Жанр: Драма
Сейчас и на земле
...а. Хронометражем
заниматься может всякий, а вот работать с клепальным станком или монтировать пульт
управления - дело другое. Рабочий от души издевается:
- Вы хотите, чтоб они летали, а? Или хотите, чтоб я к чертям свалил после обеда?
Что на это ответишь?
- Так как, хочешь, чтоб я свалил после обеда?
- Делай что хочешь, мне плевать.
Он является после обеда.
- На месте? Ха-ха. Отлично, от...
- Отвали от меня!
- Пожалуйста. Мне же надо...
- Слышал? Убирайся!
Хронометрист обращается к начальнику цеха:
- Простите, но ваш человек не дает мне хронометрировать его.
- Да ну! В чем дело, Билл?
- Но этот сукин сын закрывает мне свет, Мак.
- А, вон оно что... Послушайте. Ступайте в контору и скажите им, что, если они хотят
хронометрировать, пусть пришлют человека, который умеет это делать. А теперь
проваливай!
А что тут поделаешь? Хронометристы приходят и уходят, долго не задерживаются.
Сегодня я видел одного такого бедно одетого и явно изголодавшего мужика лет сорока пяти
из тех, кто здесь не задержится. Какой-то доброхот соорудил из марли и отходов что-то
вроде гигиенического пакета, окунул его в красную краску и пришлепнул степлером к его
плащу сзади. Тот видит, что все ухмыляются, глядя ему вслед, и что-то хлопает его по заду,
но заглянуть себе за спину не может, так что ему остается утешать себя, что у работяг
хорошее настроение, а все остальное ему мерещится. Когда он явится в таком виде в
управление, они его быстренько спровадят, а если нет, возвращаться ему будет тошно.
В литейных еще хуже. Работяг с падающих молотов хлебом не корми - дай поймать
охотника за временем в проходе между махинами. Зажмут его там, а тут - бам! бам! бам! -
от этих ударов на ногах не устоишь, а от грохота сразу оглохнешь. А они ему в карман
раскаленные добела шайбы, а к полам плаща какую-нибудь ветошь приделают и подожгут. А
то к концу рабочего дня несчастный - или охранники на проходной - обнаружат у него в
кармане какой-нибудь дорогой инструмент или деталь. Разумеется, все знают, и в
управлении знают. Но никому в голову не придет наказывать или даже ругать хорошего
работника за хронометриста. Я уже говорил, что, если ты хороший работник, тебе здесь
сойдет все, но тогда я говорил фигурально, а сейчас повторяю это в буквальном смысле.
Как ни пойдешь в туалет, на стульчаках обязательно кто-нибудь кемарит; в
послеобеденное время охотников поспать было (и есть) особенно много. Охранники обычно
забирали у них значки с номером, а это значит трехдневное увольнение без оплаты. Сейчас
они просто будят их, и все. Раньше днем покурить негде было - либо натыкаешься на
запретную зону, либо самолеты во дворе (а курить разрешено не ближе двадцати футов от
самолета). А сейчас, когда охранник видит, как ты куришь в неположенном месте, - а они со
своих постов стараются не сходить, - он нарочито медленно направляется в твою сторону,
чтоб ты смотался до его прихода. Теперь не вручают штрафные талоны за беготню в
проходах. А на обычные проделки шутников просто не обращают внимания. Клепальщик
берет бумажный стаканчик с водой и выливает его в трубу, под которой распростерся его
напарник. Охранник видит, делает шаг в его сторону, затем, словно опомнившись,
отворачивается. Мне прямо жаль охранников, честное слово. Я, кажется, рассказывал об
охраннике, который так нелюбезно встретил меня в первые дни моей работы. Так вот
несколько дней тому назад он подошел к моему окну; он был уже не в форме охранника, а в
обычном рабочем комбинезоне. Я взглянул на его значок:
- С какой стати ты хочешь получить детали капотирования? В вашем цеху они не
полагаются.
- Но заведующий послал меня за ними!
- Кто ваш заведующий?
Он называет.
Я смотрю на него подозрительно:
- А где он сейчас?
