Жанр: Драма
Старик
... понимать, ни
знать. Я говорю:
"Но ты войди в положение. Деникин наступает, взят Курск, в Москве раскрыт
заговор, бомба в
Леонтьевском переулке, погибли наши товарищи... Как прикажешь в час смертельной
опасности судить человека, который обвиняется в измене?" - "А я чем хочешь
клянусь, он не
изменник!" - "Но ведь даже близкий ему человек, Юрганов, говорит, что хотел его
застрелить
за измену". - "Ложь! Не было ничего отвратительнее ответов Юрганова. Я этого
человека
поняла... Это гниль, которая вырывается бурей со дна..."
Где ответы Юрганова? Не забыть взгляд, каким смотрел на него Мигулин.
Юрганов. Я был исключен из шестого класса гимназии по подозрению в
убийстве, затем
года через два стал народным учителем, но вследствие постоянных столкновений с
попами, с
которыми никак не мог сговориться, я бросил службу, скитался, пролетарничал,
потом был взят
на войну. Во время Керенского был допущен в военную школу и получил звание
прапорщика.
С Октябрьским переворотом вступил в Красную Армию, где нахожусь по сие время...
Председатель. В каких должностях служили вы?
Юрганов. Сперва рядовым, потом выборным командиром, командовал бригадой и
в
корпусе Мигулина был начдивом... Я увидел разлад и неправоту Мигулина. Он был
неправ в
огульных нападках на политических работников... Неправоту Мигулина я объяснял
его
болезненной нервностью и подозрительностью... Я старался связать враждующие
стороны.
Председатель. Писали ли вы письмо комбригу Скворцову, называя Мигулина
вождем
мировой революции?
Юрганов. Да, я писал. Но на собрании 21 августа, когда Мигулин призывал
идти на фронт
и когда массы, возбужденные его призывом, кричали "Вперед на фронт!", Мигулин
спросил
меня: "А вы идете защищать своих товарищей?" Что я мог ответить? Я сказал: иду.
Потом он
арестовал на митинге комиссара и, когда я пошел к нему и указал на неуместность
его
поступка, он сказал: "Я погорячился". Меня возмутил поступок Мигулина, и я
сказал, что если
он сделает сдвиг вправо, то я его убью... (Мигулин что-то выкрикивает со смехом.
Председатель делает ему замечание.) И в конце концов, видя, что Мигулина ни в
коем случае
нельзя допускать до фронта, решил сделать то, что давно уже я задумал, - убить
его. Раньше
это сделать не представлялось возможным, так как он окружал себя верными людьми,
"янычарами"...
Председатель. Зачем вы предупреждали комбрига о выступлении Мигулина в
письме?
Юрганов. Я писал, что он может сделать что-нибудь из ряда вон выходящее.
Председатель. И вы хотели, чтобы комбриг поддержал вашу авантюру?
Юрганов. Я опять повторяю, что письмо было написано под давлением
Мигулина.
Председатель. Я прочту вам наиболее существенные фразы. "Мигулин - не
только
великий стратег, но и великий пророк". Вы писали эту фразу?
Юрганов. Да, это моя фраза.
Председатель. "Если он восстанет, то за правду, за истину, за волю".
Юрганов. Это мои слова.
Председатель. "Крестьянство готово броситься в кабалу Деникину, лишь бы не
пережить
тех мук..."
Юрганов. Это слова Мигулина.
Председатель. Почему вы в конце письма пишете: крепко целую тебя, может
быть, в
последний раз?
Юрганов. Это вообще только приписка, которой я не придаю особого значения,
тем более
что я в то время колебался, мог убить Мигулина и сам покончить с собой...
Допрос Дронова. Спрашивают: чем занимался до Октябрьской революции, чем
занимался
во время войны?
Дронов. Я был в чине подъесаула, был полковым адъютантом, после
Октябрьской жил в
Киеве, в ряды Красной Армии вступил после Октябрьского переворота. В корпус
Мигулина
попал 15 августа на должность адъютанта второго полка...
