Жанр: Драма
Старик
...ух не принимаю.
Он для
меня был и остается белой вошью. Потому что кто моего мужа раз обидел, тот мой
враг на всю
жизнь". Вот такая она была! Павел Евграфович остановился, упершись палкою в
камень,
смотрел в небо, и на глазах его проступили слезы. Она бы не позволила идти к
Приходько. "Ты
будешь эту вошь о чем-то просить? И он будет куражиться над тобой и чувствовать
себя твоим
благодетелем?" А ради детей, Галя, которым что-то нужно? Они живут по-прежнему
плохо, в
тесноте, в неуюте, в душевных неустройствах, живут не так, как хочется, а так,
как живется.
Они несчастливы, Галя. Ничего не изменилось за эти пять лет. "Ты думаешь, они
станут
счастливее от лишней комнаты и веранды?" Ну нет, конечно. Счастье от чего-то
другого.
Непонятно, от чего. Счастье - это то, что было у нас. Но что можно сделать? Нет
ни сил, ни
ума, ни возможностей, ничего. Вот только этот домик, две комнаты с верандой...
Пускай уж...
Если им кажется, что... Когда живешь долго, происходят странные встречи,
несуразные
столкновения. Будто кто-то намеренно все это сочинил. Есть свои неудобства -
жить долго.
Кто мог соткать такую причудливую, вдаль и вширь раскинутую сеть обстоятельств,
причин,
совпадений, тончайших нитей и паутинок, чтобы в двадцать пятом году Павел
Евграфович
трудился в комиссии по чистке в Бауманском районе Москвы и голосовал за
исключение
работника Горпромхоза Приходько, скрывшего пребывание в юнкерском училище и
некоторые
свои действия в Киеве, и вот теперь, спустя почти полсотни лет, от бывшего
юнкера зависело,
будут ли осчастливлены дети? Какая нелепейшая, чудовищная чепуха, если подумать
всерьез!
А если не думать, ничего особенного. Заурядная чепуха.
Павел Евграфович и не помнил о мелком врунишке, который барахтался как мог,
чтобы
перекрутиться в суровой жизни, таких немало, жалеть некогда, запомнить
невозможно, да и
ничего ужасного с ним тогда не случилось, и спустя лет шесть, когда встретились
на собрании
пайщиков дачного кооператива, Павел Евграфович увидел полного, осанистого
блондина в
чесучовой толстовке, в дорогих туфлях, директора фабрики и не узнал его. Не
узнавал долго. В
ту пору работал на Урале, в Москве был наездами. Не узнал бы никогда, если бы
тот сам
однажды вполне дружелюбно, полушутливо не сообщил: "А знаете, дорогой сосед, что
вы меня
из партии турнули во время оно?" - "Да ну?" - "Ей-богу..." И на том конец. Хехе,
ха-ха.
Все уладилось, устроилось, перемешалось, упрочилось. По вечерам приветствовали
друг друга,
приподнимая полотняные фуражки и шляпы из соломки. Потом годы прошли, разлука
невольная, вернулся перед войной, жить в Москве нельзя, дачный дом стал
единственным
прибежищем, Галя трепетала, боялась, что увидят, разгадают, он мотался в Муром,
из Мурома,
прописка была там. И опять встреча, невнятный разговор, о том о сем, о детях, о
войне. В
Европе шла война, у нас - накануне. Тот вдруг напомнил: "А не забыли, как меня в
двадцать
пятом году из партии гнали?" - "Забыл", - признался Павел Евграфович. "А я нет.