- Откуда ж мне знать, куда он пошел?
- Лучше найди его. И поживей. Мы все здесь работаем, а не груши околачиваем,
понятно?
Думаю, он меня узнал; и потом мне стало даже стыдно. Он и так получил свое за
бестактность и грубость.
Не знаю. Не могу понять, почему мне эта работа не нравится, неинтересна. Рабочие
условия более чем сносные. Платят в общем по-честному. Все, что надо сделать для
работника в пределах разумного, делается. Мы уже вышли на уровень четырех самолетов в
день, но у нас есть для этого рабочие руки. Аврал кончился, идет нормальная работа. Мне
нечего беспокоиться, что всплывет мое прошлое. Конечно, не очень приятно работать в
отделе, где к тебе относятся не очень-то дружелюбно, но мне приходилось работать и в более
враждебной атмосфере, и я не особенно придавал этому значение. Вернее, придавать-то
придавал, но чтоб вот так из-за этого взять да все послать - такого не было. Правда, там это
были работы, связанные с писательством и...
И все же не знаю.
В полдень, когда со двора взмывает самолет, все высыпают поглазеть. Прекращают
жевать и болтать, чтобы проводить взглядом самолет, который они видели на заводе тысячи
раз и двойники которого громоздятся со всех сторон. И тут же все начинают обсуждать
момент вращения, и силу торможения, и мощность двигателя, раздаются аргументы
касательно преимуществ водяного и воздушного охлаждения, до мельчайших деталей
сравнивают разные типы управления, и антивибрационных креплений, и хвостовых
стабилизаторов, и Бог весть чего еще. Там и сям маленькие группки рисуют диаграммы на
пыльной земле и хлопают записными книжками - настоящий дурдом. Но это так здорово.
Можно подумать, что ничего важнее в мире нет... Да нет, знаю.
Для меня все это не имеет смысла, как для них не имеет смысла двухчасовая работа над
абзацем. Да и разве может быть в этом смысл. Как только он появится, я брошу все к
чертовой матери. Это конец дела.
Да, и, я думаю, пора сматывать удочки. Я свалю. Вот как Фрэнки выберется из
передряги, только меня и видели. Пусть делают что хотят, но уже без меня. Я это точно
говорю.
Если б я только знал, что делать с Робертой; все дело в ней. Раньше я думал, что я один
так запутался. Но теперь вижу, что и она тоже. А как она будет выбираться, ума не приложу.
Я знаю, что другого мужчины у нее не будет. Ужасно беспокоит меня и Джо. Она, должно
быть, чувствует, что я готов дать деру, и ни на минуту не отходит от меня. Она все время на
подлокотнике моего кресла, держит меня за руку, приносит мне то да се, и говорит, говорит
не переставая, с момента, когда я переступлю порог, и пока не лягу в постель. Ее теперь
спать до меня никакой силой не уложишь. Это тоже выше моего разумения - что будет
делать Джо, если я слиняю? Я единственный в доме, кто понимает ее и говорит на ее языке.
Потом Шеннон. Думаю, я мог бы что-нибудь сделать с Шеннон, будь у меня время. Если бы
я хотя бы мог гулять с ней по нескольку часов вечером, правда, представить себе не могу,
как это возможно, но если бы...
А Мак пытается научиться новым шуткам. В них, правда, все еще кусавки, и они
совсем не смешные, но, если некому будет поощрять его, он вообще никуда не продвинется.
Мак как две капли похож на меня в его возрасте. Он будет таким же крупным и страшно
чувствительным парнишкой. А разве можно без чувства юмора. Иначе он просто пропадет.
У мамы тоже с сердцем не очень. Мне и подумать страшно: что бы я ни предпринял,
все только к худшему. Все обречено.
Сколько я размышлял над этим. Скажем, можно было бы снять комнатенку здесь же, в
городе. Самую что ни на есть крошечную: чтоб только разместить машинку, столик и
кровать. Готовить, стирать - это я все сам мог бы, куда уж экономней. Не знаю, мог бы я
написать какой-нибудь боевик, если б точно знал, что деньги пойдут на настоящую книгу.
