Жанр: Драма
Утоление жажды
...р самодура.
- Можно любить самодура? - спросил Карабаш.
- Конечно! Спросите женщин, они вам скажут: да. Я восхищаюсь напором и
силой, с какой он ломится напрямик, как слон через джунгли. И даже когда
он топчет меня ногами, я восхищаюсь яростью, с какой он это делает.
- Разве он вас топтал когда-нибудь?
- Неоднократно. Вы не застали, это было раньше. Но сейчас я восхищаюсь
его выдержкой: смотрите, он клокочет, как самовар, готов убить меня,
расстрелять за мою статью и, однако, не говорит мне ни слова. Для него это
героический поступок. Колоссальный сдвиг. Кстати, я вижу в этом заслугу
моей статьи: я ведь как раз пишу там, что он криклив, невыдержан,
взрывается от малейшей критики...
- И, однако, статейка вас не украсила.
- Согласен, согласен! Абсолютно! Я ведь хотел объясниться со Степаном,
но чувствовал, что нарвусь на грубость. Объяснюсь, когда он остынет. Ведь
тут какая ситуация: эти товарищи из Института гидромелиорации и Управления
водными ресурсами - вы знаете, о ком я говорю, - до сих пор не могут
простить Степану его идеи переброски механизмов в пески и таким образом
переворота всей идеи проекта. Вот кто истинные консерваторы! Но у них есть
связи, и крупные. Потому что, когда ко мне обратились из газеты...
Карабаш думал: он рассказывает все это, чтобы я передал Ермасову. Сам
трусит. Как трудно иметь с ним дело!
- Я сразу понял, что они в курсе моего выступления на июньском
производственном совещании, - говорил Хорев, - помните, когда я впервые
высказался против окольцовки озер? Но то, что они сделали с моим текстом,
- это такая беспардонность, такое попрание...
Карабаш посмотрел на часы. Через сорок минут надо было ехать на
аэродром. Неясное беспокойство томило Карабаша. Оно возникло, может быть,
от раздражения против Хорева. Он поднялся.
- Пойдемте, нам пора ехать. - И вдруг сказал резко: - Но ведь, как ни
крути, Геннадий Максимович, вы были против окольцовки озер? И против
других отступлений от проекта? И против переброски механизмов тоже? Ведь
это факт! Зачем вы сейчас оправдываетесь?
- Я не оправдываюсь. Подождите, садитесь! У нас час времени.
- Не час, а сорок минут. Пока дойдем до остановки автобуса...
- Но я не хочу разговаривать с вами на ходу, черт возьми! Садитесь,
садитесь!
Карабаш сел. Хорев заговорил с поспешностью и азартом, его мясистое
лицо покраснело.
- Да, я возражал Степану, и это не секрет. Я нисколько не оправдываюсь.
И до сих пор считаю: зачем дразнить гусей? Зачем восстанавливать против
себя и управление и весь штаб проектировщиков? Но я высказал свои
соображения объективно, а в газете все это безобразным образом исказили,
усугубили...
- Не в том дело: две фразы убрали, две фразы прибавили, - сказал
Карабаш и снова поднялся. Хорев тоже встал. - Вы поступили некрасиво,
понимаете? В самый острый момент, в разгар борьбы, ставите нам подножку. А
ведь вы - наш, вы строитель. Причем - бессмысленно. Все равно Ермасов
поступит по-своему.
- Товарищ Карабаш, вы забываете, что наступило другое время - время
коллективного руководства, коллективного разума!
- Да, но главное - разума. А вы боитесь довериться разуму. Так что это
время не ваше.
Карабаш быстро пошел к двери.
- Куда вы?
- Сейчас вернусь. Я хочу позвонить в трест.
- Какой трест? Сегодня воскресный день! Оскорбил, обозвал и помчался...
- В самом деле, - Карабаш остановился. - Меня тревожит буран. Вчера мои
бензовозы ушли за горючим в Сагамет.
- Позвоните Степану домой. Если что-нибудь случилось, ему сообщат.