Председатель. При Скоропадском были в его войсках?
Дронов. Мне пришлось служить при шести правительствах, в штабных
должностях...
Председатель. Почему вы пошли за Мигулиным?
Дронов. Отчасти в силу личных причин, потому что не получал жалованье в
течение
полутора месяцев.
Председатель. Вы понимали, что значит - вне закона?
Дронов. Я не придавал этому большого значения.
Почему-то кажется, что именно об этом Дронове - вдруг возникает:
щеголеватый,
долговязый, почтительно вытягивает кадыкастую шею и даже ухо поворачивает в
сторону
председателя, чтоб лучше слышать, - писала Ася в письме. Про какого-то, который
приставал
к ней, тискал в потемках. Он? Померещилось почему-то, что он, и вот читаю со
злобой...
Председатель. Перед разоружением Мигулин обращался к войскам?
Дронов. Дело было так. Мигулин приказал полку выстроиться и сказал
подлинную фразу:
"Я жертвую своей жизнью, чтобы не проливалась кровь. Идем на соединение с
казаками.
Песенники, вперед!" И полк двинулся вперед с песнями. Это было в Крутеньких, не
доходя до
Мокреньких...
Председатель. Скажите, слышали вы когда-нибудь от Мигулина отзывы о
Троцком?
Дронов. Да, слышал. В некоторых деревнях во время похода были митинги, на
которых
говорили такую фразу: "Недавно я прочел в газете, что России нужна в течение
ряда лет
твердая диктаторская власть, и не думает ли уж Лев Троцкий стать диктатором
России?"
Председатель. Когда вы узнали, что Мигулин объявлен вне закона?
Дронов. Минут за пять-десять до выступления...
Председатель. Мигулин, вам известно было, что утром 22 и 23 августа казаки
бесчинствовали и арестовали коммунистов?
Мигулин. Я не знал этого.
Объявляется перерыв на два часа. Вечером обвинительная речь Янсона. Ему
тогда
двадцать восемь. Но я не видел - никто не видел - в белобрысом коротконогом
человечке на
трибуне ни его молодости, ни университетского прошлого, ни прибалтийского
происхождения:
это говорила ледяным голосом революция, говорил ход вещей . И замораживался дух,
цепенели
руки - помню, помню...
Помню: холодный блеск неба за окном. Внезапный солнечный день. Помню: Ася в
одном
из первых рядов, не замечая, не слыша ничего, глядит на казака с седыми усами.
Помню
нараставшее изумление: как я мог сомневаться в его вине? Все так смертельно
ясно.
"Я обвиняю бывшего казачьего полковника Мигулина и всех его соучастников в
том, что
во время войны Советской власти с Деникиным они, занимая ответственные посты в
нашей
Красной Армии, подняли вооруженный мятеж против Советской власти. Перед нами
громаднейший следственный материал, из которого картина восстания вырисовалась
достаточно ясно. В ночь на 23 августа я узнал, что в Саранске творится что-то
неладное, что
корпус волнуется, что Мигулин произносит мятежные речи. Я предпринял все меры к
мирному
улаживанию конфликта. По прямому проводу я сообщил Мигулину об обстановке на
Южном
фронте, о рейде Мамонтова. Я заявил ему, что его несогласованное выступление
может
принести большой вред делу защиты Советской Республики. На это последовал
сумбурный и
бестолковый ответ, что он "больше не может", что он "задыхается"... Увлекая за
собой корпус,
он двинулся из Саранска на фронт, намереваясь соединиться с 23-й дивизией и
образовать
воинскую силу для каких-то ему, Мигулину, одному известных целей...