Роберта получала бы мое пособие по безработице, а я перебивался бы поденной
журналистикой. Конечно, жить в одном городе с ними и не видеться - не сахар, но... Но если
видеть...
Нет, не знаю. Все может обернуться гораздо хуже. Вот в чем беда. Мама и так уже
намекает, что Мардж деваться некуда. У Уолтера вся зарплата уходит на десяток кредитов,
жить им, по сути, не на что, и он, похоже, вымещает все на ней. Но здесь я тверд. Это уж
простите...
Звонит телефон. Трубку успевает взять Мун. Что-то здесь не то. Кто бы это...
- Скажи своей матери, Диллон, чтоб больше не звонила мне сюда.
- Моей матери?
- Вот именно. Своей матери. Если она еще раз позвонит сюда, я... я - ей...
Я вскакиваю с табурета:
- Что?
- Но так же нельзя, Дилли. Ты же знаешь, что сюда из города звонить нельзя. Если б
барышня на коммутаторе не знала меня...
- Я не знал, что мать собирается звонить тебе. Если б знал, конечно, сказал бы, чтоб
она не вздумала.
- Я и так делаю что могу, Дилли. Ты же знаешь.
- Мама издергалась, Мун. Да и я тоже. Не может же это длиться до бесконечности.
- Я сам знаю, Дилли. Вчера вечером я заходил в два места, где можно занять, но без
толку. Я столько должен, что они боятся рисковать. Они к тому же боятся, что я... - Он
остановился на полуслове, и на лице у него появилось выражение, которое я не мог понять. -
Ничего не говори. Твой дру... Гросс смотрит сюда.
По дороге домой Гросс спросил, о чем это мы с Муном разговаривали. Гросс ужасно
любопытен; он человек без предрассудков. Свои или не свои дела - ему плевать. Пришлось
сказать ему, что ни о чем.
- Мне показалось, что он что-то о твоей матери сказал.
- Ну и что?
- Мун что, бывает у вас?
- Да нет.
- У тебя есть сестра, правда?
Не нравится мне этот парень. Как мне ни жаль, но он мне не нравится. Он меня к стенке
припер, черт бы его побрал.
- Что ты ел на завтрак? - говорю я. - Вы с женой трахались этой ночью? Сколько ты
платишь за квартиру? Какие на тебе трусы? Как думаешь, дождь будет, а если будет, что ты
предпримешь?
Он ухмыльнулся с несколько виноватым видом:
- Вечно я каждой бочке затычка. И чего мне. Просто я люблю поболтать.
Мы больше не проронили ни слова до самого моего дома.
- Я очень рад, что ты меня подвозишь, - говорю я. - Как считаешь, доллар в неделю
нормально?
- Да, конечно. Я тебя и задарма готов возить, Дилли. У меня больше ни одного друга на
заводе нет.
- Ну тогда до завтра, - говорю. - Всего!
Мама чистила картошку, и по тому, как двигались ее руки, я понял, что она готовится
прыгнуть первой, чтоб не дать мне заговорить.
- Я звонила этому Муну, - сообщила она, - и сказала, что, если он не хочет
неприятностей, лучше ему достать поскорее деньги. Сам понимаешь, женатый человек
шляется...
- Мун делает что может, мама, - говорю. - И больше, пожалуйста, не звони ему. Он
просто вне себя.
- Я тоже вне себя, - отвечает мама.
- Но так нельзя, мама. Он так вылетит с работы. Нам же хуже будет.
- Ты же сам говорил, что в нем так заинтересованы, что ни за что не уволят.
- Так-то оно так. Но если ему мешают работать и все время названивают...
- Если ему так мешают звонки, пусть принесет деньги.
Я налил себе выпить.
- Что попусту спорить.
- Вот именно.
- Мама, надо смотреть правде в глаза. Мун не может достать все двести пятьдесят. Я
думаю, он с трудом может набрать и половину. Нам тоже придется смириться с мыслью, что
Фрэнки займет часть.
Мама промыла картошку, налила воды и поставила кастрюлю на плиту. Из
морозильника она достала фарш и принялась за котлеты.