Спросите, не икалось ли ему: говорим о нем целое утро...
Карабаш вышел. Хорев допил чай, расплатился с буфетчиком и побежал в
номер. В возбуждении он стал ходить по комнате, что-то бормоча, размышляя
вслух, и машинально собирал свои вещи: бросал в грузный, широкодонный, как
саквояж, портфель из толстой свиной кожи полотенце, мыльницу, домашние
туфли, журнал "Огонек" и свежие газеты. Потом он прилег на кровать, чтобы
отдохнуть минут десять от нахлынувшего возбуждения, и в это время вошел
Карабаш.
- Так вот, - сказал он. - В нескольких местах занесло Пионерную
траншею. Особенно в районе двести двадцатого - двести двадцать шестого
километров. В других местах меньше.
- Кто сказал? - с живостью вскочив и садясь на кровати, спросил Хорев.
У него сделались круглые, испуганные глаза, как будто его внезапно, среди
ночи, разбудили.
- Ермасов сказал. Он летит на трассу с четырехчасовым самолетом.
- Куда летит?
- К нам на Инчу.
- А кто ему сообщил?
Карабаш, не отвечая, быстрыми движениями приводил в порядок свою
постель, собирал вещи, засовывал бумаги в портфель, потом взял со стола
шляпу и нахлобучил ее.
- Сообщили, - сказал он. - Идемте.
- Сейчас, сейчас... - Хорев в волнении кружил по комнате. Он обдумывал
внезапную, поразившую его новость и одновременно искал свою шляпу, найти
которую было трудно. Наконец он увидел шляпу под кроватью Карабаша,
схватил ее и выбежал на улицу.
Карабаш уже шагал, не оглядываясь, по направлению базарной площади, где
была остановка автобуса. Получилось так, что в автобусе они сели на разные
скамейки. На аэродроме тоже не удалось поговорить. И только в самолете, в
маленьком, бутылочного цвета "Ан-2", где пассажиры сидели двумя рядами
друг против друга, Карабаш и Хорев сели вместе. Оглушительно трещал мотор.
Самолет трясся, покачивался и по временам точно сваливался с одной
ступеньки на другую.
Все пассажиры сидели молча, и Карабаш и Хорев тоже молчали. Карабаш
чувствовал, что Хорев давно хочет что-то сказать, но сдерживается. Он
почти физически ощущал напряженное, скованное молчание Хорева. Было очень
душно. Карабаш снял шляпу, пальцами стряхнул капли пота со лба и сказал:
- Вы должны радоваться, что мой участок передали "Западу". Теперь эта
заваруха вас не касается.
- Как? - переспросил Хорев. Очень шумел мотор.
Карабаш повторил то же самое громче. Хорев повернул к нему лицо с тем
отчужденным и брезгливым выражением, какое было у него вчера, когда он
пришел в буфет за ключом.
- Меня это касается чрезвычайно близко! - сердито закричал он, брызгая
в ухо Карабаша слюной. - Потому что я был один из тех, кто предупреждал об
опасности! Но с Ермасовым невозможно спорить! Меня называли кетменщиком!
Вот плоды ваших экспериментов, вашей инициативы! И вы еще слишком молоды,
чтобы упрекать меня в некрасивых поступках, - понятно?
Лицо его покраснело, уши стали малиновые, он отвернулся. Он выкрикнул
все, что хотел.
Карабаш засмеялся и не ответил. Он вытер ладонью ухо, повернулся к
Хореву спиной и стал смотреть в иллюминатор. Внизу текла залитая
полдневным жаром, безобразная, рябая пустыня. "Какая сволочь, - подумал
Карабаш. - Какая огромная плоская и никому не нужная сволочь. Ну, погоди ж
ты: мне бы хоть пятнадцать бульдозеров, и я из тебя дух вышибу, гадина!"
¶9§
Прошла еще неделя - Марютин не возвращался. Аманов уехал за ним
вдогонку и тоже пропал. Гусейн Алиев, шофер с автолавки, сказал, будто
сменщики ремонт экскаватора вовсе забросили и собираются, по примеру
Егерса, садиться на бульдозер. Каждый день в забое рядом с поселком
проводятся испытания: Карабаш и другие начальники там безвылазно.
