Жанр: Драма
Сейчас и на земле
...е не могла подпустить к ним Джимми, потому что он, чего доброго, обматерит их или
наобещает с три короба, лишь бы они убрались. Это, я скажу тебе...
- Можешь не говорить, - подхватывает мама. - Я и сама знаю, как папа...
- Он меня так бесил, что порой я готова была убить его. Он получал мизерный аванс -
пятнадцать долларов в неделю, так что мы едва сводили концы с концами, а мог бы
заколачивать кучу денег. Макфадден просил его сделать сериал, а от Гангбустера звонили по
междугородному и слали телеграммы, Фоссет умолял его отправиться на губернаторский
съезд и сделать десять - двенадцать передовиц на тему превентивных мер против
преступности - на это вообще не надо было тратить время, и семьдесят пять долларов за
статейку в кармане...
- Я в конце концов подписал договор на книгу, - заметил я, - и поторопился.
- Черта с два поторопился, - взорвалась Роберта. - Ты хочешь сказать, тянул резину.
Ты так тянул, что едва ли мог что-либо написать. Свихнуться можно было. А воскресенья -
это вообще был конец света. Никуда нельзя пойти. Не успеешь встать с постели, начинают
собираться дружки Джимми - не мои, должна заметить! И так целый день пьют кофе, и
повсюду пепел от сигарет: хозяйничают, как у себя дома, только ты не знаешь, куда
приткнуться. Плюхаются в одежде на кровать, валяются на полу, ходят в туалет, так что на
весь дом слышно. Да, да, мама, представь себе, не закрывают дверь и орут оттуда на весь
дом. А если хотят поесть, идут на кухню и берут, что хотят. Был у него один приятель -
вечно в плисовых штанах, а в ванной не мылся, наверное, годами, это был тот еще
экземпляр. Один раз я припасла на воскресенье хороший ростбиф, так он нашел его и
притащил в гостиную с солонкой и перечницей. Можете представить картину: сидит себе на
полу, и сыплет на пол соль и перец, и ест мой ростбиф - так весь и сожрал, мама, на глазах у
всех, как будто так и надо. В жизни ничего подобного...
- Насколько я помню, - говорю я, - он за все, что брал платил. Это был лучший
художник на всем Юго-Западе. Перед тем как уехать в Вашингтон делать стенные росписи,
он отдал нам фонограф и полный набор пластинок Карла Сэндберга и...
- Только не напоминай мне, ради Бога, про эти пластинки - всплескивает руками
Роберта. - Мне от них дурно; ничего более идиотского я в жизни не знала. Приходилось
слушать их с утра до ночи. Когда Джимми ничего не лезло в голову, когда он устал или
психует, - а это с ним происходило все время, пока он работал над этой дурацкой книгой, -
он тут же ставит эти пластинки. И всю прочую мерзость - отсюда и эти "Свежесть росы" и
"Сэм Басс"...
- Да это же старинные английские народные песенки. Нравится тебе или не нравится...
- Старинные английские народные песенки, как же! Думаю, мерзость от немерзости я
уж как-нибудь могу отличить, а мне пришлось наслушаться всего.
- Ну, я от них потом отделался.
- Отделался! Еще бы...
- Я отделался и от друзей, и от книги.
- И после всего этого книга не была издана!
- Не была? Я даже не помню. Для тебя это было, конечно, разочарованием.
- А ты что хотел?
- Забавно, это совсем выскочило у меня из головы, - говорю. - Хотя что тут странного,
раз это меня совершенно не интересовало.
Рот у Роберты закрылся. И на лице проступило знакомое беспомощное и недоуменное
выражение.
- Ума не приложу, почему, что бы я ни сказала...
- Да нет, милая, все в порядке. Ты и так много наговорила.
- Джимми, - вступает Фрэнки, - брось. Я все-таки хочу знать...
- Я думаю, это и надо сделать, - говорит мама, теребя булавку, вколотую в платье.
- Что - брось? Я что-нибудь говорю?
Я знаю, что это не то, что она хотела сказать. У нее была долгая дискуссия со мной -
пусть я и не слушал, - и она (мы) достигли общего согласия. Я знал, но не хотел в этом
признаться. Это одна из маминых штучек, от которых я тихо балдею.
- Сделать что? - спрашиваю. - О чем ты, в конце концов?
