Выкуем новую немецкую нацию! Мы,
молодые,
любящие Германию, начертали на нашем знамени одно только слово - БОЙ! - Шлагетер
не
колебался ни секунды, услышав призыв своего угнетенного народа. Он был
лейтенантом на
фронте, командиром зенитной батареи на Балтике, преданным бойцом дела
национал-социализма, предводителем партизан в Руре; он был всегда готов к
высшему
самопожертвованию.
Ты видишь, восток загорелся огнем!
Мы солнце свободы в сердцах пронесем.
Так встанем же рядом, товарищ и брат!
Сомнения прочь, и ни шагу назад!
Германская кровь в наших жилах течет.
К оружию, братья! Победа нас ждет!
- Шлагетер предстал перед военным трибуналом по обвинению в попытке
взорвать мост
Хаарбаха, в Калкуме, между Дюссельдорфом и Дуйсбургом. 11 января, захватив Рур,
французы
реквизировали все поезда - главным образом, для вывоза захваченного угля.
Шлагетер решил
воспрепятствовать этому грабежу, взрывая железнодорожные пути. 26 февраля
генерал
французской армии, дислоцированной . в Руре, издал декрет, угрожавший
саботажникам
смертной казнью. Шлагетер был приговорен к расстрелу.
26 мая 1923 года Шлагетера под усиленным эскортом доставляют в карьер
Гольцхайма,
где ныне высится крест с его именем. Осужденному связывают руки за спиной и
ударами
принуждают опуститься на колени. Но едва он остается один перед ружейными
дулами, в нем
вспыхивает воспоминание об Андреасе Хофере и его: "Никогда!" И он решает умереть
стоя,
как и сражался. Он выпрямляется во весь рост.
Роковой залп громом разбивает тишину. Несколько страшных судорог, и тело
падает
вперед, лицом в землю.
Там, на камнях, покоится тот, кто был подобен всем нам. Солнце угасло, и
печаль терзает
наши сердца перед этим прахом всех наших надежд. Господи, неисповедимы пути
твои! Сей
муж был отважным бойцом. Наши знамена омрачены траурным крепом; он же,
прославленный
своими подвигами, ушел к предкам. Мы - верные последователи этого усопшего
героя. Его
воля - наша воля, его судьба - наша судьба. Мы лишились его, но он навсегда
останется
бессмертным сыном своей отчизны, и голос его взывает к нам из глубины могилы: "Я
жив!"
Вербовка детей в Кальтенборнскую школу дала весьма жалкие результаты.
Измученные
люди, жившие под дамокловым мечом призыва в армию и оттого уже не думавшие о
завтрашнем дне, о своем педагогическом долге, мало заботились о новом наборе в
наполу,
которую им предстояло покинуть в ближайшие же дни. Да и самой школе, по их
мнению,
грозило скорое закрытие. Рауфайзен, с его фанатичной верой в будущее, метал
громы и молнии,
проклиная их несостоятельность, а Блаттхен непрерывно жаловался на низкий
антропологический уровень тех редких объектов исследования, которые к нему
поступали.
В тот день Тиффож возвращался из Николайнена, куда ездил перековывать Синюю
Бороду. Припозднившаяся в этом году весна сияла беспечной прелестью, вселяя в
него
уверенность, что в его судьбе вот-вот случится какое-то счастливое событие.
Черный мерин,
гордый своими новенькими сверкающими подковами, звонко цокал копытами по
каменистой
дороге, а Тиффож, охваченный тихой ностальгией, которая наделяла странным
очарованием
самые печальные и жестокие эпизоды его прошлой жизни, грезил о подкованных
громотворящих сапогах Пельсенера. По ассоциации он вдруг вспомнил велосипед
"Альсион ",
принадлежавший Нестору, о котором неизменно думал с приливом гордости, и вот
тут-то,
оказавшись на берегу озера Лукнен, в часе езды от Кальтенборна, он как раз и
заметил шесть
велосипедов, прислоненных к деревьям у самой воды. Это были типично немецкие
"тяжеловозы" с рулем, воздетым кверху, на манер коровьих рогов, с педальным
тормозом и
притороченным к раме насосом допотопной конструкции, с деревянной рукояткой.
Сквозь
листву деревьев поблескивало зеркало воды и оттуда неслись звонкие ребячьи
голоса, смех,
крики и плеск.
