Жанр: Драма
Утоление жажды
...адо рассказывать, - говорит Саша. - Всем это известно. И то, что
ты расскажешь, не будет настоящей правдой.
- Нет, я расскажу. Это правда. С чего началось? Ермасов предложил идею,
которая резко противоречила всему проекту строить канал с двух сторон.
Идти с водой от Амударьи и одновременно рыть посуху, со стороны Мургаба.
Для этого он предложил забросить технику в пески. Это был дерзновенный
план. Никто не поверил, что это возможно. Никто! Ведь проектировщиков
целый институт, они работали над проектом год, а может, и два. И вдруг
приходит строитель и все переворачивает вверх тормашками. Взрывает главную
идею. Предлагает новую. И обещает колоссальную экономию в средствах и во
времени...
- Ну, не совсем так, - говорит Саша.
- Проектировщики ни за что не желают менять проект. Управление их
поддерживает. Никакие, говорят, механизмы не смогут пройти по барханам в
глубь песков. Это нереально, убийственно для машин и людей. И тогда он
решается на подвиг, а может, на преступление. Все было неясно, как
обернется. На свой страх и риск бросает механизмы в пески: около ста
машин, целую армаду!..
Это очень интересно и занимательно, но как-то не вовремя. Саша мрачно
думает о чем-то своем, Лера глядит в окно. Один Николай Евстафьевич
слушает Атанияза с радостным интересом.
- Я был там от газеты, - говорит Атанияз. - Прошел с ним весь путь.
Стояла вот такая же жара, середина лета. Тракторами тащили экскаваторы,
баки с горючим, с водой, хозяйства, столовые, будки для жилья. И Ермасов
на своем газике носился вдоль колонны, как бешеный черт, выскакивал из
машины, орал, матерился, нагонял на всех страху и глотал валидол. Я
удивляюсь, как он не рухнул. Десять лет жизни он потерял там наверняка. А
проектировщики и вся эта компания сидели в кабинетах и ждали: чем дело
кончится? Мы прошли двести сорок километров по барханным пескам. Длилось
все путешествие около трех месяцев. Закрепились на колодце Кизылча-Баба,
сделали базу, а сейчас там большой поселок.
- Красиво рассказывает! Стопку водки ему, - говорит Саша и обращается
ко мне: - Между прочим, тот же Ермасов с таким же рвением работал на
Главном Туркменском. Который потом с треском завалился...
- Нет, нет! Это неверно! - возбужденно говорит Атанияз, хватая меня за
руку. - Я в курсе дела! Я был на Тахиа-Таше. Как только умер Сталин,
Ермасов написал в ЦК письмо о том, что строительство ГТК нерационально и
его надо закрыть. Понял? Потому что ГТК шел по необжитым, пустынным
местам, которые пришлось бы заселять людьми, а это дорого и сложно. И в
апреле стройка была закрыта. Там одних бросовых затрат - обводной канал,
мосты, бетонный завод - на полмиллиарда рублей.
- Почему же он раньше не написал такого письма?
- Ты что - маленький? Или дурака валяешь? Ведь это была его идея!
- Идея, кстати, принадлежала Петру Первому...
- Атанияз, милый, - говорит Лера, - не надо с ним спорить. Он считает,
что все люди заняты своим собственным благоустройством, ну и пусть его. И
раньше, и теперь, и всегда. Он считает, что Ермасов написал письмо в ЦК,
чтобы отличиться и выдвинуться по служебной лестнице.
- Ну что ты! - Атанияз с испугом прижимает руки к груди. - Это
совершенно неправильно! Ермасов абсолютно бескорыстный человек! На таких,
как он, держится наше государство.
- Да неужели?
- Атанияз, ну что он может знать о канале и о Ермасове, если он
месяцами торчит в Ашхабаде? Раз в год выезжает на трассу на три дня.
- Три дня - это мало?
- По-моему, это ничто.
- Для умного человека больше, чем нужно.
Они глядят друг на друга холодными, злыми глазами.