- Никуда не денешься, ма.
- Нет, Джимми.
- Да почему нет? Она всегда занимала, когда...
- А потому, - повернулась ко мне мама и посмотрела в глаза, - потому что она
занимает деньги, чтобы Мардж...
Стакан выпал у меня из рук.
- Вы что, спятили? Какого черта - да что мы - ах, чтоб вам...
- Она их уже послала, Джимми. А если Мардж здесь нежеланный гость, если ты не
можешь приютить собственную сестру, когда у тебя хорошая работа и...
Красные мамины руки с выступающими венами поднялись к глазам, и проклятья
застряли у меня в горле. Занавес снова поднялся, и я увидел, как эти же руки преображали
кусочки хлеба в рыбу и пароходы; как эти же руки вылавливали из своей тарелки еду, так
нужную ей самой, и прятали ее в кладовке, чтобы маленький мальчик мог посмеяться чуть
дольше. И я снова увидел маленькую девочку, улыбающуюся, терпеливо бросающую часами
мячик, сделанный из старого чулка.
- Она будет здесь желанной, мама. Все, что есть у меня, будет у нее.
Я по-другому не мог сказать. Да и что вообще тут можно сказать.
Глава 22
Да, ребятишки всегда замирали и перешептывались, когда я появлялся. И взрослые
прекращали разговоры, когда я входил в комнату. В общем, что тут особенного. Я не знал,
как играть. Я был робким и замкнутым, и в моем присутствии всем было не по себе. Впервые
что-то такое пришло мне в голову - когда у меня появилась мысль, что что-то или кто-то
действует против меня, - да, впервые это случилось, когда мне стукнуло пятнадцать и я уже
несколько недель работал коридорным.
В то утро я не пошел в школу. Я ждал на автобусной остановке, на которой мог
появиться папа, а когда он действительно появился, я схватил его и затащил в ресторан, в
один из кабинетов. Он уже тогда был крайне холоден со мной, но, видя, что я не пьян, а
просто взбудоражен, пошел за мной.
- Пап, - говорю я ему. - Ты знаешь такого человека по имени С.?
- Как же. Знавал довольно хорошо, - отвечает он. - Он, да я, да президент Гардинг
исколесили всю страну вместе на частном поезде Гардинга. Погоди... Гастон Минз был в
компании и еще Джейк Хеймон...
- Да черт с ними, - прерываю я его. - Что стало с С.?
- Никто не знает. Он был президентом небольшой страховой компании. После смерти
Гардинга он исчез с залогами на сумму полтора миллиона долларов. Ни его, ни их больше
никто никогда с тех пор не видел.
- Сколько, по-твоему, готова заплатить эта страховая или залоговая, или как там ее,
компания, чтобы вернуть эту сумму? Сколько, папа?
- Полагаю, десять процентов, как минимум. То есть сто пятьдесят тысяч.
- Он прикидывает так же, - говорю. - Наша доля семьдесят пять тысяч. Так он сказал
мне, папа.
Папа подозрительно посмотрел на меня:
- Кто сказал?
- С. Он здесь, в городе, папа. В отеле. Совсем плох. Сегодня ночью я приносил ему... я
приносил ему сигареты, а он все смотрел на меня и расспрашивал, а потом говорит - не
Диллон ли я и не твой ли я сын. Он сказал, что ты единственный человек на свете, которому
он доверяет. Он, папа, скажет нам, где он все спрятал. Все, что он хочет, - это половину
вознаграждения и обещание, что они не будут преследовать его, - и... и все будет в порядке,
а, папа? Ты это сделаешь, правда?
Я боялся, что он скажет "нет", потому что, хотя он и разорился, он ни на йоту не
изменился. Но он был юристом, и кому, как не ему, было знать, что такие вещи случаются на
каждом шагу. И что акционерам предпочтительнее вернуть часть денег, чем ничего. Словом,
он согласился быть посредником. А потом разгорячился не меньше, чем я. Он сказал, что
положит деньги на меня под свою опеку, ну, если я не буду против, он немного займет у
меня... Да нет, говорю я, я хочу, чтоб ты взял все. А он выпрямился с этаким горделивым
видом и смотрел довольным и уверенным. И я понял, что теперь все у нас пойдет хорошо - у
всех у нас. Что вовсе не поздно начать все сначала.