Всегда
буду помнить". И ушел с улыбкой. Через день нагрянули с проверкой, и понеслось,
завертелось... Галя убеждена, что - он. Кто знает. Может, и он. В точности
неизвестно. Ничем
не кончилось, не успело кончиться, потому что рухнул июнь, Павел Евграфович ушел
в
ополчение и всю войну - солдатом. Два ранения одолел. В Польше в сорок четвертом
в
разрушенном фольварке ночью наткнулся на Руслана. Ночевали танкисты. Вот была
встреча! И
еще годы прошли, заново все уладилось, переменилось, упрочилось. Дачные домики
просели,
подгнили, железо проржавело, зато возле домиков появились баллоны с газом,
зелень в саду
разрослась пышно. Опять встречи то там то сям, на дорожках, на чужих верандах,
раскланиваются, бормочут по пустякам. А то дочка, неряшливая жирная баба,
забежит
бесцеремонно: "У вас нет лишней лампочки нам одолжить? Мы в понедельник
отдадим!" Галя
никогда ничего не давала. А он давал. Ему казалось, все прошлое провалилось
куда-то в яму, в
прорубь, нечего поминать. Но доходило до смехотворного: однажды к тому явились
пионеры
целой ватагой, он их в садике принимал, рассказывал о гражданской войне . Бог ты
мой, что же
мог рассказать бедный юнкерок, недощипанный? Иной раз заберет ретивое пойти
взять за
галстук: "Зачем же ты, такой сякой, немазаный, людям голову морочишь?" А там
думаешь: ну
его к лешему... Прошло, проехало... Обманул всех, перекрутился, ну и черт с
тобой... Вот
только просить у него ничего не надо.
Дорога поднялась на взгорок, где стояла скамейка; тут, под соснами, всегда
кто-нибудь
сидел душными вечерами. И сейчас, проходя мимо, Павел Евграфович заметил
недвижную в
углу скамейки фигуру. Как показалось, женщина. Светлело платье. Окликнул: кто?
Женщина
ответила не сразу:
- Я, Павел Евграфович...
Узнал голос Валентины. Сел рядом с охотой - оттягивался неприятный визит.
Валентина
курила. Он терпеть не мог табачного дыма в доме, заставлял куряк уходить в сад.
Но она ушла
очень уж далеко. Тянула носом, будто у нее насморк. Он подумал: что-то неладно.
- Вы что? Плохое настроение?
- Да...
- А в чем дело? - Какой-то голос твердил: "Не надо, не надо в это влезать".
- Что у вас
случилось?
- Да ничего у меня не случилось. Ничего, Павел Евграфович... - Она медлила,
вздохнула. - Ничего... Ваш сын меня не любит.
- Да что вы! Может, вы ошибаетесь? - Тот же голос сказал: "Не ошибается".
- Зачем же, скажите, он первую жену постоянно приглашает на дачу? И
Виктора? Мюда
хорошая женщина, и Витя мне нравится, но он их вовсе не любит. Это не то, что не
может без
них жить... Он зовет их только для меня... Против меня... Чтобы я помнила и
знала... Чтобы
постоянно была унижена...
"А она неглупая", - подумал с удивлением. Валентина сморкалась. Теперь
стало
очевидно, дело плохо. Он не умел разговаривать с плачущими женщинами. Галя
никогда не
плакала. Галя была, конечно, необыкновенная. Не плакала в Златоусте, когда чуть
было не
расстались и она решила уехать и сказала об этом. Когда появилась та смуглая, из
медпункта.
Был мутный, тяжелый месяц, три месяца, какой-то хмель, вздор. Потом все
рассеялось. Не
плакала даже тогда, когда расставались не по своей воле. Ну что можно сказать
Валентине?
- Вы знаете, Валя, мне кажется, - начал он осторожно, - вы вот в чем не
правы: вы ему
разрешаете пить...
- Ах, при чем тут?..
Она закрыла лицо ладонями, всхлипывала громко. Дыхание прерывалось, она
хотела
что-то сказать и не могла.
- Я уж не знаю, что ему разрешать... чтобы он... я все разрешила...
Пускай!.. Ну и что?
- Вот и не надо.
- Я знаю, у него был роман с этой толстой дурой...
- С кем? - спросил Павел Евграфович, но сам себя пресек: - Впрочем,
неинтересно,
знать не хочу. Я в ваши дела влезать не смею, и не надо... Единственное, что
попробую -
насчет домика Аграфены Лукиничны... Поговорю с Приходько...
- Да кому нужен этот домик? Для какого черта? - с внезапной злобой сквозь
слезы
отозвалась Валентина. - Чтоб он туда баб водил? И еще к Приходько идти просить!
Замечательно!
"Тоже ненавидит Приходько", - подумал Павел Евграфович.
Посидев немного и сказав что-то бессмысленно-успокоительное, пошел дальше.
Все было
запутано. Одни хотят получить домик, другие не хотят, ничего не поймешь.