Николай Евстафьевич пытается приподняться и сказать речь, но его
прерывает стук в дверь. Пришли гости: Жорка Туманян с букетом цветов, еще
какой-то незнакомый парень и девушка. Всеобщая суета, перемена ритма,
кто-то встает, кто-то садится, две пожилые тетки уходят навсегда, и,
воспользовавшись минутой, я тоже встаю и пробираюсь в коридор.
Прибывших забрасывают тарелками, городят вокруг них блюда закусок,
наливают штрафные. Но, в общем, гости некстати. Саша тоже пробрался в
коридор, ворчит мне на ухо:
- Жорка - подонок: обязательно в полночь, когда уже нет настроения...
- Кто это с ним?
- Наша знаменитость, Алик Сагаделян. Из ашхабадского "Буревестника".
Левый инсайд.
- А девушка?
- Да это так одна, несчастненькая. Все ей помогают, все сочувствуют, -
у нее мать больная, они откуда-то приехали...
К нам присоединяется Атанияз.
- Вот удостоились-то! - подмигивая, говорит он шепотом. - Сам товарищ
Сагаделян...
- Не шути, брат: его Махачкала переманивает...
Мы переговариваемся вполголоса и сквозь открытую дверь смотрим на
сидящих вокруг стола. Лера и Николай Евстафьевич всячески угощают гостей и
развлекают их разговорами. Теперь говорят о каких-то пустяках. О сухумском
джазе, о новом мебельном магазине. Пора уходить. Не дай бог, Жорка заведет
разговор о футболе.
- Петя! Петька! - вдруг кричит Жорка. Это довольно непочтительно, и я
не оборачиваюсь. Он младше меня на семь лет, сукин кот. - Петро! - кричит
Жорка. - А ты был на новом стадионе в Лужниках?
- Нет, - говорю я.
- Как! И на первенстве мира по хоккею не был?
- Кажется, нет, - говорю я. - Не помню.
Я действительно не помню. Но, кажется, я был Все это было черт знает
как давно, на другом краю земли. Футболист в белой шелковой рубашке с
янтарными запонками что-то рассказывает своей девушке. У нее пышные
темно-рыжие волосы, рассыпанные по плечам, и тоненькое личико. И грустные
глаза с черными, накрашенными тушью ресницами.
Внезапно я чувствую смертельное беспокойство. Это так сильно и
внезапно, что похоже на удар. Мне кажется, я куда-то опаздываю, уже
опоздал. Я пошатнулся. Но голова работает ясно.
- Я выйду на воздух, - говорю я Саше.
- Иди.
Ощупью спускаюсь по темной лестнице. Сейчас темно, а когда я
поднимался, горела лампочка. На дворе светлее потому, что звезды. Но тоже
темно. Очень темно. Я иду, протягивая вперед руки. Иду вбок, налево, не
знаю, почему именно налево, но иду уверенно, пока не натыкаюсь на что-то,
похожее на скамейку. Да, скамейка. Я сажусь.
Я сижу долго, наслаждаюсь одиночеством. Беспокойство утихло, ушло
куда-то вглубь, спряталось. Эти приступы мне знакомы. Мне кажется, они
происходят от _времени_. Обычно мы времени не чувствуем, оно протекает
сквозь нас незаметно, но иногда оно зацепляется за что-то внутри нас, и на
миг становится страшно: похоже на приближение смерти. Но потом это
проходит, как приступ астмы.
Кто-то вышел из дверей и остановился на крыльце. Под подошвами на
цементной плите крыльца скрипит песок. О чем-то шепчутся двое. Вот они
целуются, вот опять шепчутся. Это футболист со своей девушкой. У нее такие
грустные глаза с нарисованными ресницами. Нет, этих двоих не мучают
приступы бегущего времени.
Он говорит чуть громче:
- Ну, пойдем.
И она отвечает:
- А Жорик?
- Оставим его... Пошли быстренько!
