Жанр: Драма
Старик
...тал. Уж мать скажет так скажет! Правда, правда! Такой симпатичный,
заспиртованный желудочек. С маленькими усиками. Но, пожалуй, не человечий
желудок, а
коровий. Ни о чем, кроме травы и огорода, она говорить не умеет. И он, кстати,
не заезжал в ее
сад, это дело рук - или, вернее, ног - Руськи или Скорпиона...
Граня и Василий Кузьмич жили в подвале большого дома. Перед Кузьмичом все
немного
заискивали и даже слегка его побаивались, хотя он был человек тихий,
неразговорчивый,
добродушный, усатый, вина не пил, табак не курил, а все только ходил по участку
с метлой да с
граблями, жег мусор и всегда ремонтировал колодец. Ремонт заключался в том, что
он нанимал
работяг из деревни! Татарово и они садились вокруг колодца на корточки и курили.
Заискивали
перед Кузьмичом вот почему: он был самый прочный и долговременный, остальные
жили тут
как бы на птичьих правах. То жили, то не жили, то шумели ордой, то заколачивали
окна и
двери, то появлялись, то исчезали, возникали другие, все путалось и менялось, а
Граня и
Кузьмич пребывали вечно на своем месте - в подвале, - в любое время года, в
зимнюю стужу
и в непролазную осеннюю мокрядь.
Когда-то на участке, где расположились пять кооперативных дач, стоял
помещичий дом,
сожженный в революцию, чуть ли не летом семнадцатого, так что в поджоге были
повинны не
новые власти, а лихие заречные мужики, порешившие дело самосудом. Фамилия
помещицы
сохранилась в памяти молочниц, дровоколов, старух, таскавших по дачам грибы да
ягоду:
Корзинкина. Эта Корзинкина, от которой не осталось и следа, кроме красивых, из
белого камня,
с остроугольным верхом, похожих на кладбищенские ворот, сжечь которые не
представлялось
возможности, и каменистой, в древнем цементе дорожки, щербатой и чрезвычайно
опасной для
велосипедистов, где Саня часто падал и расшибал колени, легендарная Корзинкина
представлялась воображению Сани отчетливо: тучная, с большим брылястым лицом, в
черном
пальто, длинном и расширяющемся книзу, как колокол, иногда ее отрывало какой-то
сверхъестественной силой от земли и она летала над домами, над соснами в снопах
искр, как
гоголевская ведьма.
Кроме кладбищенских ворот от бывшего имения осталось вот что: деревянный
домик
вблизи въезда, где жил сторож. Избушку пощадили огнем лишь потому, вероятно, что
она
принадлежала трудящемуся человеку, который, впрочем, сгинул вместе с хозяевами.
Это была
аккуратно сложенная из крупных бревен изба на каменном фундаменте, с высоким
крыльцом, с
верандочкой, двумя комнатами и кухней. В 1926 году, когда несколько московских
интеллигентов пролетарского происхождения облюбовали горелую пустошь для дачного
кооператива под названием "Буревестник" (тогда же возник другой кооператив,
"Сокол",
разросшийся впоследствии в громадный район Москвы с собственной станцией метро),
сторожка была там единственным жильем. Никто не позарился на нее, и в сторожке
поселился
работник Рабкрина Мартын Иванович Изварин с женой и сыном. А уже через год на
участке
выросли дачи: сначала громоздкая, двухэтажная, с четырьмя верандами и мансардой,
где
поселилось несколько семей, там жил первый Санин приятель, заступник, обидчик,
драчун с
татаровскими "мужиками" и открыватель гнусных тайн жизни Руська Летунов со своей
плаксивой сестричкой Верой, и там же в мансарде жила рыжеволосая Мюда, названная
так в
честь Международного юношеского дня; затем появились две дачи поменьше, в одной
жил
знаменитый профессор, гулявший по участку в шелковом халате и в тюбетейке, к
нему
приезжала черная машина "роллс-ройс" с маленьким окошечком в крыше для
проветривания, и
сын профессора Скорпион приглашал кататься до автобусного круга и обратно; в
другой даче
жила Маркиза, обожавшая собак и кошек и ненавидевшая детей; и наконец, вырос
отдельный
двухэтажный дом, называвшийся почему-то "коттедж", где на одной стороне жил
Славка
Приходько, на другой горлопанила многошумная семья Бурмина, старого лектора и
пропагандиста. Отец Сани знал Бурмина по Восточному фронту, но в Соколином Бору
они
общались мало, а когда встречались во дворе, разговаривали шутливо. Отец считал
Бурмина
человеком глупым (Саня слышал, как он говорил: "Этот дурак Семен"), а к его
военным
подвигам и даже к ордену относился иронически. Зато Руськиного отца Летунова
уважал,
называл толковым мужиком. Помнится, говорил матери: "Единственный, кто поступил
дельно,
Паша Летунов - после войны закончил институт, стал инженером, не то что мы,
балаболы..."