Тиффож спешился, оставил Синюю Бороду пастись на цветущей лужайке и пару
минут
спустя одним прыжком ринулся в прохладную чистую воду, в ее живые, сверкающие
бликами
струи. Он рассчитал расстояние так, чтобы вынырнуть прямо посреди резвящихся
мальчишек, и
это ему удалось, его встретили веселыми возгласами и смехом. Ребята жили в
Мариенбурге, в
трехстах километрах отсюда, и воспользовались каникулами по случаю Троицы, чтобы
объехать на велосипедах мазурские леса и озера. Тиффож рассказал им о
Кальтенборне, о
крепости с ее спортивными залами, стендами для стрельбы, манежами, лодками и
оружием,
расхвалил увлекательную жизнь юнгштурмовцев и пригласил поужинать и переночевать
в
компании сотен их сверстников.
Услышав название "Мариенбург", Рауфайзен расцвел от радости и гордости.
Этот город
считался исторической и духовной столицей тевтонского рыцарства; его великолепно
сохранившийся замок несомненно был самым величественным архитектурным шедевром
Восточной Пруссии. Именно там, в обширном оружейном зале, каждый год 19 апреля
Балдур
фон Ширах провозглашал в микрофон магическое заклинание, навеки отдававшее
поколение
юных десятилетних немцев под эгиду фюрера. Блаттхен также не смог удержаться от
восторженных похвал, обследуя новоприбывших. Никогда еще ему не попадались в
руки столь
чистые образцы той восточно-балтийской разновидности германской расы, самым
знаменитым
представителем которой был Гинденбург. Он созвонился с родителями мальчиков,
списался с
властями их города. Больше они в Мариенбург не вернулись.
Крайне довольный столь богатым уловом, Начальник вызвал к себе Тиффожа и в
беседе с
ним признал, что до сих пор недооценивал заслуги француза перед школой. Тиффож
доказал,
что способен поставлять Кальтенборну нечто более ценное, чем сыры и мешки с
бобами.
Разумеется, он, Начальник, не может облечь Тиффожа никакими официальными
полномочиями, но он лично просит его обследовать весь их район в поисках
кандидатов,
достойных зачисления в наполу. Он разошлет циркулярное письмо на сей предмет
администрациям близлежащих округов - Йоганнисбурга, Лика, Лот-цена, Сенсбурга и
Ортельсбурга, а также и в другие, более отдаленные районы, если это понадобится.
Тиффож
будет отчитываться в своих действиях только ему, Рауфайзену, который оценит
работу по
результатам.
Блаттхен даже не успел поздравить своего ассистента с этим повышением. С
недавнего
времени в верхах поговаривали о новом широкомасштабном мероприятии под кодовым
названием "Операция "Сенокос", затеянном по инициативе самого рейхсфюрера СС.
Речь шла
об отборе и отправке в Германию, в специально подготовленные для этой цели
селения,
сорока-пятидесяти тысяч детей от десяти до четырнадцати лет, коренных жителей
Прикарпатской Украины, занятой группой армии Центр. Однако министр восточных
оккупированных территорий Альфред Розенберг в который раз продемонстрировал
самое
упорное непонимание замысла этой чисто эсэсовской операции; он заявил, что столь
малолетние дети будут для рейха скорее обузой, нежели эффективной рабочей силой,
и
предложил набирать подростков пятнадцати-семнадцати лет. Тщетно эмиссары
Гиммлера
разъясняли ему, что идея заключается не в банальной поставке рабочих рук, но в
"переливании
крови" между двумя сообществами, имеющем целью ослабить на биологическом уровне,
раз и
навсегда, живые силы славянского соседа немцев, - Розенберг и слушать не желал.
Пришлось
действовать в обход его министерства.
Вот тут-то руководители рейха и вспомнили про Отто Блаттхена и его
блестящие заслуги
в деле со ста пятьюдесятью еврейско-большевистскими головами. Вне всякого
сомнения,
глубокие познания профессора в области расоведения должны были принести богатые
плоды и
в данных обстоятельствах.
Итак, 16 июня Блаттхен распрощался с Командором и Начальником, разместил
своих
драгоценных золотых рыбок - Cyprinopsis auratus - в запечатанных бидонах и отбыл
из
Кальтенборна, проклиная посланный за ним тесный "опель", не позволивший увезти
весь его
объемистый багаж. На следующий же день Тиффож, с разрешения Начальника,
перебрался в
три комнаты "Расоведческого центра".
Водворившись туда единственным хозяином "лаборатории" и оказавшись среди
разбросанного антропологического оборудования, второпях оставленного профессором
доктором штурмбаннфюрером Блаттхеном, Тиффож разразился безумным нервным смехом,
в
котором смешивались торжество победителя и тайный страх перед этим новым
поворотом его
судьбы.