Я должен был стоять этим вечером на углу Восьмой и Хьюстон-стрит. Один. С.
подъедет в арендованной машине и возьмет меня. А оттуда мы поедем на
Тринити-Ривер-виадук в северной части города, где нас будет ждать папа. С. был тертый
калач, его на мякине не проведешь. Если бы мы попробовали его заложить, я оказывался
полностью замешан: проныра коридорный, надеющийся хапнуть где можно. Папе-то он
доверял, - но доверяй, да проверяй, - сынок в заложниках - это надежнее.
Я пошел домой. Маме я сказал, что очень устал и не пойду в школу, и попросил ее
разбудить меня в шесть вечера - я, дескать, хочу сходить в кино. Мы с папой решили, что
это подходящая сказка. Мама все равно бы ничего не поняла и испугалась бы, а Мардж
может сболтнуть лишнего. Так вот мама разбудила меня в девять, когда папа забеспокоился
и позвонил; она сказала, что я так хорошо спал, что она решила, что лучше мне выспаться,
чем идти в кино. Нечего и говорить, что С. мы больше не видели. Он смылся, даже не взяв
свои вещи.
Я поехал в Линкольн и записался в колледж искусств и наук - единственное место,
куда я логически, если не практически, только и мог сунуться. Затем я отправился в пару
редакций и попытался найти работу газетчика, но там надо мной только посмеялись. Да у
них, говорят, отбою нет от выпускников факультета журналистики, которые рады
поработать, чтоб поднабраться опыта! Я пошел в газетный профсоюз Западного побережья,
не зная, что у них только минимальный штат для работы с материалами, поставляемыми
крупными агентствами, и они тоже посмеялись надо мной. Но одна девушка в конторе
сжалилась (хотя была ли это жалость, даже не знаю). Один из крупнейших
сельскохозяйственных журналов страны в Линкольне. Почему бы мне не сунуться туда?
Конечно, я сунулся. Я отправился туда в своем коричневом куппенхаймеровском
костюме и лихо заломленном стетсоне, а на руке твидовое пальто за девяносто баксов.
Секретарша говорит: одну минутку, любой редактор с радостью с вами поговорит. Меня
проводили наверх и представили молодому человеку приблизительно моих лет, и он говорит:
ну да, вполне возможно, что они мне помогут. Он-де и сам учится в университете. Тут семь
редакторов. Сейчас он кого-нибудь вызовет... Он и в самом деле вызвал их, и они
действительно так вели себя, словно только меня и ждали! Они пожимали мне руку и
смотрели на меня так, будто готовы съесть, и все настойчиво приглашали "домой" пообедать
на следующий день, то бишь в воскресенье.
Откуда я тогда мог что-либо знать? Я решил, что они всем скопом снимают дом ради
экономии. Двое из них действительно заехали за мной на пижонском родстере и привезли в
этот "дом", а там гостей не меньше сотни. И тут до меня стало доходить, что я во что-то
впутался, но во что именно, я все еще не мог сообразить. Что-то стало брезжить только после
сытного обеда и пяти-шести стаканчиков неразбавленного виски, когда человек пятьдесят
парней, с которыми я мечтал - или думал, что мечтал, - познакомиться, стали пожимать мне
руку и хлопать по плечу. А потом в комнатушке наверху собралось человек десять, все
обступили меня и все спрашивают:
- Ну что, Диллон, мы тебе нравимся?
- Еще бы! Я ценю ваше искреннее отношение ко мне. Но...
- Что - но? Ты же не ради денег? Ты из тех, кто привык в жизни ко всему
первоклассному. А здесь тебе и стол и кров за здорово живешь.
- Но... но мне правда позарез нужна работа.
- Разве мы не говорили тебе, что поможем? Для того мы и здесь, чтоб помогать друг
другу.
- Но я уже записался на факультет искусства и науки.
- Подумаешь, можно записаться и перезаписаться. Это все выеденного яйца не стоит.