Я слышу, как он ее тянет силой, они борются, и смеются, и снова
шепчутся, потом наступает тишина, только поскрипывает песок на цементной
плите. Потом раздается громкий звук поцелуя. Такой протяжный, сосущий звук
издает воронка ванной, когда в нее стекает последняя вода. И потом они
медленно, очень медленно, должно быть обнявшись, идут через двор и выходят
на улицу.
Утром сквозь полусон, сквозь дурную тяжесть в голове, стоя босиком,
разговаривал по телефону с Сашей. Он разбудил меня, чтобы спросить, не
могу ли я уступить ему номер, очень нужно. Я сказал, что могу, хотя в душе
послал его к черту. Было уже поздно. Солнце стояло высоко, и вся комната
была им залита и успела накалиться. Я снова лег на кровать, но уже не
спалось от жары. По коридору, громко разговаривая, ходили люди, и на
улице, под окном, тоже все время шаркали, ходили, смеялись, чувствовалось
воскресенье.
Я встал под душ и минут пятнадцать обливался холодной водой. Потом
побрился и вышел на улицу за газетами. Киоскерша продавала газеты возле
самого входа в гостиницу, на одном из крыльев бетонированной лестницы. По
утрам здесь была тень, а киоск на противоположной стороне улицы стоял на
солнце. Газеты, журналы, почтовые конверты, карандаши и покоробившиеся
открытки с видами почему-то Кисловодска и Ялты были разложены на широкой
брезентовой раскладушке, а киоскерша сидела рядом на табурете. Московские
газеты уже все разошлись, но киоскерша оставляла для меня то, что я
просил. Я взял газеты и пошел в ресторан завтракать.
Режиссер Хмыров кушал свои вечные сырники и пил чай. Он помахал мне
рукой, приглашая сесть рядом. С тех пор как я работаю в газете, режиссер
Хмыров стал ко мне внимателен. Иногда даже здоровается первый. Я сел за
его столик и заказал сыр и бутылку пива.
- Ну-с, так что мы имеем? - спросил Хмыров и, не дожидаясь ответа,
сказал: - Послушайте, вы можете дать информацию, хотя бы десять строк, о
том, что худсовет киностудии вчера обсудил первый вариант нашего сценария.
Дали поправки, но в общем прошло на "ура".
- Поздравляю вас.
- Спасибо. Ну-с, так что мы имеем? Как дела?
Я видел, что он уже сказал все, что хотел, и дальнейший разговор был
ему малоинтересен. Мне очень хотелось пить. Когда принесли пиво, я выпил
сразу всю бутылку.
Я сказал, что мои дела ничего.
- Где вы были вчера вечером? - спросил он.
- На именинах.
- Веселились?
- Как-то не понял.
- Завидую вам. А я работаю как проклятый, у меня даже нет времени
включить радио и десять минут послушать музыку. Привет вам, и помните об
информации! - Он улыбнулся, вставая из-за стола, и сделал приветственный
ротфронтовский жест, подняв сжатый кулак. - Помните, что на Востоке
говорят: "Доброе дело равняет человека с шахом". Так вы имеете шанс
сделаться шахом!
В его фигуре было нечто старообразное и вместе с тем женственное:
большой зад и узкие плечи. Людям с такой фигурой обычно везет в жизни. Это
я заметил.
Я попросил еще одну бутылку пива и выпил ее так же быстро. Есть мне не
хотелось. Прочитав газеты ("Спартак" опять проиграл!), я вернулся к себе в
номер, где была уже настоящая парильня и солнце, переместившись выше,
заливало неубранную постель. Я сел за стол, чтобы кое-что записать. Из
вчерашних впечатлений запомнились две истории: про то, как Ермасов
перегонял технику, и про шофера, который всех угощал бесплатно. Было еще
что-то, но я забыл. Про Ермасова - это интересно. Надо с ним
познакомиться. Надо взять командировку на канал.