Отец Руськи приезжал в Бор редко, иногда не бывал месяцами - работал на севере,
на
Урале, - и Руськина мать, тете Галя, хорошая женщина, уезжала надолго к нему,
Руська и Вера
оставались в одиночестве, потому что малахольная тетка, к ним приставленная, то
ли прислуга,
то ли родственница, была не в счет... Да и тетка пропадала неделями в Москве,
так что Руська и
Вера - совсем одни... В их квартире затевались игры, выдумки, турниры, карты,
черт знает
что. На веранде опускались парусиновые занавеси, начинался тарарам, сверху в пол
стучали
палкой... И то, что Руська назвал: большой театр... Тьма, стыдное, задавленное в
памяти,
погребенное... Хотел стать великим артистом, великим писателем, но первое, что
сотворил - в
восьмилетнем возрасте, - была великая глупость... Родители орали друг на друга,
лупили
детей, не пускали на двор. Да Руська ли виноват? То был стыд всех. И в первую
очередь
взрослых дураков, которые бросали детей на теток, мчались, кто на курорты, кто
на собрания, а
иные, вроде козлобородого Бурмина, возомнили себя сокрушителями старых норм,
созидателями новых. Ну, конечно, ведь началось с бурминских причуд, казавшихся
глупостью
и потехой! Бурмин, его жена, сестры жены и мужья сестер были поклонники "нагого
тела" и
общества "долой стыд" и часто расхаживали возле своей дачи, в садике, а то и на
общественном огороде, где вечерами собиралось много людей, в непотребном виде,
то есть в
чем мать родила. Дачники возмущались, профессор хотел писать в Моссовет, а мать
Сани
смеялась, говоря, что это иллюстрация к сказке про голого короля. Однажды она
поссорилась с
отцом, который запрещал ходить на огород, когда там "шуты гороховые". Отец Сани
очень
злобствовал на Бурмина из-за этого "долой стыд". А остальные смеялись. Бурмин
был тощ,
высок, в очках, напоминал скорее Дон Кихота, чем Аполлона, да и бурминские
женщины не
блистали красотой. Правда, были замечательно загорелые. И все яркие, соломенные
блондинки.
Самая маленькая соломенная блондинка - Майя, ровесница и подруга. Исчезло лицо,
забыт
голос, но пожизненно веет каким-то дуновением тепла от имени: Майя. Может ли
быть любовь
в травяном, мотыльковом возрасте? У Сани была. Он был влюблен в волосы. Когда
видел среди
зелени мелькание сияющей золотой головы, чувствовал испуг и радость, и будто
силы
покидали его: хотелось упасть и лежать недвижно, как жук, притворявшийся
мертвым. Майя
была непохожа на Бурминых: медленно разговаривала, задумчиво смотрела и никогда
не гуляла
по садику голышом, как другие Бурмины.
Он запомнил чувство отвращения и страха, когда впервые увидел взрослых
голых людей.
Бурмин тогда где-то преподавал, что именно и где, неизвестно, писал какие-то
статьи по
вопросам воспитания, просвещения, истории, о чем старший Изварин отзывался
непочтительно,
употребляя слово "брехня". Загадочно, какие лекции мог читать Бурмин? За ним
числилось два
класса церковноприходской школы, остальное он добрал в ссылках с помощью книг и
друзей.