А в лагере, где остались две машины и четыре человека, наступила тишина
и перемена жизни.
Началось это после бури. И дело было даже не в том, что работы
прибавилось, что ветром завеяло траншею, перемешало рашу - вынутый грунт -
и пришлось спорить с прорабом и выяснять, где бриньковская раша, а где
нагаевская, и сколько было вынуто, и куда что отвеялось, а в том, что
изменился весь настрой жизни. Стало тихо и скучно. На рассвете молчком
наливались чаем, вечерами разговоры были только насчет грунта, кубов,
прораба. Да Иван с Беки еще ударились в учебу: собрались поступать в
Сагаметский заочный техникум, накупили тетрадей, книжек, запирались после
смены, а то и днем в будке, зубрили напропалую. Готовились к экзаменам,
Байнуров помогал: сам недавний студент.
Когда приехал Марютин, - а приехал он с пятью бульдозерами, с цистерной
горючего и с четырнадцатью рабочими, из которых было шесть машинистов, и
среди них Мартын Егерс, четыре ученика, слесари и кладовщик, - в первую же
минуту Марина ему сказала: так и так, мол, папа, мы с Семенычем
поженились, и можешь нас поздравить.
Марютин, конечно, кое-какие слухи слыхал, но не придавал им значения, а
теперь, услышав эдакое серьезное, совершенно растерялся. Некоторое время
он стоял перед Мариной, блуждая глазами, мял в руке кепку и не мог
вымолвить ни слова.
- Насчет поздравлений - что ж... Наше вам... Это да... - Наконец
выдавил бессмысленное: - Расписались разве?
- Нет еще.
- Ну да, верно. Негде тут.
- Мы распишемся. Вот он возьмет три отельных дня, поедем в Мары и
распишемся.
- Ну да, ну да... Я вот про что: он тебе по годам в отцы годится. Меня
чуть помлаже.
- Ой, папка! А ты забыл, что сам говорил?
- Что?
- Что ему самый возраст, чтоб семью заводить и все хозяйство. Забыл?
- Если с женщиной подходящей, это да, это правильно. Ладно, что
толковать! Пошли в хату...
В "хату" Марютин вошел с некоторым страхом, хотя вид на себя напустил
важный и даже суровый. Нагаев курил, сидя на койке. Он был в белой,
праздничной рубашке, в темно-синих брюках от нового костюма и в желтых
модельных полуботинках. Мужчины поздоровались молча. Марютин сел на койку,
а Марина - рядом с Нагаевым и, улыбаясь, подхватила его под руку и
придвинулась к нему, как будто приготовилась фотографироваться.
Избегая глядеть на них, Марютин покашливал и собирался с мыслями.
Поздравление комом стояло в горле. Нагаев смотрел насмешливо и нахально и
никак не располагал к тому, чтобы отечески благословлять его, однако
произнести что-нибудь требовалось.
- Значит, так, - сказал Марютин. - Что получается? Папаша за дверь, а
вы - раз-раз и обкрутились. Здорово, молодцы!
Он засмеялся и почувствовал облегчение.
- Молодцы, ребята! - повторил он. - Значит, папаше и отлучиться нельзя?
Так выходит?
- Долго ли умеючи, - сказал Нагаев и, вытащив из-под койки бутылку
ашхабадской водки, поставил ее на ящик. Бутылку эту удалось под секретом и
с изрядной наценкой достать у Гусейна Алиева.
- Нет, так выходит? - сказал Марютин. - Чуть папаша из дома, а тут,
значит, готово дело. Это прямо здорово... - И он еще долго, пока разливали
водку, резали хлеб и открывали банки с тресковой печенью и с компотом из
абрикосов, мусолил эту мысль и сам смеялся, потому что шутка казалась ему
очень смешной и удачной.