Зазвонил телефон. Лера интересовалась, встал ли я и как я себя
чувствую. Я сказал, что чувствую себя отлично. У нее был грудной, глубокий
голос, и я сразу вспомнил этот голос: давным-давно, когда я жил у тети Оли
на Остоженке, Лера иногда звонила мне, узнавая про Сашку. Он жил в
общежитии, и там телефона не было. Как Лера его любила! В те времена в ее
голосе слышался трепет, которому я завидовал, а сейчас в нем было вежливое
спокойствие и ничего больше. Лера сказала, что ей надо со мной
посоветоваться, и просила зайти. Саши дома не было. По словам Леры, он
уехал к Критскому играть в преферанс. Я сказал, что скоро приду.
Неприятный звонок: неужели ей стало что-нибудь известно про Сашу? Судя по
вчерашней вспышке, вполне возможно.
Только я положил трубку, как вошел Саша. Я сказал, что звонила Лера и
что он, Саша, играет сейчас в карты у Критского.
- Ну да, там нет телефона, - сказал Саша. - И она туда в жизни не
позвонила бы.
- Как дома? Мир наступил?
- Да. В общем - да. После обеда едем вместе в Чули, навестим Ваську.
Старик, мне все надоело. Я так устал... - Он вздохнул и плюхнулся на
постель так, что зазвенели пружины. Он сел в брюках прямо на простыню.
Ничего удивительного: ради этой простыни он и приходил ко мне в номер и
поэтому обращался с нею фамильярно.
Нет, мое раздражение вспыхнуло не оттого, что он сел в брюках на
простыню, а оттого, что он сказал: "Я так устал".
Я взял свою соломенную шляпу и вышел.
В городском саду разгуливали одинокие парочки и солдаты, отпущенные по
увольнительной. Было рано и жарко. Гулянье начнется часов с семи вечера,
вот тогда здесь не протолкнешься.
Лера сидела во дворе в плетеном кресле и читала книгу. Я сел рядом с
ней на низкую кирпичную ограду и стал обмахиваться шляпой, потому что
здорово взмок, хотя шел нарочно очень медленно.
- Выпить хочешь? - спросила Лера. - Там осталось.
- Нет.
- Петя, мне надо с тобой посоветоваться. - Она закрыла книгу и вместе с
креслом повернулась ко мне. Я прочитал на корешке: что-то научное, по
ботанике.
Она стала рассказывать историю Дениса, которая была мне известна. Я
удивился, откуда она ее знает: оказывается, встреча Дениса и Зинаиды уже
состоялась, две недели назад. Зина держалась молодцом, с большим
самообладанием. Михаил Иванович ничего не знает пока и лучше бы не узнал:
он ведь вспыльчив и ревнив, как все восточные люди. Конечно, там все
перегорело, прошло шестнадцать лет, но факт остается фактом: вернулся муж,
отец мальчика. Михаил Иванович безупречный семьянин, уважает Зину, и она
ни за что не хочет его огорчать. Но и Дениса ей жалко. Он такой
несчастный, неприкаянный, нигде не работает. Борис Григорьевич хочет
устроить его в газету. Он ведь фотограф, привез из Германии какой-то
дорогой аппарат. Но устроиться в газету трудно. Надо хлопотать сообща.
Надо, чтоб не один Борис Григорьевич, а кто-нибудь еще поговорил с
редактором.
- Я могу, - сказал я. - Но я там человек новый. А Сашка?
- Вчера говорили с ним все утро и поругались. Вечером - это было
продолжение. Вообще, вчерашний день лучше не вспоминать...
- Ну и что Сашка?
- Он не хочет хлопотать за Дениса. Говорит, что ему неудобно, потому
что Денис наш родственник и это многим известно, и вообще это дело
безнадежное: его не примут по анкетным данным. Но ведь Денис амнистирован!
Он вернулся на Родину по амнистии! Сашка говорит, что это не играет роли.
В газете особые требования. И ссылается на тебя: вот Петю, мол, с каким
трудом удалось устроить, а у него отец не то что амнистирован, а полностью
реабилитирован и посмертно восстановлен в партии. И то какая была волынка.
- Волынка была. Но я не уверен, что из-за отца, скорее всего, была
самая обыкновенная, доброкачественная волынка.