Во время гражданской войны был фигурой, но затем как-то отжат, отодвинут,
занимался
чепуховиной - тем самым балабольством, о котором презрительно говорил Санин
отец, вроде
педологии, воспитания детей в коммунах, поклонения солнцу. Нудизм, но с какой-то
передовой
начинкой. Кончилось все однажды скандальным криком. Но была ли то глупость, как
полагал
отец? Был ли истинно глуп этот сын землемера с козлиной бородкой, кого выметнула
на
гребень чудовищной силы волна? Теперь, спустя три с лишним десятилетия, то, что
казалось
аксиомой - глупость Бурмина, - представляется сомнительным. Ведь он единственный
среди
интеллигентов, основавших "Буревестник", пробурил насквозь эти годы, набитые
раскаленными угольями и полыхавшие жаром, и вынырнул безувечно из огня в
прохладу
глубокой старости и новых времен. Говорят, умер недавно. Жив еще, кажется,
Руськин отец, но
этот хлебнул, этого обожгло, тут уж не глупость выручила, а судьба.
Про старика Летунова рассказал Руслан, с которым встретились случайно на
улице лет
несколько назад: бывший приятель стал невероятно важен, солиден, толстомяс, с
пышной седой
шевелюрой, как провинциальный актер. Старший инженер на каком-то заводике. А
остальные
старики? Смыло, унесло, утопило, угрохало... Саня лишь догадывался, ибо
десятилетиями не
бывал там, ничего знать не хотел, сторонился людей и с Русланом разговорился
только потому,
что тот хвать за ворот и завопил: "Санька! Ты живой, черт?"
А тогда в комнатах, занавешенных шторами, - неужто забыл? - седой
толстомясый
мальчик кого шепотом, кого силой заставлял снимать трусики, маечки, и ничего
особенного, то
же самое, что делали взрослые Бурмины в своем садике, никого не стесняясь -
разгуливать
голышом, прыгать, валяться, бороться... Называлось: большой театр... Сын
землемера отвечал
бушевавшим дачникам: "Дети должны все видеть, все знать! Не будьте лицемерами и
ханжами!" Саня с содроганием видел золотое тельце, летавшее из комнаты в
комнату,
бессмысленно трепеща, как летают бабочки... "Лишь мещане боятся прекрасного
нагого
тела! - гремел, наливаясь краской и тряся кулаком, Бурмин. - Буржуи под
лицемерной
одеждой скрывают грязную душу!" Потом были избиения, шлепки, ремни, крик матери
Сани:
"Мартын Иванович заявит в Рабкрин! Если эта гадость не прекратится!" И навсегда,
навсегда:
загорелое, бесстыдное, запретное, горевшее в золотом луче, который проникал в
щель... А в
конце лета - еще до того, как река стала судоходной, мутной от мазута, когда на
обоих берегах
еще желтели отмели и кое-где реку переходили вброд, - Саня услышал вой женщины.
Страшный и низкий, как пароходный гудок. Мать Майи бежала по берегу и выла,
вдруг упала,
несколько человек бросились к ней. Возле воды сгрудилась толпа. Мальчишки
слетали с
откоса, делая громадные прыжки, торопясь к толпе. Саня тоже подбежал и увидел
Майю, такую
же, как всегда, только с закрытыми глазами, и волосы лежали на ее лице, как
трава...
Даль, даль - до всего, до детства, до книжного безумия, до пароходов, до
потока, до
отлома людей... До крика Руськи, упавшего от удара железной трубы. Кидали кусок
водопроводной трубы - кто дальше. У Сани железяка вырвалась из руки, полетела
вбок и
ударила Руську по ноге, ниже колена. Лежал полтора месяца в гипсе. Руськина
мать, тетя Галя,
не упрекнула ни словом ! Но кто-то на собрании - чуть ли не тот же носатый
старик -
выразился так: "Отец вредил на службе, а сынок вредит в своему кругу, калечит
детей". И мать
не выдержала, расплакалась, раскричалась на собрании, тетя Галя привела ее под
руку домой,
ухаживала за нею, как за больной, и мать на другой день сказала: не ходить к
тому старику на
веранду и с ним не здороваться. "Ты никогда не видел подлецов, Саня? Теперь
будешь знать.
Этот лысый человек - подлец". Он спросил: а со Славкой играть можно? "Со Ставкой
можно, - сказала мать. - Сын за отца не отвечает".