Но даже если б ты не встретил нас, тебе все равно разумнее было бы перейти в
сельскохозяйственный. Английский и журналистику ты можешь все равно изучать, зато
научишься еще кое-чему стоящему. Ты же сам видел, как тут обстоят дела. Ты же пытался
устроиться в газеты. Но единственное место, где... э... тебя поддержали, - это журнал
"Сельское хозяйство".
В конце концов я сдался. Заложил половину своего гардероба и получил наличные на
поручительство, и меня зачислили в сельскохозяйственный колледж. Ну и житье началось.
Не жизнь, а малина! Мои добрые братья научили меня, как чистить топку и мыть посуду, а
каждые шесть недель "комитет по стипендиям" заколачивал мне клепки в задницу в
отчаянной попытке заставить меня запомнить разницу между рожью и ячменем или
что-нибудь столь же идиотское. Я вспарывал кишки индеек, чтобы найти симптомы
почернения гребня. Я щупал куриные гузки и должен был угадать, сколько яиц они могут
снести, а им это вовсе не нравилось. Я настолько влез в чертовы проблемы сельского
хозяйства, что даже перестал чувствовать себя мошенником. Только как могли они дать мне
работу в сельскохозяйственном журнале с моей выдающейся тупостью к сельским делам?
Они дали мне работу в ночном ресторанчике. Другие я нашел сам. Если вас все это
заинтересует, это сельскохозяйственный колледж Небрасского университета. Поверьте мне
на слово.
Я тогда ходил с Лоис. Мы, как говорится, женихались. До ссор еще было далеко. Я был
влюблен в нее и вел себя как котенок. Когда мне было с ней не по себе или я вдруг хотел
взбрыкнуть, я знал, что это из-за денег, что я так обороняюсь. Конечно, если б я мог
предъявить ее родителям какие-нибудь подкожные запасы, если б смог убедить их, что по
окончании курса в состоянии обеспечить их дочь, родительское отношение ко мне в корне
бы изменилось. Они вовсе не были зловредными. Им, понятно, не хотелось, чтоб их дочь
потеряла голову из-за человека, неспособного взять на себя ответственность за ее судьбу, а
потому действующего, по их мнению, импульсивно, а не разумно. Я это понимал и, что греха
таить, знал, что они правы. И тут...
Я не хотел даже открывать письмо. Опять кто-нибудь пытается всучить мне носки или
облигации, а мне ничего не надо. И все же открыл, а это оказалась записка от Блэки
Мартина.
Мы с Блэки вместе работали коридорными. Он был довольно замкнутым парнишкой и
долго в отеле не продержался. Но ко мне он всегда относился хорошо, а после того, как
перебрался в Нью-Йорк, время от времени присылал открытку. Я не всегда отвечал.
Единственный раз ответил, уже когда был в Линкольне, это после моего вступления в
братство: я тогда писал всем, кого знал, на шикарной бумаге "дома". Он, вероятно, решил,
что я при деньгах. Он кое-что разнюхал, не говорил как, но разнюхал, и все тут. "Корд
моторс" вот-вот должен был взлететь. Я мог воспользоваться этим, вложив туда сколько
могу. То есть сорвать приличный куш. Он мне доверяет и готов взять в долю. Он знает, что
"я честный малый". Сначала я чуть со смеху не покатился, но тут же осекся. Что-то
подсказывало мне, что это не лажа. Блэки был не из тех, кто лажает, а я к тому же ему
нравился. Все сходилось. Он работал брокером, он вращался в определенных кругах, и я ему
нравился. А у меня было сто пятьдесят баксов в банке. Я отложил их на погашение
студенческой ссуды, которую получил, первый раз записавшись в колледж. Я уже и так
затянул с этим делом, и они на меня наседали. Я даже за день до этого выписал чек на всю
сумму и хотел отправить по почте, да только в лавке напротив "дома" не нашлось
трехцентовых марок. Вот я и не отправил. Хрена с два я на этих пташек, еще хоть цент
истрачу.