- Вот я и сказала, что не верю, чтоб из-за отца. И назвала Сашку
трусом. Он разозлился, разорался, кричал, что я дура, ничего не понимаю,
отупела в песках. Может, я действительно чего-то не понимаю?
- В чем именно?
- Ведь если людей реабилитировали, амнистировали, то это серьезно и
навсегда. Обратного пути быть не может.
- Верно, но не забывай такую вещь: не всем нравятся эти перемены.
Раньше было просто: посмотрел в бумажку - и все ясно. Репрессированные не
годятся, оккупированные не годятся, амнистированные не годятся, имеющие
родственников не годятся и так далее. А теперь хлопот вагон: надо
научиться в людях понимать и еще в деле разбираться.
- Значит, Сашка в чем-то прав?
- Он прав в том, что есть недовольные, есть встревоженные, есть люди,
которые тормозят. Но надо действовать, надо бороться с перестраховщиками.
Тут не в Денисе дело, а в принципе. Я, например, обязательно поговорю
насчет него, хотя я там десятая спица...
Солнце поднялось в зенит, и на дворе не осталось тени. Мы пошли в дом.
Лера рассказывала о Денисе, какой он был красивый: белокурый, глаза синие,
совершенно нестеровский отрок. Поразительно был красивый. А сейчас такой
старый, погасший, лицо жесткое, глаза жесткие. Все мы изменились, но он
как-то страшно, непоправимо. Если ему не помочь, погибнет. Потом
расспрашивал о моей жизни, о маме, о Наташе. Я рассказывал скупо. Чего
рассказывать? Не люблю, незачем.
Потом пришел Николай Евстафьевич, он ходил сдавать бутылки. Сели
обедать.
Саша все еще играл в преферанс. Мне вдруг стало противно, я сам себе
стал противен. "Все-таки я подонок, - подумал я, - сижу у Леры в гостях,
обедаю, она ко мне так добра, так сочувственно расспрашивает, а я
устраиваю этому сукиному коту... Хватит! Крышка. Пусть только заикнется
еще раз!"
Ни Николай Евстафьевич, ни Лера не заговаривали о Сашке.
Николай Евстафьевич предавался воспоминаниям. Рассказывал, как впервые
приехал в Среднюю Азию в командировку двадцать лет назад, его тогда мучила
астма, а здесь, в Туркмении, он неожиданно почувствовал облегчение. Врачи
сказали, что надо переменить климат, и он перевелся на Ашхабадскую дорогу,
переехал сюда вместе с семьей, тем более что здесь с давних времен, еще с
гражданской войны, жили его родственницы - две двоюродные сестры. Лерочка
была тогда старшая школьница, Зина уже училась в педагогическом, и был еще
младший, Валюша, - он погиб на войне. Вот так и стали они, коренные
русаки, жителями солнечной Туркмении. И прижились, вросли корнями. Уже и
мамочку тут похоронили. И даже после землетрясения не сбежали отсюда, как
многие, хотя дом порушился, и все имущество, годами накопленное, пропало,
и жизнь пришлось начинать заново.
Лера сказала, что встретила на трассе какого-то Алешу, с которым Валя
учился в школе. Старик обрадовался, он помнил этого Алешу ("Ну-ну, такой
цыганистый, с челкой ходил!") и стал расспрашивать о нем, и просил, чтобы
Лера обязательно позвала его в гости.
Я слушал их разговор, смотрел на отца с дочкой - они были похожи, оба
рослые, черноглазые, с большими руками, но, странно, те же черты, что
старику сообщали мужественность, ей придавали настоящую женственность - и
думал о том, что Сашка идиот, лада в этой семье нет и Леру это мучает,
хотя она, может быть, не знает всего. А какими счастливыми они были восемь
лет назад! Все им завидовали. Даже я немного. Почему-то вспомнилась
вчерашняя девушка, которая пришла с футболистом. Она сидела вот тут и
смотрела с нежностью на своего футболиста. Самое главное - сохранить этот
взгляд, радостный, излучающий так много всего.
И глаза Саши и Леры, холодные, из которых все вытекло. Невесело, когда
видишь начало и конец.