Валентину
сделалось жаль, но ненадолго. Чего ее жалеть? Она молодая, здоровая. На даче
Приходько на
открытой незастекленной веранде горел свет. Две старухи пили чай, или, может
быть, играли в
карты, или просто разговаривали, сидя в плетеных креслах у столика, покрытого
длинной, до
пола, скатертью. Мозглявая собачонка с визгом выскочила, отколыхнув скатерть,
из-под стола,
залаяла на Павла Евграфовича и не пускала войти, но он и не собирался входить, а
через
деревянный барьерчик поздоровался и силился понять, что ему отвечают. Из-за лая
собачонки
не было слышно. Одна из старух, с высокой седой прической, жена Приходько,
улыбалась ему,
что-то говоря, и делала белой полной рукой жесты, но не приглашающие, а как бы
прогоняющие в глубь сада: туда, туда! Так продолжалось минуту: старуха что-то
кричала и
махала рукой, собачонка лаяла, а он не мог понять и стоял просителем перед
деревянным
барьерчиком, увитым диким виноградом. Дача Приходько славилась диким виноградом.
Стоять
было невыносимо, но и входить нельзя. Какая-то глупость. Наконец в то мгновение,
когда
собачка замолкла, он расслышал крик:
- Будет через неделю! Он в Ленинграде!
Павел Евграфович закивал с облегчением.
Все мучились от жары, все спрашивали друг у друга: "Как самочувствие? Как
вы
переносите эту Африку?" Олег Васильевич Кандауров отвечал сдержанно: "Переношу
неплохо.
Самочувствие ничего". На самом деле самочувствие было отличное, никаких
неудобств и
перебоев в работе организма не ощущалось. Все шло, текло, двигалось,
действовало,
сокращалось и напрягалось регулярно, как всегда. "Давление у вас как у
космонавта!" -
сказала врач, проводившая диспансеризацию. Незнакомая молодая женщина, Ангелина
Федоровна. Впрочем, Олег Васильевич никого из врачей не знал, в поликлинику
приходил
редко только за документами. "Для вашего возраста это великолепно". - "Для
какого возраста,
Ангелина Федоровна, милая? Мне сорок пять лет! Разве это возраст?" - "Ну, всетаки
уже не
мальчик". "Нет, мальчик! Я мальчик, Ангелина Федоровна". И Олег Васильевич встал
на руки
и прислонился вытянутыми вверх ногами в носках к стене. Одно из простых
йоговских
упражнений. Делал каждое утро. Ангелина Федоровна смеялась: "Мальчик, мальчик!
Хватит,
Олег Васильевич! Спускайтесь!" Стоя на руках и глядя на Ангелину Федоровну
снизу, он
увидел красивые голые ноги выше колен и подумал, что ни на что уже нет времени.
"А ну-ка
послушайте сейчас пульс. После физической нагрузки". Протянул руку. Она взяла
пальцами
запястье. А у самой, бедной, глаза красные, и сосет валидол. Пульс был,
разумеется, чуть выше
обычного, но, в общем, ровный. "Ну что ж, для Мексики вполне годитесь!" Он не
удержался и
пошутил: "А что вы называете Мексикой, Ангелина Федоровна, а?" Она улыбнулась,
покачала
головой укоризненно, записывая в карточку...
Но это только врачам и тем более молодым женщинам Олег Васильевич говорил
всю
правду . Знакомым же, которые спрашивали, как самочувствие и как он переносит
Африку,
отвечал "неплохо" и "ничего", хотя должен был бы отвечать "переношу прекрасно "
и
"самочувствие замечательное ". Но было правило: никогда не говорить людям без
нужды
ничего, что могло бы хоть слегка огорчить. Сообщение о том, что прекрасно и
замечательно , в
то время когда все задыхаются и погибают, было бы огорчительно. Он даже отвечал
иногда так:
"Самочувствие ничего, но голова все же побаливает". Или: "Ничего, но мотор
немного
барахлит". Однако и в разговорах с начальством Олег Васильевич не позволял себе
лгать и
говорил чистую правду: здоровье стальное. Тут уж было непременное условие. Если
болен и
мотор барахлит - сиди дома, отдыхай. В пятницу прошел диспансеризацию, но сдать
на
анализы не успел, в понедельник и вторник был занят с раннего утра, смог поехать
в
поликлинику только в среду, этот день оказался самый ужасный - термометр в тени
показывал
тридцать четыре. Одной женщине, сидевшей, как и он, в очереди в лабораторию,
стало дурно,
ее уложили на диван, отпаивали лекарствами. Он думал: "Ее бы в Мексику не
оформили".