Здесь на суде Мигулин чересчур скромен. Он раскаивается. Он говорит о том,
что человек
он неуравновешенный, что его, так сказать, толкнули на это дело, что, совершая
это
преступление, он не отдавал себе отчета. Но было время, когда Мигулин, чувствуя
за собой
некоторую силу, был не таким. Он надеялся стать народным героем, чем-то вроде
русского
Гарибальди. Тогда он умел даже грозить. Так, например, в своем воззвании или
манифесте, где
он объявлял мне войну, он пишет: "Я сокрушу, смету вас, если посмеете выступить
против
меня..." Анализируя весь материал по делу Мигулина, я пришел к выводу, что перед
нами не
орел, а всего лишь селезень, ибо приемы, при помощи которых он увлекал за собой
своих
солдат, не приемы вождя... Я утверждаю, что никто за время нашей революции не
создавал
более путаной и туманной идеологии. Невольно напрашивается сравнение Мигулина с
блаженной памяти Керенским, который, задыхаясь, говорил: "Если вы мне не верите,
я
застрелюсь..."
Главный соучастник Мигулина Юрганов держит себя на суде трусливо,
указывает, что он
был против Мигулина и что он пытался даже его убить. Он называет себя
сочувствующим
партии коммунистов. Значит, в совершенном преступлении Юрганов повинен вдвойне,
как
изменник своей партии и Советской власти. В революционное время отношение к
таким
жалким слюнтяям редко когда бывает сочувственным. Он должен был побороть свое
малодушие, свою трусливость и ясно и отчетливо сказать войскам: "Мигулин -
изменник, вы
должны оставаться в Саранске". Такое заявление, может быть, спасло бы нас от
необходимости
судить четыреста с лишним человек, среди которых заведомых предателей и
изменников,
безусловно, меньшинство. Из лиц командного состава, которые пошли с Мигулиным,
меня еще
интересует фигура Дронова, согласно заявлению которого, он на Украине служил
шести
правительствам. Очевидно, Советской власти, потом Петлюре, гетману
Скоропадскому, снова
Советской власти и т.п., причем при всех правительствах оставался в штабных
должностях. Я
думаю, что на этот раз он изменял последний раз... Такие люди, как Мигулин,
неуравновешенные, недурные ораторы, возбудив темную массу, не в состоянии
удержать ее в
своих руках. Им на смену приходят деникинцы. Дронов вместе с Мамонтовым создал
бы
действительно фронт против Советской власти. Недаром этот человек пошел с
Мигулиным. По
его словам, он как будто пошел за тем, чтобы получить свое жалованье за полтора
месяца. Это
смешно слышать из уст бывшего полкового адъютанта. Чуя авантюру, чуя возможность
легкой
политической наживы, он пошел за Мигулиным. Здесь он держит себя скромницей,
простачком, услужливо отвечает на все вопросы. Этакая божья коровка и скромница
не могла
бы служить при шести правительствах в штабных должностях...
Вы все знаете, что уже почти два года смысл и суть нашей революции
заключается в
борьбе крайностей: рабочего класса, партии коммунистов и Советской власти с
одной стороны
и буржуазной контрреволюции - Деникина, Колчака, Юденича - с другой стороны. Все
попытки соглашательских партий, попытки учредиловцев, попытки сторонников всяких
"рад"
и т.п. найти какую-то среднюю линию до сих пор оказались тщетными. Мы знаем, и
всякий это
может проверить на тысяче фактов, что всякая борьба, поднятая против Советской
власти,
железной неумолимой логикой вещей влекла к Деникину и к контрреволюции. Против
нас
поднимали восстание чехословаки, левые эсеры, демократические группы меньшевиков
и
прочие. Все эти группы оказались в конце концов в объятиях Деникина, который
смел их всех с
дороги. Только он один решительный и сильный противник, и кто-нибудь один, или
Советская
власть, или Деникин, выйдет победителем из этой страшной, колоссальной
борьбы..."
Неглупо, неглупо рассуждал Эдвард Янович! И говорить умел, и голова
светлая. А время
катастрофическое - октябрь девятнадцатого. О чем тогда думали в захолустном
Балашове? На
что надеялись? Бог ты мой, Деникин взял Воронеж, подходил к Орлу и Брянску... На
востоке
пал Тобольск... Юденич в Красном Селе, немцы в Риге... Все на волоске... И ни
секунды
сомнения в конечной победе! На другой день после суда отправились на охоту:
встали на
рассвете, поехали сначала на озеро, стреляли уток, потом куда-то в поле за
куропатками...