- Петя, что ты делаешь вечером? - спросила Лера.
- Пока не знаю.
- Мы поедем с Сашей в Чули, проведаем сына. Я не видела его два с
половиной месяца! Этот парень, которого привел вчера Туманян, оставил нам
пропуск на футбол. Хочешь пойти?
- Ладно. - Я сунул пропуск в карман. - Спасибо.
Николай Евстафьевич стал объяснять, как добраться до стадиона. Даже
начертил план на оборотной стороне пропуска.
Голова все еще болела, я знал, что не смогу ни читать, ни писать,
впереди был пустой вечер. И я поехал на стадион.
На автобусе доехал до конечной остановки и потом долго петлял по жарким
улицам, мимо глинобитных дувалов, мимо одноэтажных особняков с
зарешеченными окнами. Стадион был маленький. На заборе висела нарисованная
масляной краской и кое-где облупившаяся таблица розыгрыша первенства
страны по классу "Б", где участвовал ашхабадский "Буревестник". Я ничего
не понимал в этом второклассном футболе и остановился, чтобы выяснить, как
идут ашхабадцы. Они шли неважно, третьими от конца. Сегодня им предстояло
играть с челябинской командой "Энергия", которая, я тоже посмотрел, была
где-то в середке.
У кассы стояла небольшая очередь, на трибунах было пустовато. Я прошел
по моему пропуску в ложу, над которой был сделан навес. Остальные зрители
пеклись на солнце. Очень трудно играть в такую жару. Ходить трудно, а не
то что бегать. Я сочувствовал футболистам, особенно белобрысым уральцам:
они уже к центру поля бежали тяжело, опустив головы, и вид у них был
полусонный. Среди черных ашхабадцев я увидел своего вчерашнего знакомого с
десяткой на спине. Он все время подпрыгивал и приседал для разминки. Я
представил себе, какая духотища сейчас в моем номере в гостинице: там
особенно жарко как раз в эти часы - в четыре, в пять. Нет, я хорошо
сделал, что пришел сюда, - тут хоть тень и какое-то движение воздуха.
Лет восемь назад, в Москве, я ходил на футбол часто, болел за
"Спартак", это было острое и даже страстное увлечение, которое потом
прошло: ездить на матчи из-за города стало трудно и как-то не до того. За
последние годы я попадал на футбол раз или два в сезон, и то случайно, за
компанию, и было не то, что прежде. Таблицы я не вел, игроков не знал. Мне
было скучно. Вот и сейчас я никак не мог заставить себя смотреть игру. То
есть я смотрел, но ничего не понимал. Несколько дней назад Атанияз принес
нам рецензию на книгу Махтума Максумова, старого туркменского поэта,
который в прошлом году вернулся из дальних мест, с Колымы. Пробыл там
девятнадцать лет. После разговора с нашим замом Лузгиным я понял, что
пробить рецензию будет непросто. Лузгин сразу спросил: "А почему он несет
к нам, а не в республиканскую газету?" Значит, есть причины, если не
несет. Разговаривать с ним насчет Дениса будет тяжело. Надо достать книгу
Максумова и прочитать самому, а то хлопочу, не зная существа дела. Хотя
разве существо дела в книге?
Я оглянулся и увидел через два ряда надо мной ту девушку, что вчера
была с футболистом. Ту, темно-рыжую, с маленьким личиком. Наверно, она
посмотрела на меня, и поэтому я оглянулся. Я издали поздоровался с ней,
она ответила кивком, и на этом наше общение кончилось. Но я почему-то не
мог больше ни на чем сосредоточиться и теперь думал о том, что сзади сидит
эта девушка, - забыл, как ее зовут.
Но что-то в ее неулыбающихся, немного кукольных, обведенных тушью
глазах меня зацепило. Она так грустно и пристально смотрела на поле. Там
бегал ее друг.
Сидевший впереди меня старичок в черно-белой узбекской тюбетейке вдруг
обернулся и сказал:
- Давайте с вами заложимся, а?