После первой стопки стало совсем просто. Нагаев принялся расспрашивать
Марютина о работе, и они стали говорить о бульдозерах и проговорили на эту
тему часа два, до тех пор, пока не прибежал Беки и не сказал, что прораб
Байнуров созывает всех на собрание.
В котловине, где прежде стояли три будки, теперь раскидывался поселок.
Среди новых механизаторов было несколько знаменитых на стройке имен:
тракторист Сапаров, супруги Котович, которые раньше работали на скрепере,
а теперь взяли бульдозер, и Богаэддин Ибадуллаев.
Богаэддин, или Богдан, как его называли попросту, попал на стройку в
пятьдесят четвертом году, после амнистии. Тогда пришла большая группа
бывших уголовников. Многие из них за три года отсеялись, не вынесли жары,
труда, постной жизни, других пришлось выставить со стройки силой, а
некоторые получили специальность и стали работать. Те немногие, которые
задержались и втянулись в рабочую жизнь, теперь работали отлично.
Богаэддин провел в лагерях четырнадцать лет. Если бы не амнистия, он бы
сидел еще восемь. Он был настоящий, первостатейный вор, из тех, которые
называют себя "вор в законе". Когда его освободили, ему исполнилось
тридцать три года.
На Сагамете он пришел к Гохбергу:
- Хотел бы, гражданин начальник, работать в вашей конторе.
- Где вы сидели и сколько? - спросил Гохберг.
- Откуда узнали? Ах, черт... проговорился... Товарищ начальник.
Специальностей у Богаэддина было много, но все нетрудовые. Гохберг
назначил его учеником на бульдозер. Выучился он удивительно быстро, за три
месяца, - парень проворный, башковитый, и в руках железная сила - заводную
ручку от легковушки без труда гнул. Некоторые из любопытства спрашивали:
окончательно ли отбился от прежнего? Говорил - окончательно. Надоела,
говорил, волчья жизнь.
Но про то, как вырвался из волчьей стаи, никому не рассказывал и не
расскажет, наверно, еще долго.
В прошлом году Богаэддин поехал на родину, в Махачкалу, и там женился
на учительнице. Сам он осетин, жену взял русскую. Она жила в Сагамете,
преподавала в первых классах, а к мужу на Инче приезжала по субботам -
когда на попутных машинах, а когда самолетом: двадцать минут.
Богаэддин, Сапаров со своими сменщиками, Марютин и Чары Аманов
поселились в одной большой палатке, где стояли семь коек. На седьмой койке
спал кладовщик-заправщик Терентий Фомич. На стройке совсем не было
стариков и старух. Фомич считался стариком, хотя ему было всего лишь
пятьдесят шесть, и волосы у него были не седые, а пегие и торчали клочками
вокруг глянцевитой и крепкой, загорелой лысины. Фомич был деликатен,
уступчив, обо всем рассуждал по совести и всему тихо удивлялся: "Неужто
так и спите голяками? Ай-ай-ай! И гадюк не боитесь? Ну-ну! И неужто такие
деньги громадные? Ай, господи..." Ему тут было все в новинку. Еще четыре
месяца назад он жил на Брянщине и работал в какой-то заготконторе.
Работы у Фомича прибавлялось. Приползли пять новых бульдозеров, и, как
сказал Карабаш, к концу месяца ожидалось еще семь машин.
Никто теперь не помнил, кто первый сказал, что бульдозер может
самостоятельно рыть траншею. И кто первый залез с трактором в забой и по
сыпучему откосу стал карабкаться наверх, толкая перед собой грунт. И кто
первый стал кричать, что это напрасная трата времени, мартышкин труд и
техническая безграмотность. И кто первый воскликнул, что бульдозер может и
будет вынимать в месяц двадцать пять тысяч кубов. В это дело были замешаны
многие: Егерс, Карабаш, Гохберг, Сапаров, Пирназаров и другие. И некоторые
прорабы, как, например, Байнуров. И слесари из ремонтных мастерских. И
сварщики тоже: они приваривали к бульдозерному ножу специальные щитки,
которые должны были удерживать массу песка на ноже и не давать песку
стекать на стороны. Потом эту идею отбросили.