"...Здесь он развивает перед нами полутолстовскую, полусентиментальную
мелодраму.
Он, дескать, за такой строй, который вводился бы без каких бы то ни было
насилий. Но кто
поверит, что вы, старый казачий офицер, который в старой войне имел почти все
воинские
отличия, вплоть до георгиевского оружия, искренне стали на такую точку зрения?
Возьмем
даже его теорию государства. Он хочет немедленной свободы для всех граждан. Он
не
понимает, что путь к социализму лежит через диктатуру угнетенных над
угнетателями. Он не
понимает, что требование свободы для всех в эпоху гражданской войны есть
требование
свободы для контрреволюционеров...
Вы много распространяетесь о любви к народу, о свободе, причем пишете, что
народу
плохо живется в России, и обвиняете в этом партию коммунистов. Вы лжете, партия
коммунистов тут ни при чем! Вы хорошо знаете, что мы разорены четырехлетней
войной, вы
знаете, что наши заводы и фабрики остановились, потому что контрреволюция
захватила
области, богатые нефтью, углем и хлебом... Вы говорите, что не надо принуждать
людей, что
они должны все делать добровольно, что вообще весь аппарат государства должен
быть
ослаблен. Хорошо, но что же было бы теперь, если бы у нас не было
принудительного набора в
Красную Армию, не было бы хлебной монополии? Истреблены были бы не только
коммунисты, но и вы, гражданин Мигулин, не особенно пышно расцвели бы при
генеральской
диктатуре. Вы жалуетесь на то, что тяжело жить крестьянину. Это правда, ему
живется нелегко,
страна разорена! Но вы не вспомнили, критикуя нашу продовольственную политику,
что города
обнищали, что им нечего обменивать на хлеб. Рабочий должен умереть с голоду,
если
Советская власть не даст ему хлеба. Явление это позорное в такой стране, где
хлеб в избытке...
Теперь о безобразиях на Дону. Из следственного материала видно, что
безобразия имели
место. Но также видно и то, что главные виновники этих ужасов уже расстреляны.
Не надо
забывать, что все эти факты совершались в обстановке гражданской войны, когда
страсти
накаляются до предела. Вспомните французскую революцию и борьбу Вандеи с
Конвентом. Вы
увидите, что войска Конвента совершали ужасные поступки, ужасные с точки зрения
индивидуального человека. Поступки войск Конвента понятны лишь при свете
классового
анализа. Они оправданы историей, потому что их совершил новый, прогрессивный
класс,
сметавший со своего пути пережитки феодализма и народного невежества. То же
самое и
теперь. Вы должны понять...
Мы переживаем величайшие трудности, революция охвачена железным кольцом,
наша
армия выбивается из последних сил, чтобы удержать октябрьские завоевания. Наша
армия
начинает изживать ту разнузданность, которая раньше процветала в красноармейских
частях,
когда каждый начальник действовал самочинно, кустарническим способом...
Мигулинщина,
какими бы маниловскими словечками она ни прикрывалась, есть выражение этой
разнузданности кустарнического периода.
Перед нами преступник, болтающий о счастье человечества, а на деле
открывающий
Мамонтову дорогу на Москву. К таким людям у нас не должно быть жалости. Сор
мелкобуржуазной идеологии должен быть сметен с пути революции и Красной Армии. Я
считаю, что по отношению к Мигулину и его соучастникам должна быть применена
самая
суровая кара...
Я требую для Мигулина, всего командного состава и всех комиссаров и
коммунистов,
шедших с ним, расстрела".
Потом защитник Стремоухов: не похожий ни на кого, пожалуй, довоенный,
допотопный, в
пенсне. Он толст, что тоже необыкновенно, говорит с одышкой.