Так вот иду я в банк и подписываю чек на сто пятьдесят баксов. А парень, стоявший
позади, когда я получал бабки, идет за мной и останавливает меня у дверей. Такой высокий
костлявый малый с черепушкой, напоминающей силки на перепелов, с носом-пуговкой и
этакой ангельской улыбкой, а задница синих саржевых штанов ужасно мешковатая, будто он
там книги носит. Ума не приложу, откуда такие берутся, не говоря уж о том, как они вечно
оказываются во всяких советах да комитетах и умудряются всем заправлять. Вот заправляют,
и хоть сдохни.
- Ха-ха, Диллон, - начинает он свои хиханьки да хаханьки. - Голову даю на отсечение,
ты меня разыскиваешь.
- Оставь свой сарказм при себе, - говорю. - Я заплачу этот чертов долг.
- Только без ругани, Диллон. А то и у меня есть предел терпения. Выкладывай лучше
денежки. Ха-ха.
Я тоже:
- Ха-ха. Я тебе чек завтра вышлю. А это мне на оплату больничного счета.
А он:
- Тебе больше не потребуется больница, Диллон. Ха-ха.
И плакали мои денежки. Он вырвал их у меня из рук. Даже затрудняюсь сказать, что
больше меня тогда взбесило: что потерял деньги или что, как последний идиот, влип в такую
историю.
В конце недели я узнал, что акции "Корда" подскочили на двадцать восемь пунктов за
один день. На свои сто пятьдесят баксов при таком раскладе я бы поимел... только черта с
два. Когда Блэки Мартин снова прислал мне письмо, я написал на конверте: "Адресат
выбыл, адрес неизвестен" - и отправил обратно.
Я понимаю, что нельзя так мрачно смотреть на вещи, но иногда так припрет, что
по-другому нельзя. Нет, я вовсе не считаю, что кто-то мне должен помогать. Я без этого
всегда прекрасно обходился. Единственное, что я хочу, - это чтоб меня оставили в покое.
Вечно кто-то подвернется, кто лучше меня знает, что мне надо; и пытается, чтоб я сделал
что-то необходимое - с его точки зрения. И все же нельзя смотреть на это так, будто все это
кем-то подстроено нарочно. Что, попросту говоря, существует заговор против меня. Иногда
по-другому думать выше сил, но я понимаю, что так нельзя.
Нельзя!
Мун схватил трубку. Прежде чем он успел ответить, я сказал:
- Мун, я не могу ее угомонить.
- Ты ей не сказал, что я всюду искал и никак не могу раздобыть деньги?
- Конечно говорил.
- Какого черта она в таком случае звонит?
- Она старая женщина, Мун. И к тому же страшно зла и встревожена. Ты же сам
понимаешь.
- Но какой толк с того, что она звонит и звонит, Дилли? Мне от этого ничего не
остается, как бежать куда глаза глядят. А если меня вышвырнут отсюда с такой пометкой в
трудовой книжке, я нигде больше работу не найду. Хрен собачий, а не работу.
- Думаю, ей плевать на это, Мун.
Я понял, что сморозил глупость, прежде, чем закончил фразу. Не надо было этого
говорить. Хотя это правда. С точки зрения мамы, пусть все летит к чертям, ей от этого ни
холодно ни горячо. Пусть выкладывает что полагается, а не хочет добром, вылетит с работы,
вот они и квиты. Она пыталась и Фрэнки подбить звонить ему и даже пойти самой на завод.
Фрэнки, разумеется, наотрез отказалась.
- Я так и думал, - говорит Мун. - Но ты сам сказал, что не метишь на мое место.
- Думай что хочешь. Я тебе уже тысячу раз говорил.
- Но с какой стати тогда твоя мамаша названивает сюда?
- Все, Мун, хватит на эту тему.
- Но если...
- Я сказал, что больше говорить не желаю.
- Тебе не видать моего места как своих ушей. Даже если меня вышибут. Я уж об этом
позабочусь, поверь мне.
Я не стал отвечать. У меня на столе выросла гора сопроводиловок, еще оставалась уйма
старых инвентарных записей, которые надо было переносить из гроссб
...Закладка в соц.сетях