- Как - о чем? О рассказе. Мы можем послать его в тот последний журнал, им так
нравятся твои вещи, и получим чек через месяц. Фрэнки тебе потом выплатит, конечно, но
тогда не придется брать в долг...
Я посмотрел на нее. Посмотрел на Фрэнки и Роберту. У Джо рот до ушей. Словом, судя
по всему, всем все ясно. Мама вытащила кролика из шляпы. Она, как всегда, нырнула в
дерьмо, и вынырнула с бриллиантом.
- Чтоб мне провалиться! - воскликнул я. - В бога душу мать со всеми святыми присно
и вовеки! Да будь я проклят со всеми потрохами и ангелами в придачу! Чтоб им всем пусто
было - и Христу, и всему сучьему воинству его; пусть поимеют меня по двое и по трое, и
ротами и эскадронами, и в хвост и в гриву, и на грузовиках, и на колясках, и на роликах, и на
великах, да чтоб им ни дна ни покрышки и чтоб мне не видеть света...
Хватаю бутылку из кухни и прикладываюсь.
- Не обращай на него внимания, мама, - говорит Роберта. - Он всегда так бесится.
- Нет, уж послушайте! - кричу. - Я не я, если...
- Джимми! Ты льешь на ковер!
- Да чтоб я написал еще хоть строчку! Да лучше буду клевать лошадиное дерьмо с
воробьями...
- Джимми, прекрати ругаться!
- Чтоб мне лакать помои со свиньями; чтоб мне торговать из-под полы французской
порнухой; чтоб мне мыть ванные...
- Джимми!
- Да я лучше усыновлю тройню Фрэнки, или сколько там у нее будет, и дам им такое
же глубокомысленное и отеческое воспитание, как своим собственным. Но никогда -
клянусь Богом, никогда в жизни - я больше не напишу ни строчки!
Я сел.
- Он действительно не хочет писать рассказ, - тупо говорит Фрэнки Роберте.
- О! - восклицает Роберта.
- А я, - вмешивается мама, - не понимаю, с какой стати.
Я чуть не поперхнулся виски, которое глотнул в этот момент.
- Мама, - взывает Фрэнки.
- Хоть режьте, не понимаю, - твердит свое мама. - Что и говорить, это не лучшее в
мире местечко для писания, но не всегда же под рукой то, что хочется. Посмотри на Джека
Лондона, Джимми! Вот он...
- Минутку, минутку, - взываю я. - У меня есть свидетельство. Прошу всех взглянуть
на свидетельство.
Мама смотрит на черно-белый фотостат и возвращает мне.
- Не понимаю, какое отношение к этому имеет твое свидетельство о рождении.
- Оно удостоверяет тот факт, что я не Джек Лондон. Оно со всей определенностью
доказывает, что я не Джек Лондон, а парень по имени Джеймс Диллон. Оно...
- Перестань сходить с ума, Джимми! - кричит Роберта. - Что ты паясничаешь?
- Нет, ты не Джек Лондон, - говорит мама, чуть быстрее теребя булавку. - Джек
Лондон не сдавался только потому, что не все складывалось так, как ему бы хотелось. Он
писал в рыбачьих шлюпках, и на лесоповале, и...
- А я писал в кабинках для мальчиков, подносящих клюшки для гольфа, в раздевалках
отеля и на нефтепроводе; я писал между заказами на яичницу-болтунью и сандвичами с
горячим бифштексом; я писал в гардеробе дансинга; я писал в машине, преследуя загнанных
лошадей и всякую живность; я писал замешивая тесто в пекарне. Я работал на пяти работах и
еще ходил в школу и писал. Я писал по рассказу в день в течение тридцати дней. Я писал...
- Думаю, всем пора спать, - говорит Роберта. - Пошли, ми...
- Я не пойду спать!
- Я никого не хотела обидеть, - говорит мама. - Я просто хотела сказать...
- Ты плохо читала своего Джека Лондона. Он начал выбиваться в люди, когда ему
было тридцать лет. А мне тридцать пять. Тридцать пять, можешь ты это понять? И я написал
в три раза больше Лондона. Я...
- Давай забудем все это, - говорит Фрэнки.