"Товарищи! Революционному трибуналу угодно было поручить мне тяжелый долг
защиты обвиняемого. Не систему мигулинщины, не историческое явление, известное
под
именем мигулинщины, а самого обвиняемого... Обвинитель прочел нам целую лекцию о
мигулинщине, он изложил нам взгляд господствующей коммунистической партии; все
это не
ново, и если обвинитель, объясняя партийно это явление, обращался лицом к
публике, а к вам
боком (председатель останавливает защитника, указывая на неуместность таких
выражений), то
я, как защитник людей, обращаюсь к вашим сердцам... Я много думал над этим делом
и теперь
спрашиваю: в чем они обвиняются? В дезертирстве... Но до сих пор мы знали и
обвиняли
людей, бегущих с фронта , теперь же обвиняем группу лиц, которая пошла на фронт
!
Кого же мы здесь обвиняем? Не селезня, как сказал обвинитель. Перед нами
лев
революции. С самого начала Советской России он бился в рядах защитников
революции, бился
честно два года, и как бился! Этот селезень, повторяю, бился с самого начала
пролетарской
революции. Правда, он не совсем представлял себе политическую программу, он не
мог
разбираться во всех тонкостях политики, как в этом разбирается обвинитель,
очевидно, старый
партийный работник, которого нам было приятно слушать, но лев революции
разбирался во
всех этих вопросах сердцем, он сердцем почувствовал, что партия несет то, что
нужно
обездоленному трудящемуся классу... Где случится беда, где белогвардейские банды
расстроят
наш красный фронт, туда стремится этот селезень, ему доверяют в такой
ответственный
момент, на него возлагают надежды, и он оправдывает их. Позвольте вам напомнить,
когда в
прошлом году, я слабо знаю историю наших военных событий, наши красноармейские
части на
Хоперском участке не могли прорваться через проволочные заграждения, вот этот
самый
селезень ударил в тыл неприятеля, опрокинул и погнал врага на юг. Разве это
селезень, который
в дальнейшем своем движении дошел до Новочеркасска?
Так в чем же провинился этот человек, который сейчас стоит перед нами в
качестве
подсудимого? А вот в чем: как боец Красной Армии, он был плохой политик, плохо
разбирался
в той политической атмосфере, которая его окружала, и, как боец, был прям в
своих поступках.
Человек цельный, у него что на сердце, то и на деле, не скрывающий своих
мыслей... В беседе
со мной в камере № 19 он выразил сожаление, что вся его переписка попала сюда.
Тут письма
личного характера. Он просил не цитировать, да нам и не нужно, но я позволю себе
нарушить
его желание только в одном пункте: я прочел тут замечательную фразу, в которой
он весь. Он
пишет любимой женщине: "Принадлежи мне вся или уйди от меня". В этой коротенькой
фразе
сказалась вся натура Мигулина..."
Сколько я ни вспоминаю, не могу припомнить этой фразы, хотя речь защитника
слушал
внимательно. И даже более чем внимательно - жадно, восторженно! Она меня
захватила и
перевернула, так же как сперва захватила и перевернула речь Янсона. Но если в
стенограмме
стоит, значит, фраза была... Когда? В феврале? Когда еще жив был Володя? И она
делила
любовь между ними двумя?
"...На Дону со стороны внутреннего управления дело обстояло неладно.
Мигулин кричит:
"Беда идет! В результате наши успехи сойдут на нет!" Но голос его слабо слышен.
Ему говорят,
что в центре не забывают Дона, издают приказы, но дело-то ведь не в том, чтобы
издавать
приказы и писать, что мы будем бороться со всеми этими безобразиями, а в том,
что безобразия
все-таки продолжаются... Верный себе, Советской России, Мигулин из глубины души
кричит:
"Так дальше жить нельзя! Помогите! Сделайте что-нибудь для облегчения
создавшегося
положения!"