Главных энтузиастов бульдозерного метода было двое: Карабаш и Гохберг.
Они решали, что отбросить и что принять. Первый элемент метода не вызывал
сомнений: бульдозеры должны идти не вдоль, а поперек русла, вырывая
поперечные траншеи. Поэтому метод получил вначале название траншейного.
Трактор, как крот, вгрызался в грунт, прокапывал глубокую
траншею-коридор - очень глубокий коридор, вот что замечательно! - но с
единственным недостатком, который заключался в том, что по сторонам
коридора образовывались песчаные стены. Достижением было то, что бульдозер
мог, оказывается, делать такие глубокие выемки и взбираться с грунтом на
крутой откос. Но как уничтожить песчаные стены, создававшие перемычки
между коридорами? В одну из ночей Гохбергу или Карабашу пришла на ум такая
мысль: нарезывать поперечные траншеи-коридоры несколько ниже проектного
дна, а затем, направляя бульдозеры вдоль русла, разравнивать перемычки и
таким образом восстанавливать проектную глубину.
Мысль была настолько проста, что показалась невероятной. Но однажды на
рассвете Сапаров и Егерс в два ножа принялись кромсать траншею, а Карабаш,
Гохберг и еще десяток людей стояли на откосе и смотрели, не отрывая глаз,
как два бульдозера рычат и ярятся в облаках песчаной пыли, и кричали
бульдозеристам что-то неслышное из-за грома, а те высовывали темные лица
из кабин и тоже кричали неслышное, и это длилось много часов, и в полдень,
когда выяснилось, что бульдозеры отутюжили сорок метров великолепной
траншеи, никто не кричал "ура" и не было поздравительных речей и слез
радости, потому что все уже пережили победу, смертельно устали, валились"
с ног от усталости, а бульдозеристов пришлось вытаскивать из кабин и вести
под руки.
Так родилось прозаическое название: траншейнокомбинированный метод.
Приехал Ермасов, посмотрел, как работают бульдозеристы, и с некоторыми
оговорками сказал "добро". Это значило: даст тракторы еще. В этом
новшестве, рожденном сообща, Ермасов не принимал близкого участия и потому
относился к нему настороженно. Тут была доля ревности - не один он,
выходит, способен совершать перевороты в строительном деле - и сказался
недоверчивый характер Ермасова, который все любил делать сам, на свой
собственный страх и риск.
Но талант инженера и чутье позволили Ермасову увидеть будущее - его уже
видели Карабаш и Гохберг - за теми жалкими пятнадцатью тысячами кубов,
которые с кровью и муками выдали в первый месяц Сапаров и Егерс. В августе
Сапаров дал уже двадцать тысяч кубов, Егерс - двадцать три.
А в сентябре началось Великое Наступление Бульдозеров.
Карабаш и Гохберг спали по три часа в сутки. Остальное время они
проводили в забое, сами сидели за рычагами или же ругались с
бульдозеристами, объясняли все снова-здорово приезжавшим из Маров и
Ашхабада любопытствующим и ревизорам, до смертной хрипоты спорили с
начальником ПТО Смирновым. Великие преимущества бульдозеров были, к
сожалению, не для всех очевидностью. Смирнов работал начальником ПТО еще
при Фефлове. Этот молодой человек был начисто лишен фантазии и педантичен,
как учитель чистописания. Профиль траншеи, вырытый бульдозерами, несколько
отличался от проектного профиля: бульдозер не смог бы подняться по такому
крутому склону, какой предусматривался в проекте. Разница была
незначительная, но достаточная, чтобы ужасать Смирнова. Он отвечал за
сдачу работ дирекции и оформление технической документации. Его идеалом
были гладко зализанные дамбы и профиль, выровненный по веревочке.
- Пойми ты, упрямая голова, что сзади нас идет вода, идут земснаряды, -
говорил Смирнову Карабаш, - которые все равно будут крошить откосы,
расширять русло. К чему же твоя скрупулезность? Нам надо идти вперед, и
как можно скорее.