Смотрел на нее с сочувствием.
По коридору бежала, цокая каблучками, Ангелина Федоровна, остановилась на
миг. "Ну
как? Все хорошо?" - "Все замечательно, но у меня к вам колоссальная просьба:
нельзя ли в
виде исключения получить справку сегодня? А? У меня абсолютно нет никакого
времени
завтра! Ангелина, не будьте бюрократкой, ведь вы добрый, милый, всепонимающий,
отзывчивый человек... - Он схватил влажные пальчики, стискивал, заглядывал в
глаза, помня,
что для всякой просьбы нужен напор, страсть. Вялым или высокомерным тоном ничего
добиться нельзя. Нужно унижаться, барахтаться в пыли, ошеломлять почти любовным
натиском, обезоруживать юмором. - Да и к тому же, если совсем честно... -
зашептал: -
"Здоровье-то стальное..." - "Здоровье стальное, - сказала она, улыбаясь. - Но
без анализов
не имею права. Приходите завтра с утра. Или послезавтра, когда хотите. Не могу,
понимаете?
При всем желании. Мне нагорит. Ведь вы мальчик, вы легки на подъем. И у вас
машина. Вчера
видела, как садились в шикарную синюю "Волгу". И будет еще одна счастливая
возможность
побыть с доктором наедине в медкабинете. Пока!" Она помахала пальчиками и
побежала
дальше. Крикнул вслед: "Что привезти из Мексики?" Ответила, не оглядываясь:
"Кактус!"
Он все-таки огорчился микроскопической неудачей - надеялся выцыганить
справку
сегодня - и обдумывал, как построить завтрашний день. Ни черта не получалось.
Завтра надо
быть на даче, пробивать дом, разговаривать с людьми, а сегодня тысячи дел и в
пять -
Светлана. Пора сказать. Она собирается в Прибалтику, а когда вернется, его уж,
возможно, не
будет. Так что прощаться, прощаться. В общей форме, разумеется, говорил, она
знает о
предполагаемом, но конкретно... Все дело в том, что невероятно долго тянулась
резина . То
так, то этак, то да, то нет. То через полгода, то через год, то вообще отпало,
распаковывайте
чемоданы. А потом вдруг решения, штемпеля и визы свалились сразу - собираться
немедля.
Насилу отбил месяц, чтобы как-то все утрясти. Ведь ничего не сделано! Хлопоты с
домом
только вначале. Обговорить со всеми. Никаких случайностей. Это дело уникальное и
требует
ювелирной работы - может рухнуть из-за одного какого-нибудь дурака. Четыре
претендента!
А сколько в этом огородном царстве, называемом дачный кооператив "Буревестник" -
почему
"Буревестник"? Какой "Буревестник"? Что за идиотское самообольщение кипело тут
сорок лет
назад? - сколько замухрышек и дермачей ненавидит его лишь за то, что он ездит в
"Волге" и
временами живет за границей? Как эти сморчки будут голосовать на общем собрании?
Что
взбредет в их вздорные, завистливые головки? Если бы он мог каждому сморчку
подарить по
дубленке... Или хотя бы по рубашке от Пьера Кардена... И, однако, раскрой платья
сделан
гениально. Самое ответственное! Разговор Петра Калиновича с Приходько, письмо от
Н.А.,
звонок Максименкова. Остальное должно быть делом техники. Но должно быть . В
теории. А
на деле все упирается в людей. В неуправляемых замухрышек. Как поведет себя
Аглая
Никоновна Таранникова? Как поступит Лалецкий? Как будет голосовать Графчик? Этот
персонаж беспокоил особенно. Неизвестно почему он относился к Олегу Васильевичу
недоброжелательно, никогда с ним не разговаривал, лишь бросал издали
презрительные
взгляды. Да и черт бы с ним - подумаешь, учитель физкультуры! Жалкая тля! -
однако в этом
царстве тля была видной фигурой - председатель ревизионной комиссии. Какими-то
хитростями и уловками надул себе авторитет. С Графчиком считались. "Графчик
сказал...",
"Графчик обещал..." Олег Васильевич встречался с ним по утрам на речке, где
Графчик делал
пробежку и примитивную школьную гимнастику, а Олег Васильевич занимался йогой,
стоял на
голове, тоже бегал, но по-особому, с особым дыханием. Иногда сталкивались на
тропе нос к
носу, и Олег Васильевич, как воспитанный человек, всегда кивал или глазами
приветствовал:
"Мол, с добрым утром, Анатолий Захарович!" - а тот бежал мимо в своем тряпичном
тренировочном костюмчике, которым давно пора полы подтирать на кухне, и в
рваненьких
кедах и не видел, не замечал, а то еще и физиономию откидывал этак высокомерно.