Мрачные записки
Сегодня вечером колонны юнгштурмовцев молча разошлись в разные стороны,
растаяли в
теплой душистой мгле, чтобы зажечь костры летнего солнцестояния на Зеехохе, на
берегах
озера Спирдинг, за озером Тиркло, словом, всюду, откуда можно увидеть огни
других отрядов.
В этом празднике солнца заложена какая-то тайная грусть. Только что
народившееся лето,
едва дав людям отпраздновать свою середину, сразу начинает клониться к закату, -
о,
разумеется, совсем незаметно, еле-еле, и все же убывая каждый день на одну-две
минуты. Так
ребенок, в полном расцвете здорового детства, уже носит в себе семена будущего
старческого
угасания. И, напротив, Рождество, этот холодный антипод лета, празднует ликующую
тайну
возрождения Адониса в самое мрачное и непогожее время зимы.
Юнгштурмовцы окружают костер квадратом, открытым с той стороны, куда ветер
уносит
искры и дым. Самый младший из мальчиков выходит из шеренги и направляется к
костру. Он
держит в руке зажженную лучинку; ее невесомый беспокойный огонек так мечется и
трепещет,
что все мы затаиваем дыхание, боясь, как бы он не погас до того, как маленький
огненосец
выполнит свою миссию. Искорка и в самом деле исчезает, когда ребенок опускается
на колени
перед сооружением из смолистых стволов с торчащим наружу валежником. Вспыхнувшее
пламя с яростным треском вырывается наружу, заставив мальчика отпрыгнуть
подальше;
сумрак, расцвеченный пляшущими багровыми сполохами, пронизывают чистые голоса:
Как искры сбиваются в буйное пламя,
Так станет единою наша страна.
Священный огонь, что взовьется над нами,
Врагов уничтожит, воздав им сполна.
Шеренги распадаются, и каждый подходит к костру, чтобы зажечь от него свой
факел.
Затем дети опять строятся в каре, теперь уже ярко озаренное десятками пляшущих
огней.
В мрачных вечерних далях вспыхивают факелы других отрядов; их приветствует
взволнованный речитатив:
- Взгляните, как ярок порог, что отделяет нас от тьмы! За ним рождается
заря счастливой
новой эры. Двери грядущего распахнуты для тех, в чьем сердце горит огонь любви к
отчизне.
Взгляните на сияющие искры, что будят к жизни темную уснувшую землю! Древняя
трагическая Мазурия откликается на наш призыв и пылает тысячами братских огней.
Они сулят
и приближают самый светлый день года.
Трое юнгштурмовцев, каждый с венком из дубовых листьев в руках, также
подходят к
костру.
- Я посвящаю этот венок памяти павших на войне.
- Я посвящаю этот венок делу национал-социалистической революции.
- Я посвящаю этот венок будущим жертвам, на которые немецкая молодежь с
восторгом
пойдет ради победы нашей родины.
Им вторит дружный хор всех остальных:
- Мы есть огонь, мы есть костер. Мы - пламя и его искры. Мы - свет и тепло,
побеждающие мрак, холод и сырость.
Наконец, сооружение из пылающих стволов с треском обрушивается, подняв
целый рой
искр, и плотное каре юнгштурмовцев тоже дробится на части. Дети окружают костер
и
поочередно прыгают через пламя.
На сей раз объяснения не нужны, смысл этой церемонии предельно ясен. В ней
неразличимо слились жизнь и смерть и, заставляя детей одного за другим бросаться
в огонь,
она тем самым воплощает в себе дьявольский обряд истребления невинных, к
которому мы
идем с ликующими песнями.
Я был бы сильно удивлен, если бы Кальтенборну удалось отпраздновать
следующее
летнее солнцестояние.
С той поры Тиффожа на его рослом черном коне неизменно видели в разъездах
по всей
Мазурии, от верховьев Кенигсхохе на западе до Ликских болот на востоке;
случалось ему
забираться и далеко на юг, чуть ли не к польской границе. Пользуясь
сопроводительным
письмом с гербом Кальтенборна, он смело входил в мэрии, обследовал коммунальные
школы,
говорил с учителями, присматривался к детям, а под конец наведывался к родителям
мальчиков, каковой визит, со смесью заманчивых обещаний и завуалированных угроз,
почти
всегда увенчивался согласием отдать сына в наполу. Затем он неспешно возвращался
в
Кальтенборн и докладывал Рауфайзену о достигнутых успехах, которые тот своим
решением
претворял в свершившийся факт. Но иногда Тиффож сталкивался с более или менее
явным
сопротивлением, трудно преодолимым в этих краях, омраченных близким разгромом,
однако
именно такую, ускользающую из рук добычу он ценил превыше всего и охотился за
ней
особенно рьяно.