Однажды днем пришла Аграфена и спросила, можно ли посмотреть подпол и
сараюшку.
Санина мать сказала, что, конечно, можно, потом вдруг удивилась: "А зачем
смотреть, Граня?"
Аграфена уже отворила воротца под верандой, запиравшиеся гвоздем, и собиралась
нырнуть в
потемки, чтобы лезть в подпол, но остановилась на полпути.
"Да как зачем, Клавдия Алексеевна? Ведь ваше помещение нам отходит. А не
глядемши
брать..."
"То есть как это - вам отходит? Кто сказал?"
"А сказали... Я почем знаю... - Аграфена смотрела на мать с обидой и
недоумением. -
Кому же вы хотите, чтоб отошла? Люди на вас трудятся, какой год в подвале живут,
там знаете,
какие сырости, попробуйте поживите..."
"Я полноправный член кооператива! - закричала мать таким голосом, что Саня
испугался. - Вы не смеете! Пока я жива! Уходите, Граня, заприте сарай и больше
со вздором
ко мне не являйтесь!"
Аграфена ушла, ворча: "Люди в подвале, а им хоть бы что, господа..." Но все
было
кончено. Мать знала об этом, Саня догадывался. В конце лета мать устроила день
Саниного
рождения. Ей хотелось, чтоб было, как раньше, как в прошлые годы. Она не
понимала, что Саня
все понимает и ее старания не нужны. Вполне мог обойтись без этого праздника,
ничуть он не
страдал. Конечно, от нового альбома и прозрачных пакетиков с марками французских
колоний
не хотел бы отказываться, а от пирога, от цветов, от конфет... Из ребят пришли
только Руська с
Верой и рыжая Мюда. Кажется, Мюда стала потом, лет через десять женою Руськи.
Такое
доброе, губастое, толстощекое существо, а Вера немного тяготила, потому что - он
чувствовал
- он ей нравился. И это был последний август с пирогом, с флоксами, с вечерним
гуляньем по
берегу. Мама очень старалась, чтоб все было как всегда. Был невероятно холодный
вечер,
необычный для августа, даже для конца. Вечер был, как в октябре. Никто не
купался. На
противоположном берегу, низком, заливном, едва видном в сумерках, кто-то жег
костер, и
отражение костра светилось в стылой воде длинным желтым отблеском, как свеча...
Зимой мамы не стало. Обвалилась и рухнула прежняя жизнь, как обваливается
песчаный
берег - с тихим шумом и вдруг. Началось другое: другая школа, другие ребята,
другие
кровати, другой город, непохожий на город, деревянные тротуары, деревянные
дома... В лютый
мороз привезли станки, укоренялся военный завод из Москвы... Зачем возвращаться
и
откапывать то, что засыпано песком? Берег рухнул. Вместе с соснами, скамейками,
дорожками,
усыпанными мелким седым песком, белой пылью, шишками, окурками, хвоей, обрывками
автобусных билетов, презервативами, шпильками, копейками, выпавшими из карманов
тех, кто
обнимался здесь когда-то теплыми вечерами. Все полетело вниз под напором воды.
...Александр Мартынович сидел возле кровати жены в нестерпимо душной,
раскаленной
зноем палате, держал ее руку в своей, что-то рассказывал и думал: "Говорить не
буду, зачем?
Все равно невозможно. Она могла бы, а я нет". Был совсем спокоен, только одно
занимало,
зачем старик появился спустя тридцать пять лет? Так прямо и спросил, когда тот,
как
условились, позвонил вечером другого дня.
- Э-э... - услышал протяжное блеяние, затем кашель, затем вздох и вновь
бодрый
лопочущий голос: - На это ответить довольно сложно или, может быть, слишком
просто, но
ведь вы не поверите. Очень жаль, что отказываетесь. Впрочем, вы правы, выиграть
дом нелегко,
тут много pro и contra, вы правы, дорогой Саня, что удаляетесь от хлопот...
- А вы помните, - спросил Александр Мартынович, - моя мама, царство ей
небесное,
как-то назвала вас подлецом?