И кто знает, не было ли вызвано этим криком известное обращение центра к
казакам. Мы
знаем, что за последнее время политика Советской власти изменилась по отношению
к
казачеству. В газете "Красный пахарь" от 11 сентября сказано, что политика по
отношению к
казачеству будет изменена, будут считаться с бытовыми условиями Дона... Мигулин
закричал,
и крик его побудил к излечению одной из язв Советской России. В этом его
заслуга, и за эту
заслугу его можно помиловать. И я, как защитник людей, прошу вашего великого
снисхождения, прошу всем сердцем взвесить обстоятельства этого процесса,
вдуматься и тогда
уже вынести свое решение".
И вот речь Мигулина:
"Граждане судьи, когда я очутился в камере № 19, я занес свои впечатления в
первые
минуты моего пребывания в камере на клочке бумаги, который останется после меня.
Дико в
первую минуту в этом каменном мешке, и, когда захлопнулась дверь, сразу как
будто и не
понимаешь, в чем дело. Вся моя жизнь отдана революции, а она посадила тебя в эту
тюрьму,
всю жизнь боролся за свободу, и в результате ты лишен этой свободы. В этом
каменном мешке
я, быть может, впервые свободно задумался, никто мне не мешал, задумался над
тем, кто я
такой.
Янсон сказал, что я незнаком с Марксом. Да, я не знаю его, но тут в камере
я впервые
прочел небольшую книжку о социальном движении во Франции и неожиданно напал на
одно
определение, характеризующее таких людей, как я. Дело в том, что во Франции были
социалисты, озабоченные мыслью о справедливости и везде и всюду искавшие ее.
Люди в
высшей степени искренние, но лишенные научных знаний и методов... Таким как раз
являюсь
я, и в этом мое несчастье... И я прошу Революционный трибунал прислушаться к
этому. Я
скажу кое-что о тех революционных выступлениях, которые мне приходилось делать в
течение
моей жизни.
В 1895 году, когда я еще был нижним чином, одним из начальников из моего
девятирублевого жалованья было вычтено шесть рублей. Я возмутился против этого и
сказал,
что я застрелю такую собаку. Создалось такое тяжелое положение, которого я не
мог долго
выносить и перешел на службу в мировые судьи. С 1904 года я уже был офицером и
был избран
на общественную должность станичным атаманом. В это время пришлось снаряжать на
общественный счет девять человек, это тяжело отзывалось на казаках, заставляло
их входить в
долги, и я, горячо стоявший за интересы казачества, принял все меры для
облегчения казаков.
Так, во время приемки лошадей я сумел провести перед комиссией всех лошадей,
числом
девять, когда же приехал атаман, он забраковал всех этих лошадей и приказал мне
представить
новых к двенадцати часам. Сколько я ни старался узнать, почему забракованы
представленные
лошади, не мог ничего добиться, и тогда я решил представить атаману тех же самых
лошадей. В
двенадцать часов приводят к нему лошадей, тех же самых, и атаман выбирает из них
шесть, а
остальных бракует, приказывая мне к трем часам представить недостающих еще
лошадей. Я
опять решил представить ему тех же самых лошадей... В результате мне удалось
провести тех
же самых лошадей, и свидетелями моего поступка были 18 станиц Усть-Медведицкого
округа... Затем, когда была объявлена японская война, я был мобилизован и
отправлен на
войну. Там я увидел произвол и бесчинства со стороны командного состава, и,
когда начальник
Четвертой казачьей дивизии генерал Телешов был посажен в арестное отделение за
те
бесчинства, вакханалии и преступления, которые им были совершены, я публично
сказал
командиру полка, что так и нужно было сделать с начальником, ибо невозможно
терпеть
безобразия, совершаемые в нашей армии... За что я был отправлен в госпиталь
нервнобольных.