Так, однажды он очутился на дальнем берегу озера Бельдам, которое длинным,
узким,
извилистым зеленым языком углублялось в пески Йоганнисбурга; там он заприметил
пару
мальчиков-близнецов, живших с родителями в убогой рыбачьей лачуге. Тиффожа
всегда
чаровал сам феномен двойства, которое, чудилось ему, черпает свою жизненную силу
в тех
темных безднах, где плоть диктует свои законы душе, подчиняя ее собственным
прихотям. Он
пытался постичь этот каприз природы, наделяющий - добровольно или насильно -
одно
существо всеми тайными и явными признаками другого, самого близкого, делая,
таким
образом, из первого alter ego второго. Вдобавок, Хайо и Харо были оба рыжие, как
лисята,
белокожие и такие веснушчатые, словно их вываляли в отрубях. Увидев, как они
собирают
камыш на берегу озера, Тиффож тотчас вспомнил ту смутившую его теорию, что
некогда
развивал перед ним Блаттхен (вспомнил и тут же с яростным возмущением отверг
ее!),
согласно которой на свете существуют всего две человеческие расы: рыжих -
порочная до
мозга костей, на клеточном уровне, и блондинов с брюнетами, с бесконечным
набором
оттенков того и другого цветов.
Вопреки его ожиданиям, вербовка близнецов натолкнулась на пассивное, но
почти
неодолимое сопротивление родителей. Они долго притворялись, будто не понимают
немецкого
(между собой они говорили на каком-то славянском диалекте), реагируя на все
разъяснения
Тиффожа с тупостью деревенских дурачков; потом начали твердить, бесконечно
повторяя одни
и те же слова, что двенадцатилетним мальчикам еще рано идти в солдаты. Напрасно
Тиффож
объезжал все окрестные деревни: чиновники тамошних мэрий, не испытывая никакого
желания
вникать в это малопонятное дело, все, как один, отрицали, что район озера
принадлежит их
коммуне. Пришлось самому Рауфайзену, по наущению француза, обратиться в
администрацию
округа Йоганнисбург, и в результате мэр лично доставил близнецов в Кальтенборн.
Мрачные записки
Из телефонного разговора я узнал, что мы все-таки заполучили близнецов к
нам в школу.
Машина Йоганнисбургской комендатуры везет их в Кальтенборн. Через час они будут
здесь.
Тотчас мною овладело возбуждение, слишком хорошо мне знакомое по прежней
жизни.
Оно выражается в судорожной дрожи, сотрясающей все мое тело и, особенно сильно,
челюсти.
Я, как могу, борюсь с этим титаническим припадком, во время которого громко
клацают зубы,
а изо рта струйками брызжет слюна; чисто инстинктивно противлюсь ему, но вскоре
сдаюсь и
уступаю чувству, имя которому - предвкушение невыносимого счастья. Я даже
спрашиваю
себя, не есть ли это ожидание пока еще отсутствующей, но уже попавшей в плен
добычи самым
щедрым подарком, который преподносит мне жизнь.
А вот, наконец, и они! Грузный "мерседес" крайс-ляйтера заворачивает во
двор и
тормозит у входа. Близнецы по очереди выбираются из машины, до того похожие, что
чудится,
будто один и тот же мальчишка дважды пригибает голову и спрыгивает на брусчатку.
Но
нет, - они оба здесь, стоят рядышком, одинаково затянутые в черные вельветовые
штаны и
коричневые рубашки с поперечной полосой - форменную одежду "гитлерюгенда",
которая
еще сильнее подчеркивает мелочно-белый цвет их кожи и апельсиновую рыжину волос.
Вот уже много недель я размышляю над своей неодолимой тягой - не к этой
конкретной
паре близнецов, но к самому факту двойства вообще. Феномен этот, несомненно,
есть лишь
частичное воплощение закона, в силу которого четыреста юных воспитанников
Кальтенборна
вместе образуют единообразную массу, несравнимую по плотности с той, что
представляло бы
простое арифметическое сложение их личностей. Ибо в данной общности
многочисленные и
столь непохожие друг на друга подростки почти полностью утрачивают свою
индивидуальность, превращаясь в голую, слепленную воедино толпу. А ведь
индивидуальность
- иными словами, дух - пронизывает плоть, делая ее невесомой, легкой,
трепещущей; так
дрожжи вздымают и одухотворяют тесто. Стоит ей стереться, и тотчас телесная
оболочка
человека вновь обретает, вместе с первозданной чистотой, и первозданную грубую
тяжесть.