Я, дескать,
Графчик, а вы кто такой? Олег Васильевич стал отвечать тем же - игнорировал. Не
вникая в
детали. Он-то ему даром не нужен. Но затем, когда все понадобились - а уж тем
более такой
важный винт, как председатель ревизионки, - наплевал на самолюбие, опять стал
здороваться
и кивать по утрам. Графчик немного оттаял и если не произносил ничего громко и
внятно в
ответ, то делал горлом глотательное движение, отчего голова его как бы кивала, а
на губах
появлялся намек на гримасу, означавшую одновременно и некоторую брезгливость и
вроде бы
"доброе утро!". Бывало, Олег Васильевич обгонял Графчика на своей "Волге", тот
шел утром
на троллейбусный круг пешком. Иногда, впрочем, пилил до школы на велосипеде.
Школа
недалеко, на бульваре Карбышева. Однажды, когда тот трюхал под дождиком на
шоссе,
завернувшись в плащ-болонью, подняв капюшон, Олег Васильевич притормозил и
распахнул
дверцу: "Коллега, прошу!" Но Графчик: "Нет, нет, увольте, спасибо! Я пешком". И
дверцу сам
захлопнул поспешно. С этой публикой всего можно ждать. Но одно Олег Васильевич
знал
твердо, это было давнишним, с юности, принципом: хочешь чего добиться - напрягай
все
силы, все средства, все возможности, все, все, все... до упора ! Вот так когдато,
приехав в
Москву мальчишкой, протаранил себе путь в институт. Так добился когда-то
Зинаиды. Так
победил в сложнейшей и запутаннейшей борьбе за Мексику хитроумного Осипяна. Так
добьет
дом Аграфены. До упора - в этом суть. И в большом, и в малом, везде, всегда,
каждый день,
каждую минуту...
Вновь зацокали каблучки - Ангелина Федоровна возвращалась из глубины
коридора.
Олег Васильевич напрягся, кровь застучала в висках.
Вскочил со стула, подхватил пробегающую мимо докторицу за локоток.
- Ангелина Федоровна, бесценная, дорогая, умоляю, будьте же мне поистине
ангелом...
- залопотал бессвязно, пылко, шагая с Ангелиной Федоровной в ногу, прижимая
влажный
горячий локоть к своему боку. - Поймите всю чудовищность положения... Завтра
утром
встречаю делегацию, днем вызывает министр... Послезавтра должен быть вне
Москвы... А
отдел кадров требует проклятую справку сегодня! Ну что вам стоит? Давайте
договоримся. Я
человек слова. Как говорили испанцы в старину, gentil hombre . Вы даете справку,
так? Если
хоть что-то, хоть малейшее вас насторожит, я, клянусь честью, привожу ее завтра
назад.
Пожалуйста! - Вынул из бумажника визитную карточку. - Звоните по этому телефону
в
любой час, утром, вечером, среди ночи... Идет? По рукам? Имейте в виду, вы
спасете человека!
Стояли перед дверью в кабинет. Ангелина Федоровна смотрела, улыбаясь, но не
так
весело, как раньше, а, скорее, задумчиво и головой качала.
- Чудовищность положения вижу в одном - вы чудовищно настырны, Олег
Васильевич.
- А что прикажете делать? У меня нет выхода. Да и здоровье стальное,
Ангелина
Федоровна, чего там...
- Стальное, стальное... - Она кивала, отмыкая дверь. - Заходите, страшный
человек.
Особенно для женщин. Умеете уговаривать.