Наступила пауза. Александр Мартынович успел за эти четыре или пять секунд
подумать о
том, что жизнь - такая система, где все загадочным образом и по какому-то
высшему плану
закольцовано, ничто не существует отдельно, в клочках, все тянется и тянется,
переплетаясь
одно с другим, не исчезая совсем, и поэтому домик на курьих ножках, предмет
вожделения и
ночных слез, непременно должен был появиться и вот появился: как пропавший
некогда
любимый щенок в виде унылой, полудохлой собаки. Старик прошелестел едва слышно:
- Вы ничего не поняли в жизни, Саня. - И повесил трубку.
...Наутро разъехались все, кроме Руслана, который уже с неделю торчал на
даче: то ли в
отпуске, то ли взял работу домой, то ли заведение такое халтурное, что посещать
не нужно, а
денежки платят. Не разбери поймешь, выяснять бесполезно, толком все равно не
ответят. И что
у них за манера вечно иронизировать! Надо всем, к месту и не к месту шутовство.
Ах, какие мы
умные. Завтракали вдвоем. Солнце палило. Руслан был босой и голый, в одних
трусах, мрачен,
небрит, пил крепчайший чай, курил и молчал.
Из сада тянуло горелым. Угрюмое молчание томило, и Павел Евграфович, не
сдержавшись, спросил:
- Ты почему, позволь узнать, сегодня не на работе?
Руслан поставил пустую чашку на стол, вытер пальцами, сложив их щепотью,
рот - так
же, щепотью, вытирала рот Галя, - посидел, покачался на стуле, будто не слыша,
затем взял
заварочный чайник, глотнул раза два из носика. И лишь после того ответил:
- А что, отразится на мировой революции?
Поделом, не нарывайся, старый пень. Павел Евграфович сказал мирно:
- Ты бы, Руся, поговорил, опять он мусор в железном баке сжигает, хулиган.
- Кто?
- Да Скандаков. Слышишь, какую вонь напустил?
- Скандаков! - Руслан хмыкнул. - Скандаков помер днями. Его самого сожгли.
Инфаркт миокарда. А знаешь, отчего гарь? Леса горят за Москвой. Торф горит. Как
в летописи:
и бысть в то лето сушь великая... Помнишь? Какая была сушь тыщу лет назад?
- Помню. - Павел Евграфович, помолчав, спросил: - Скажи, отчего ты с отцом
разговариваешь всегда в дурацком, шутовском тоне?
- Ась? - Руслан приставил ладонь к уху. - Чегось?
- Ну вот, пожалуйста... Ах, бог ты мой, все понятно... - Павел Евграфович
заторопился
встать, чтоб уйти, но Руслан неожиданно взял его за руку, потянул вниз и силою
посадил на
стул, как мальчика. Часто, наглец, пользовался преимуществом в силе.
- Хотел, кстати, тебя спросить. Как, по-твоему, всегда ли прав коллективный
разум? И
всегда ли неправ одиночка?
- Видишь ли... Как тебе сказать? - Павел Евграфович обрадовался, что сын
задал
серьезный вопрос, захотелось ответить обстоятельно и умно. Он напрягся, собрал
мысли. -
Пожалуй, готового рецепта я тебе не дам. Каждый случай надо обсуждать во всех
связях, в
противоречиях, диалектически... Тебя какой аспект интересует?
- Да меня свой интересует. Личный. Понимаешь, какая петрушка: надо работу
менять.
Выживают меня с завода.
- Что ты говоришь! - испугался Павел Евграфович.
- Страшного ничего нет. Работу я найду моментально. Но вот что заедает: а
вдруг они
правы, сволочи? Они говорят, что я такой человек, что со мной работать
невозможно. Я, мол,
высокомерный, грубый, такой-сякой, эгоистичный. Не желаю учитывать интересы
других.
Восстановил против себя сотрудников. И говорят люди, от которых я просто не
ожидал. Как
обухом по голове. Ну, в общем, настоящая травля, и положение сейчас таково, что
оставаться
нельзя... Вот, папаша, какие пироги... Но дело не в том! Я за эту шарашку не
держусь. Меня
другое убивает: если все говорят, что я плох , может, я действительно плох ?
Может,
действительно такая скотина?
- Нет, Русик. Нет, нет. И не думай даже! - заговорил Павел Евграфович
горячо,
почувствовав внезапную жалость к сыну, почти как сорок лет назад. - У тебя,
конечно, есть
недостатки, у кого их нет. Но работать с тобой можно. И жить с тобой можно. Помоему,
наоборот, эгоизма в тебе мало, ты мало заботишься о себе.