В этом процессе обездушивания плоти близнецы идут еще дальше людей
обыкновенных.
Проблема заключается даже не в том противоречивом смешении, где души могли бы
уравняться, нейтрализовать одна другую. На самом деле, у этих двух тел есть
всего лишь один,
общий концепт, помогающий им и разумно одеваться и проникаться духовностью. И
они
расцветают со спокойным бесстыдством, демонстрируя свою нежную телесную белизну,
свой
розовый пушок, свою мускулистую или вялую пульпу в невинной, животной,
НЕПРЕВЗОЙДЕННОЙ наготе. Ибо нагота - не состояние, она - количество, и как
таковая
бесконечна в своем праве, хотя и ограничена на деле.
Обследование близнецов, немедленно, по их приезде, проведенное в
лаборатории,
подтвердило все вышесказанное. Хайо и Харо относятся к так называемому
лимфатическому
типу людей - одышливых, медлительных, рыхлых. Брахицефальные головы (90,5),
широкие
лица с выступающими скулами, заостренные, как у фавнов, уши, приплюснутые носы,
редко
посаженные зубы, зеленые, чуточку раскосые глаза. В общем, слегка ЗВЕРИНЫЙ облик
сонного и, в то же время, хитрого, настороженного существа, отмеченного весьма
скромными
мыслительными способностями, над которыми явно преобладает сильный первобытный
инстинкт. Хорошо уравновешенные, крепко стоящие на ногах тела. Округлые плечи,
мягко
очерченные грудные мышцы; под кожей явно больше жира, чем мускулов. Реберный
угол,
напоминающий очертаниями вешалку, довольно широк; ему соответствует ширина таза,
где
надлобковая борозда смыкается в центре с перевернутым цветком лилии - половым
членом.
Между этими двумя симметричными дугами ясно прорисовываются три выпуклости
брюшного
пресса - удивительно четкие для тел, затянутых жиром в других местах. Широкий
затылок
переходит в мясистую шею и спину, белую и округлую, точно вылепленная из теста
коврига;
она разделена пополам позвоночной впадиной, теряющейся внизу между чрезмерно
выпуклыми
ягодицами. Руки с короткими квадратными пальцами и мускулистыми ладонями.
Тяжелые ноги
с топорными лодыжками; широкие колени с плоскими чашечками, которые легко
выгибаются
внутрь, заставляя колыхаться мясистую переднюю часть ляжки, чрезмерно выдающуюся
вперед, над всей ногой.
Россыпь веснушек на молочно-белой коже собирается то в крупные пятна, то в
полосы, то
в целые потоки; даже предплечья и затылки покрыты этими рыжеватыми разводами,
похожими
на материки с выцветших географических карт. На внутренней; стороне ляжек сквозь
кожу
просвечивает правильная, точно невод, сеточка тоненьких лиловатых прожилок...
Мрачные записки
Беглый осмотр близнецов, который я осуществил сразу же после их приезда, со
страстным
нетерпением истинного коллекционера, не выявил самого существенного - чуда из
чудес,
которое бросилось мне в глаза только нынче утром, ослепив счастьем подлинного
открытия.
Я увлекся довольно бесполезной игрою, состоявшей в настойчивом поиске
признаков,
позволивших бы различать мальчиков. По правде говоря, различие это существует, и
несколько
дней спустя я уже научился с первого же взгляда отличать Харо от Хайо. Однако
различие это
зиждется не столько на каком-то определенном признаке, сколько на общем облике
ребенка,
его жестах, походке, манере поведения. Для Харо типична некоторая порывистость и
четкость
движений, которой лишена замедленная, как бы заторможенная моторика Хайо. Сразу
видно,
что в этой паре инициатива принадлежит Харо, что верховодит именно он, зато Хайо
очень
хорошо умеет противостоять своему слишком близкому и слишком живому брату с
помощью
сонной неторопливости и всяческих оттяжек.
Что же касается точного отличительного признака - антропометрического,
формулируемого в научных терминах, - то я отыскал и его, но на значительно более
тонком,
абстрактном, духовном уровне, нежели тот, на котором я ранее блуждал вслепую. Я
уже давно
заметил любопытную вещь: если мысленно разделить ребенка на две половины
вертикальной
линией, проходящей по горбинке носа, то правая и левая части, в целом похожие,
тем не менее,
будут различаться множеством мелочей. Ребенок словно состоит из двух половинок,
отлитых в
одной форме, но одухотворенных разными реалиями: левая обращена в прошлое, к
рефлексии,
к эмоциям; правая - в будущее, к действию, к агрессии, и срастаются они как бы
на последней
стадии соз
...Закладка в соц.сетях