Вошла в кабинет. Он следом, испытывая мелкую, секундную радость. Все же
золотой
принцип, спасительный: до упора !
К пяти приехал на Пушкинскую, к кафе "Лира". Светланы не было. Сидеть и
ждать в
раскаленной машине было тяжко, он прошел в тень дома, присел на низкий узенький
цоколь у
стены. Было похоже, будто сидит на корточках. Будто он уличный бродяга гденибудь
в Сайде
или Тетуане. В час сиесты. На нем драная маечка с надписью "yes", джинсы с
бахромой,
какие-нибудь из мусорного бака сандалеты на грязных ногах, истинный
скандинавский
"клошар", забредший в это арабское захолустье неведомо зачем... Прежде чем
сесть, постелил
газету и старался не прислоняться белой рубашкой к стене... Светлана придет не
раньше, чем в
четверть шестого. Неистребимая школьная привычка: мальчиков надо испытывать .
Давно нет
мальчиков, некого испытывать, самой бы, дай бог, унести ноги, но привычка
осталась. Он не
сердился на нее, потому что сегодня ей будет больно. Ровно год назад она
появилась, тоже
было жаркое лето, но не адское, как теперь, практикантка, испанистка, умненькая,
сообразительная, все делала быстро: разговаривала, бегала по лестницам, печатала
на машинке
с латинским шрифтом, выполняла всякие поручения, какие он давал как начальник
отдела. И во
всем остальном. Необыкновенная быстрота. Однажды приготовила обед за
восемнадцать
минут! Комнату Игоря, этот сарай, эту затхлую, месяцами не проветриваемую хазу ,
привела в
порядок буквально за полчаса. Но это было, кажется, не в первое посещение, а во
второе или
третье, в сентябре. И в первое посещение поразила скорость: только вышел в
коридор, чтобы
защелкнуть замок на "собачку", воротился - она уже под простыней, свернулась
калачиком, с
головой накрылась... Все тряпки веером по ковру... В течение пяти секунд...
Думалось, все
будет не совсем так, как вышло потом. Думалось: легко, быстро, бестревожно,
воздушно, как
началось. А вышло: угар, мучительство. Разница в двадцать два года - могла быть
дочкой, -
тут и высота безумнейшая, от которой дыхание пресекалось, голова кругом, тут и
пропасть без
дна. И была минута лютой зимой, в декабре, когда все вдруг затрещало,
покривилось,
полопалось, вот-вот рухнет, как старый дом от подземного толчка... Но гнулись
балки,
скрипела кровля, черепицы битой насыпалось, а дом все ж таки устоял... Потом
весной были
муки, Таллин, разрывы, доктора, анализы на мышей и все кошмары, что сопровождают
любовь,
и казалось, что навсегда прочь... В ней много такого, чему он не устает
поражаться. Она была
девушкой. Но удивительной, гораздо более искушенной и умелой, чем иные зрелые
женщины.
Она его любила и любит, как никто никогда не любил, и, однако, он ощущал
преграду,
преодолеть которую было нелегко. Нет, не юность, не капризы, не вспыльчивость,
не наивная
деспотичность, а нечто такое, что имело отношение к нему самому. Этой преградой
был он сам.
Его собственное зеркальное отражение, которое он угадывал в ней и временами
пугался: вдруг
поистине судьба столкнула с дочерью, как в известном романе Фриша? Впрочем,
никакой
дочери быть не могло. Реальность в другом - они слеплены из одной глины. Первая
женщина,
в которой он угадал себя. И это пугало.
Появилась из-за угла стремительно, летела к нему, обгоняя прохожих, но не
потому, что
чувствовала себя виноватой - опоздала на двадцать минут, - и не потому, что
очень уж
торопилась его увидеть, к нему прильнуть, просто в силу привычки. Вот так же
стремглав
мчалась по утрам в офис. Предки были, вероятно, какие-нибудь скороходы при дворе
русских
бояр. Или татарских мурз. Татарская кровь несомненна: смугла, черноволоса,
темные глаза чуть
враскос и узкая, жестковатая складка губ, выдающая восток. Она-то родилась в
Москве,
коренная москвичка, но отец откуда-то с юга. Подлетела, тяжело дыша, не
извинилась, не
сказала ни "здравствуй" ни "Hola!" , оглядела зорко, прижмуриваясь, и спросила:
- Постригся?