- Только не за счет качества, - отвечал Смирнов.
- А наша траншея - не качество? Она что - брак? В чем ее недостатки,
давай рассуждать здраво!
- Для меня качественно то, что соответствует проекту.
- О черт! Да ведь проектировщики не знали, что в дело вступят
бульдозеры...
Словом, это были тягучие и бесполезные споры. Переубедить Смирнова было
немыслимо, ему можно было только приказать. И Карабаш приказывал. И он и
Гохберг считали Смирнова недалеким, но честным служакой, из породы тех,
которые хороши в сторожах при охране складов.
Они не знали, что этого симпатичного, преждевременно несколько
обрюзгшего, лысоватого блондина снедает жестокое честолюбие. Когда снимали
Фефлова, Смирнов надеялся занять его место. Он даже помог Ермасову в
"фефловской операции": когда приехала комиссия Управления водными
ресурсами, показал, что Фефлов действительно ездил на охоту за джейранами,
а не на рекогносцировку в поисках питьевой воды, как утверждал Фефлов и
его защитники. Но Ермасов почему-то не назначил Смирнова начальником
участка, а привез нового человека - Карабаша, и Смирнов почувствовал себя
уязвленным. Этого, конечно, никто не знал. Это была его маленькая,
сокровенная боль, одно из тех тайных разочарований души, которые изнуряют
и гложут честолюбца, а для постороннего глаза незаметны.
Наперекор всему бульдозеры шли вперед.
С каждым днем они вели себя все смелей и уверенней в забое. Выработка
бульдозеристов круто взвивалась. Многие экскаваторщики стали подумывать о
переходе на трактор, и одним из первых был, конечно, Нагаев.
Пойти к Карабашу с просьбой было Нагаеву нелегко: слишком хорошо
помнилась унизительная неудача с прогрессивкой. С того дня Нагаев избегал
встречаться с начальником, но, конечно, встречаться приходилось - Карабаш
зачастил в лагерь чуть ли не ежедневно - и Нагаев держался с ним гордо и
холодно.
Пришлось, однако, сделать над собой усилие и пойти на переговоры.
Нагаев собирался дня три. Наконец улучив момент, когда Карабаш закончил
все дела с бульдозеристами, Нагаев решился подойти и поговорить.
Был вечер. Нагаев вышел из будки, уже одетый для забоя. Издали он
увидел, что возле большой палатки, где стоял легковой газик Карабаша,
собралась толпа, и услышал крики. Оказывается, подрались Иван и Сережка
Мамедов. Богдан Ибадуллаев держал Сережку сзади, обхватив его обеими
руками за живот, и не пускал в драку, а Беки и Чары Аманов слегка
сдерживали плечами Ивана, который, впрочем, не рвался в бой: он свое дело
сделал. Из Сережкиной губы шла кровь, и левый глаз его заметно раздуло.
Между драчунами суетился Фомич, бормоча перепуганно:
- Ребятки, зачем же так допускать? Зачем такую безобразию - ай,
господи...
- Кто кому чего? - спросил Нагаев.
Ему никто не ответил. Сережка ругался, пытаясь вырваться из рук
Ибадуллаева, а Иван довольно спокойно и без злобы говорил: "Пусти, пусти
его! Я ему еще дам".
В это время подошли Байнуров и Карабаш.
Им стали объяснять, что случилось. Объяснял Фомич, он "аккурат вышел из
палатки и все видел прямо как в театре, из первого ряда". Иван подошел к
Сережке Мамедову, который сидел за рулем и ждал начальника, и попросил
подвезти на Инче. Сережка отказался. Иван ему резонно: не имеешь права
отказывать, машина не твоя, а государственная, - а тот ему: кто за рулем,
тот хозяин и еще чего-то, - и вдруг - драка. Первый Сережка ударил, а
потом уж Иван его наградил так, что тот кувырком через голову. Ну, здесь
ребята подоспели, растащили.
- Видимо, жар в голову вступил, - заключил Фомич, - большой жар в
воздухе, товарищ Карабаш.