- Давайте, - сказал я, разглядывая старичка. Он был похож на старого
одессита. Может быть, он и был старый одессит, из тех, что эвакуировались
сюда в сорок первом году и тут застряли. - Вы за кого?
- Я за уральцев. По четвертной, а?
- Ну давайте, - сказал я.
Первый тайм закончился ноль - ноль. Во время перерыва зрители встали и
поспешили в тень, под деревья. Мимо ложи прошла мороженщица с ящиком. Я
купил две плитки пломбира и подошел к темно-рыжей девушке.
Она посмотрела на меня удивленно.
- Спасибо. Только я не люблю мороженое.
- Как? Не любите мороженое? Такое жирное, сытное, полезное для здоровья
и особенно для цвета лица... - Я болтал вздор, сам не помню что, садясь с
нею рядом и разворачивая плитку пломбира. Другую плитку пришлось положить
на скамейку.
Девушка объяснила: она не выносит ничего молочного! Она как будто
обрадовалась тому, что я сел рядом и можно было поболтать. Я узнал, что ее
зовут Катя, ей двадцать лет, она нигде не работает и живет одна. Совсем
одна? Без папы, без мамы? О, это замечательно!
- Ничего замечательного, - сказала Катя, посмотрев на меня чуть
свысока. - Папа не живет с нами одиннадцать лет, а мама болеет. Она сейчас
в санатории, в Байрам-Али.
- Тяжело болеет? - спросил я.
- Очень.
Я вздохнул. Мы стали смотреть, как играют. Измученные, в мокрых майках,
футболисты бегали по выбитому, пыльному полю, на котором кое-где
островками росла исчахшая трава. На щите стояло "1:0" в пользу Челябинска.
После некоторого молчания я спросил о молодом человеке с десяткой на
спине: он кто - друг детства или жених?
- Почему жених? - Она снова посмотрела на меня высокомерно. - Если
человек хороший товарищ, помогает другому, когда трудно, и вообще, значит,
обязательно жених?
- Нет, конечно. Я просто спросил.
- Ах, просто спросили? - Она усмехнулась и пожала плечами.
Вновь наступило молчание. Меня угнетало мороженое. Оно текло по
пальцам, я не знал, что с ним делать. Съесть его я не мог. Его можно было
только лакать.
- Мне кажется, я видел вас раньше. Может быть, на телеграфе или на
базаре, - сказал я, раздвигая колени и глядя себе под ноги, где
образовалась молочная лужица.
Катя немного отодвинулась.
- Вряд ли, - сказала она. - На базар я хожу очень редко, а на телеграфе
вообще не бываю.
После такого афронта я умолк окончательно. И поделом: не приставай к
подругам футболистов.
Я положил остатки мороженого под скамейку, ногой затолкал их подальше
вглубь и взял другое мороженое, еще не распечатанное, но уже тоже довольно
мягкое. Я приложил его ко лбу. Катя посмотрела на меня и фыркнула.
- Что вы делаете?
- У меня болит голова.
- Ну и как - легче?
Она впервые смотрела на меня с интересом и улыбалась. Она очень мило
улыбалась. На щеках ее возникли ямочки, и я увидел плотные, мелкие, белые
зубы.
- Можно, я так посижу? Вы не возражаете?
- Нисколько.
- Я вас не шокирую?
- Нет, нет. Пожалуйста.
Она засмеялась. Я тоже засмеялся. У нас начиналось как будто что-то
налаживаться, и вдруг зрители закричали. Сидевшие впереди нас вскочили на
ноги. Я тоже встал и увидел, что один из футболистов лежит на земле,
вокруг него собралась толпа и через поле бежит доктор с чемоданчиком.
- Алик! - вскрикнула Катя и схватила меня за руку. - Что с ним?
- Готов, - сказал старичок в тюбетейке. - По битому месту.
Зрители свистели. К боковой линии выбежал футболист в тренировочном
костюме, стал быстро раздеваться. Алика подняли на руки и унесли с поля.
Его положили на землю рядом с беговой дорожкой, и доктор согнулся над его
коленом, и было видно, ка
...Закладка в соц.сетях