- Да. - Не виделись двенадцать дней. Он взял за плечи, придвинул и
поцеловал то
место, которое любил целовать: над ключицей. И сразу его обнял запах родного
потного
тела. - Куда пойдем обедать? Сюда? В "Асторию"? Может, в ВТО?
- Никуда.
- Почему?
- Так. Не хочется.
Он посмотрел настороженно. Словцо "так" ни к чему Просто "не хочется" -
понятно.
Из-за жары. У него самого абсолютно нет аппетита. Но "так"? Спросил, все ли у
нее в порядке.
Нет ли каких неприятностей на работе, дома, с родителями, с сестрой. Тяжело
болела сестра. В
прошлом месяце доставал для нее французское лекарство. Нет, все в порядке.
Сестре лучше.
Родители, слава богу, на даче. Он подумал, что-то почуяла. Как собаки чуют
близость
землетрясения, так женщины чуют разрыв. Когда нет еще никаких признаков.
- Поедем? - спросил он, взяв ее за руку.
Сели в машину, поехали. Она сидела рядом и все время трещала веером,
обмахиваясь.
Иногда подносила веер к его щеке и немного обмахивала его: бесполезно, но
приятно. Квартира
Игоря была у черта на рогах, в одном из дальних кварталов Юго-Запада. Они
привыкли к этой
дали, обычно по дороге болтали, рассказывали друг другу всякие новости, что
случилось за
время краткой разлуки, но сейчас разговор не ладился: она молчала, а он не мог
придумать
подходящей темы, потому что все, чем он жил теперь, было "табу". Пока она не
знала об
отъезде, он не мог передать всего своего клокотания: по поводу того, сего,
бюрократизма,
идиотизма, трудностей, мелочей, от которых задыхаешься. Хотя бы сегодняшняя
история со
справкой! Чего стоило уговорить! А как быть с машиной? А с квартирой? Устройство
дочки на
лето и на зимние каникулы? Если не удастся получить дом, все вырастет в
проблему. Новые
хозяева не захотят сдавать, это наверняка. Надо вырывать дом зубами. Все это,
мучившее и
терзавшее его в последние дни, непригодно для разговора со Светланой, и он
бубнил что-то
тупое насчет жары, климата, мудрости стариков, беспомощности ученых. Решил так:
сказать
сегодня все, но перед расставанием. Это и практически верно, потому что, если
сказать сразу,
свидание может тут же прерваться. Будет глупо. Въехали на холмы Юго-Запада. На
пустынных
улицах громадами стояли какие-то необжитые, голые, слепящие солнцем дома.
Тротуары
выметены зноем, не видно людей.
- Я весь мокрый, - сказал Олег Васильевич. - Сразу, как приедем, примем
душ.
Она не отозвалась. Опять насторожился. В жаркие дни обычно начинали с душа.
Да и не в
жаркие иногда тоже. Им очень нравилось. У Игоря была царская ванная, все
замечательно
оборудовано, со всякими новейшими приспособлениями, которые он вывез из ФРГ. Был
даже
телефон в особой маленькой нише, вделанной в стену: если станет дурно, успеете
дотянуться до
телефона и вызвать "03". Он спросил несколько нетерпеливо:
- Ты будешь принимать душ?
Вопрос означал другое, задавать его не следовало. Обнаружилась слабость. Но
нервы-то
не железные.
- Где? - спросила она. - В машине?
И прыснула, как девчонка. Немного отлегло. Но, когда приехали в невероятно
душную
Игореву квартиру - по глупости в прошлый раз не зашторили окна, обе комнаты
напекло,
воздух был, как в парилке, градусов под тридцать, - она отказалась лезть под
душ, сославшись
на недомогание. Могла быть хитрость. Что-то с нею происходило. Вода из холодного
крана шла
теплая. Значит, земля прожарилась до уровня, где идут водопроводные трубы. "Что
будет с
яровыми? Ведь все погорит!" - думал он мыслями Полины Карловны, которая любит
рассуждать о видах на урожай. Воспоминание о теще вызвало волну беспокойства -
ей
поручалась Аленка. Дочь их-то не слушала, как будет слуша
...Закладка в соц.сетях