- Ну вот. А они считают иначе. Я уж не знаю, что о себе думать. Это ведь
неприятно,
когда тебе говорят: вы плохой человек. Когда говорят "вы плохой работник, плохой
инженер",
черт с ним, пускай, а вот "плохой человек" - неприятно.
- Ты вовсе не плохой человек. Но, конечно... - тут Павел Евграфович
запнулся, потому
что хотел было сказать, что к недостаткам Руслана относятся некоторая
разболтанность,
легкомыслие, неуважительная манера речи, что может не нравиться сослуживцам,
однако счел
правильным не уточнять. Он погладил сына по седой голове и сказал: - По сути, ты
человек
добрый и хороший. Живешь как-то не так, как мне хотелось бы, да что поделаешь.
Они помолчали. Руслан мычал неопределенно, качаясь на стуле, глядя в сад.
- А что плохого в моей жизни? - спросил он.
- Плохого? Ничего. Да и хорошего нет. Дома у тебя нет. Тепла нет.
- А - Руслан хмыкнул, как бы говоря: "Ишь чего захотел". Потом, вздохнув,
согласился: - Прав, отец, прав, прав... Нету ни того, ни сего, ни пятого, ни
десятого... И синей
"Волги" нет, как у того хлыща. - Он показал кивком: на дорожке, за деревьями,
медленно
разворачивалась кандауровская "Волга". - И как это меня угораздило, чтоб ничего
не было?
Когда у всех все есть? Куда-то не в Москву попер, в обратную сторону. В совхоз,
что ли.
Значит, так надо. Зря бензин жечь не станет. Ах ты, боже мой, и чего я суечусь?
Ведь все
практически сделано, картина нарисована, осталась какая-то мелочь, ерунда,
детальки... Ну и
шут с ними... Между прочим, я дня через два уматываю. На борьбу с пожарами.
Куда-то в
район Егорьевска. Записывали добровольцев. "Кто, рыцарь ли знатный иль латник
простой?.."
- Ты записался? - вскрикнул Павел Евграфович, испугавшись не на шутку. -
Зачем? С
ума сошел! Пускай молодые едут, а тебе пятьдесят лет, у тебя сердце, дурак ты,
ей-богу...
- Пустяки, сердце нормальное. А сидеть в конторе, видеть их рожи - тошно!
За себя не
ручаюсь - или скажу чего, или врежу кому... Зафитилю одному, будете потом
передачи
носить... Лучше уж на фронте борьбы с огнем, спасать леса - наше богатство...
Павел Евграфович смотрел на сына сокрушенно, с недоумением: неужто
пятьдесят?
Какой-то невыросший, недозревший, бузотер, гуляка, шатун. Волосы седые,
одевается, как
инженер, а разговор босяцкий. Грозит отцу пальцем насмешливо,
покровительственно, будто он
отец, а Павел Евграфович - сын.
- Я тебя зна-аю, голубчик! Воспользуешься моим отсутствием, будешь
манкировать тем,
что обещал... С Приходько поговори непременно, слышишь?
Олег Васильевич с утра поехал в совхоз разыскивать Митю по прозвищу Жализо
или
Кривой, а также Жучковский, по деревеньке Жучково, откуда Митя был родом, но где
жить не
удавалось: то тащило в Москву на стройку, то лепился к совхозу, то к дачникам в
сторожа, то
вербовался с ребятами на Кубань, в хорошие места. А Жализо оттого, что являлся
обычно с
каким-нибудь торговым запросом, чаще всего заговорщицки тихо спрашивал: "Жализо
не
надоть?" Олег Васильевич знал Митю хорошо, считал хитрованом, шельмой, не верил
ни
одному его слову, ни одному обещанию, но полагал, что ссориться с ним не надо,
хитрован он
нужный , шельма полезная , хотя ссорился и ругался не раз, прогонял в сердцах,
клялся, что не
одолжит больше и рубля, но тот спустя время опять подкатывал с каким-нибудь
гнусным
предложением, заманчивым товаром, вроде огородных леек или цементных плит для
дорожки,
и Олег Васильевич, махнув рукой на обиды, вновь вступал с ним в презренные
отношения,
одалживал рубли и пил с ним водку на веранде. Однако эти устоявшиеся виды
общения
относились к Мите прежнему, привычному, кого можно было приголубить,
облагодетельствовать, а можно в любой момент и послать куда подальше, к Мите -
доставале,
ловкачу, работяге, прихлебателю и собутыльнику, но отнюдь не к тому Мите, в кого
он
превратился теперь. Ведь он стал соперником! Опасность, правда, невелика,
пожалуй,
сомнительна, не прямой родственник Аграфены, а племянник, но ведь чем черт не
шутит?