Из толпы мужчин неожиданно вытолкалась Марина.
- Неправда, Алексей Михайлович! Они из-за Фаинки дерутся. Которая в
магазине продавщицей, знаете?
- Да я про Фаинку думать забыл, - сказал Иван. - Сказал просто: "В
магазин нужно съездить", а он на меня кинулся. Что ж мне теперь, нельзя в
магазин зайти? Мне, например, чернила надо купить, потом еще тетрадь
общую...
- Ты не так сказал! Ты другое сказал! - закричал Сережка.
Марина засмеялась.
- Во дурачки-то! Какую кралю нашли. Только наш Ванюша, правда,
добродушный, а тот, черт, всегда к нему задирается.
- Тебя не спрашивают, - сказал Нагаев. - Две собаки дерутся, третья не
встревай.
Фомич тем временем принес кружку холодной воды и полотенце и смачивал
разбитый Сережкин глаз. Сережка как будто успокоился. Богаэддин отошел от
него. Вдруг Сережка, оттолкнув Фомича, метнулся к Ивану. Марина завизжала,
старик Фомич повалился на колени, а Иван от неожиданности отступил на шаг,
но в следующее мгновение схватил Сережку за грудь и бросил его так ловко и
с такой силой, что тот пролетел метра три и, ударившись спиной о радиатор
газика, упал на песок. И остался лежать, не поднимая лица. Он плакал не от
боли, а от стыда.
- Видите, Алексей Михайлович! - закричала Марина. - Кто первый лезет?
- Кто их разберет, в самом деле... - пробормотал Карабаш, явно
растерявшийся. Но через секунду он уже заговорил своим обычным, резким и
категорическим тоном: - Султан, что вы ревете, как баба? Если лезете в
драку, нечего, понимаете, тогда уж и реветь. Вставайте, поехали! Мне надо
сегодня поспеть к Чарлиеву.
Сережка послушно поднялся и, прикрывая рот ладонью, ни на кого не
глядя, пошел к кабине.
- Простите, Алексей Михайлович... Только я сказал не повезу его, -
значит, не повезу... - пробубнил он плачущим голосом.
- Хорошо. Садитесь. Я повезу.
Карабаш сел за руль, а Байнуров и Сережка полезли назад и скрылись за
брезентовыми боковинами.
- Ну что, Бринько, едете? - спросил Карабаш.
Иван сделал шаг вперед, но кто-то из ребят дернул его сзади за рубаху,
и он остановился.
- Да ладно, Алексей Михайлович... В другой раз...
- В другой раз, - сказал Карабаш, - не давайте кулакам воли. Ведь вы
комсомолец, должны пример показывать своим поведением.
- Понятно, Алексей Михайлович...
Тут Нагаев хотел было подойти к начальнику и сказать быстренько два
слова насчет бульдозера, но Карабаш уже включил зажигание и газик зафыркал
и тронулся.
Богаэддин сказал:
- Зря ты, Иван, с ним вяжешься. Он, черт дурной, до железа дойдет...
- А, ничего не будет! - Нагаев небрежно махнул рукой. - Это все
семечки. Не драка.
- Я его и бить сегодня не хотел, - сказал Иван.
Через два дня Иван с автолавкой поехал в поселок и благополучно
вернулся, купив чернила и тетрадь. Про то, какой разговор был с Фаиной,
никому не рассказывал, а Сережку он не видел.
В этот же день в лагерь приехал Карабаш с тремя бульдозерами, которые
перегонялись на запад, за озера. И Нагаев пошел к начальнику второй раз.
Бульдозеристы сделали остановку в лагере, чтобы отдохнуть и заправиться
горючим. Они сидели кружком и пили зеленый чай. Четверо из них были
туркмены, один парень - русский. Карабаш сидел так же, как они, подвернув
под себя ноги, и тоже пил чай. Все слушали парня, который стоял посредине
кружка и что-то быстро рассказывал, жестикулируя обеими руками.
Когда Нагаев подошел ближе, он увидел, что парень, который
рассказывает,
...Закладка в соц.сетях