За мою правду меня хотели объявить сумасшедшим. Тогда мне пришлось переживать
тяжелые,
безрадостные минуты, и помню, как я был обрадован манифестом 17 октября, помню,
как все
встретили его как светлый праздник... 1906 год был очень тяжелым для меня. Не
буду
рассказывать о своей истории с генералом Широковым, в результате которой я
очутился в
Даниловской слободе. Когда возник "Союз русского народа", я объяснял всем
значение его, и,
когда было перехвачено секретное письмо "Союза русского народа", я прочел его
казакам и
объяснил истинное значение. Когда я был послан в Первую казачью дивизию под
начальством
генералов Самсонова и Вершинина, я переживал там страшно тяжелые минуты, никем
не
понятый, и после одного из столкновений со своим начальством я сказал ему, что
он не
человек, а зверь. Таким образом, где бы я ни был, всегда и во всяком месте
совершал
революционные поступки, дабы дискредитировать власть. Все, о чем я здесь говорил
с целью
показать..."
Вдруг за ужином открылось ужасное: Руська болен, находится в больнице, от
него
скрывали. Скрывали, скрывали! Уже шесть дней! Знал весь двор, и только он, отец,
в
неведении. Подлую конспирацию провалила Приходькина дочка, толстуха Зоя,
прибежавшая с
вытаращенными глазами: "Как дела у Русика? Я слышала, ему лучше?" Павел
Евграфович
обомлел, голос у него исчез, и, на секунду оцепенев, он ждал, что ответят
сидевшие за столом.
Вера, ничуть не смутившись, объяснила: да, лучше, вчера дозвонились в
больницу,
положение удовлетворительное, но продержат не менее двух недель. Передавал всем
привет.
- Кто дозвонился? Куда? - ахнул Павел Евграфович.
- Я, - сказала Валентина. - В Егорьевск.
- Что с Руськой? Почему ничего не знаю?
- Папа, зачем этот вздор? Как тебе не стыдно? - Вера, якобы возмущенная,
махнула на
Павла Евграфовича рукой. - Перестань, пожалуйста.
- Что с Руськой?! - закричал Павел Евграфович.
- Папа, ты с ума не сходи. Ты эти номера брось.
Вера грозила пальцем, Эрастович смотрел сердито. Все это, конечно,
разыграли, не хотели
при чужом человеке выглядеть лгунами. И, продолжая игру, не желали ничего
говорить! Он,
чуть не плача и одновременно задыхаясь от ярости, требовал: немедленно
объясните! Он
действительно ничего не знает! Смотрели на него, как на глупца. Нет, как на
человека
конченого. Вера якобы мягко, якобы терпеливо пыталась внушить:
- Папа, ну как же так? Во вторник ты сидел вот здесь, мы вошли,
разговаривали... Потом
ты ушел к себе...
- Павел Евграфович, вы переутомились. С вашими мемуарами, - сказал
Эрастович. -
Вам надо передохнуть.
Павел Евграфович закрыл руками лицо.
- Бог ты мой, могу я узнать...
Заговорила свояченица:
- А ночью, вы знаете, услышала стук, испугалась, вхожу, он на кровати
одетый, то есть в
пижаме, и спит... Свет горит, папка на полу, и все бумажки рассыпаны...
Наконец дознался: Руська получил ожоги, слава богу, не слишком опасные.
Работал он
там, как бывший танкист, на тракторе. Трактор куда-то провалился. В прогоревший
торф.
Подробностей не знал никто, поехать туда сейчас же, что следовало сделать,
почему-то не
поехали. Толстуха Зоя предлагала якобы простосердечно:
- Ребята, давайте туда съезжу, а? В Егорьевск? Я сейчас свободна, у меня
отпуск.
Абсолютно не трудно, я с удовольствием...
И это при живой жене, при первой жене, и при сестре, и при сыновьях...
Какая-то ерунда
несусветная. Вера бубнила невнятное:
- Спасибо, Зоечка, сейчас как будто нужды особой вроде бы...
Валентина, сжимая надутые губы, отчего лицо получалось квадратным и злым -
это
выражение появлялось у нее, когда они с Руськой ссорились, давно уже не
ссорились, все
затухло, - молча гремела посудой, потом ушла. Его не касалось, что там кипело
между
женщинами. Но уж будьте любезны, когда случилась беда... Он почувствовал злобу
против
Валентины... Сводить счет
...Закладка в соц.сетях