Добрые люди и любезные соседи непременно что-нибудь поднесут, какую-нибудь
плюху. В
новом качестве Митя появлялся лишь дважды: на похоронах и на другой день после
похорон,
когда пригнал с двумя дружками грузовую машину и хотел, не мешкая, погрузить всю
Аграфенину рухлядь - шкаф, кровать, телевизор, швейную машину - и быть таковым.
Была б
дома одна Полина Карловна, операция удалась бы спокойно. Но Зина вызвала кого-то
из членов
правления, бухгалтера Таисию, которые спросили: на каком основании? Права
наследования
надо доказать. Митя орал, дружки его распаляли, все трое были чуть-чуть хмельны
- в том
чудесном душевном настрое, когда вот-вот ожидается большая гулянка, а тут
гулянку отнимали
если и не навсегда, то перекладывали на неопределенное время, чего вытерпеть
было нельзя.
Они ярились до темноты, Таисия бегала за милицией. Таисия - человек верный. Там
вложено
немало. Но это не зря, это как в швейцарском банке, не пропадет, еще даст
проценты. Таисия
орала и материлась не хуже мужиков. А жена Мити - совсем неподходящая для него,
миловидная женщина, и как она живет с этим чучелом? - не вылезала из кабины и
только
стонала жалобно: "Мить, да ну их... Мить, поедем..." Отстояли. С помощью
милиционера
Валеры, который прискакал на своей тарахтелке. Потом Митя пропал надолго. Уезжал
куда-то
с бригадой. И вот неделю назад возник опять. Полина Карловна услышала, как ктото
гремит
тачкой. Вышла на крыльцо, увидела Митю, который вез по уложенной плитами дорожке
железную Аграфенину тачку, очень удобную, в которой Аграфена таскала землю,
удобрения,
кирпичи, палые листья. "Митя, - сказала Полина Карловна, - зачем же ты берешь
без
разрешения? Ведь это не твоя вещь". - "А и не ваша тоже!" - отрезал Митя. И ушел
с тачкой,
не оглянувшись.
Но это пустяки. Митя не страшил Олега Васильевича. Главное, не поддаваться
на
наглость. Вспомнилось, как лет восемь назад, в первое лето здешней жизни, когда
еще не были
ни с кем знакомы, жили одни - Аграфена была в больнице, постоянно где-то
лечилась,
исследовалась, наблюдалась, скучнейшая баба, и все разговоры с нею были о
болезнях и
медицине, - пришел кособокий мужичок в пиджаке с чужого плеча, кепка на носу,
один глаз
сощурен, отчего и кличка Кривой, и спросил, не нужно ли стекло. Держал под
мышкой два
больших куска стекла, обернутых в тряпку. Олег Васильевич сказал, что не нужно.
Тот
настаивал, чтоб взяли, что хозяйка, родная его тетка, наказывала и вот он
принес. От мужичка
пахло спиртным, и Олег Васильевич его прогнал. Среди ночи всех разбудил грохот и
звон.
Выбежали из комнаты, увидели, что стеклянная сторона веранды, обращенная к
забору, выбита
и лежит на полу в осколках. На полу же нашли громадный булыжник. Кто-то кинул с
дороги. И
сомнений не было, кто. На другой день наглец явился как ни в чем не бывало и
опять канючил:
может, возьмете стекло? Может, надоть? Мне ж наказали, я за его деньги платил.
Олег
Васильевич пожаловался: какие-то негодяи бросили через забор камень, стекло
теперь кстати.
У Мити в кармане оказались гвоздики с молотком и стеклорез, он тут
...Закладка в соц.сетях