- Вот и забудь! Забудь пятнадцать миллионов слов для Писательского проекта. Забудем
полмиллиона для писательского фонда. Забудем старые номера пяти журнальных
издательств. Забудем сорок, пятьдесят, нет, семьдесят пять тысяч слов в неделю, неделю за
неделей, для отраслевых журналов. Забудем тридцать шесть часов радиосериалов. Ты
можешь себе представить, что это такое - тридцать шесть часов? Ты когда-нибудь пробовала
написать тридцать шесть часов разговора? Такого разговора, чтоб с огоньком, чтобы люди
хохотали до упаду или заливались слезами; чтоб им не пришло в голову переключить
программу. Пробовала? А?
- Ради Бога, Джимми...
- Конечно не пробовала. Тебе-то зачем? Что бы это тебе дало? Что это дало мне?
Хочешь, скажу? Ну так слушай. Хрена собачьего, вот что это мне давало. Просиженную
задницу и боли три раза в неделю. Стрижку в парикмахерских колледжах. Груды грязного
белья, которые ни одна прачечная не отстирает. Больные легкие, но не настолько, чтобы
свести меня в могилу. Сорок восемь часов каторги в неделю и дурдом по воскресеньям.
Виски, да, и сигареты, и женщину в постели, да. И двадцать пять тысяч напоминаний десять
миллионов раз на день, что все, что бы я ни сделал, не имеет никакого смысла. Да это дало
мне такую сверхценную и столь же бесценную информацию, что я не... - Я открыл глаза и
произнес: - Джек Лондон.
Я сидел на диване. Роберта обняла меня рукой. Фрэнки держала выпивку.
- Простите, - извиняюсь. - Я, кажется, ударился в излияния чувств.
- Я вовсе не хотела сказать, что ты не работал, - говорит мама. - Кому, как не мне,
знать, как много ты работал.
- Шла бы ты лучше спать, мама, - говорит Фрэнки. - Я тоже лягу сразу, как только...
- Да со мной все в порядке, - говорю я. - Итак, похоронив мертвых, займемся живыми.
Как ты сама, Фрэнки, думаешь, что нам лучше всего предпринять?
- А как ты думаешь насчет Муна?
- Даже не знаю. Он много тратит. У него может не быть.
- Я тоже так думаю.
- Ты можешь занять, если подопрет? Сотня баксов - неплохой куш для акул.
- Еще бы. Но я могла бы взять только часть. Вернее, часть здесь, часть там.
- Нет, ты этого не будешь делать, - запротестовала мама. - И больше говорить об этом
нечего.
В тот момент я не совсем уловил, почему мама так твердо была против. Фрэнки и
раньше иногда занимала у ростовщиков. А уж сейчас и сам Бог велел - случай был
экстренный.
- Почему нет, мама?
- Потому что есть кому платить - потому что надо заставить Муна раскошелиться.
- Ну а если он откажется?
- Куда ему деться?
- Ну ладно, поживем - увидим. Сегодня нам все равно не решить, - говорю. - Все
равно надо сначала выслушать врача.
Глава 20
Мы все отправились по постелям, а Джо приспичило сбегать в туалет, и Роберта молча
лежала, напряженно вслушиваясь и нервничая после того, как возбуждение прошло.
- Джимми, - проговорила она через некоторое время.
- Что?
- Ты спишь?
Мне очень хотелось сказать, что, разумеется, сплю, но я знал, что лучше не надо.
- Нет, милая. Еще не сплю.
- Знаешь, Джимми...
- Да?
- Ты правда так обо всем думаешь...
- Нет, милая. Ты знаешь, как это бывает. Попадется под горячую руку - и пошло...
- Но ты наговорил столько ужасного, Джимми.
Я погладил ее по заду. Рубашка у нее задралась, и под ней она была голая. Она
повернулась лицом ко мне:
- Ты правда так не думаешь?
- Да нет.
- И ты правда любишь меня?
- Это, пожалуй, единственное, в чем ты можешь быть уверена. Что бы я там ни нес и ни
делал, я всегда буду любить тебя.
И я не кривил душой. Так оно и есть. Я весь ушел в эти мысли и не заметил, как она
умудрилась подкатиться ко мне вплотную.
- По твоему поведению не скажешь, что ты любишь меня.
- Ну что ты, милая.
- Ты меня давно уже не целуешь и не ласкаешь.
- Прости.
Она склонилась надо мной и прижалась губами к моим губам, и бретельки рубашки
соскользнули, и одна из грудей оказалась у меня под мышкой.
- Спокойной ночи, Джимми.
- Спокойной ночи, милая.
А я все думал. Все терзался. У меня не осталось никаких чувств. Я размышлял о том,
почему не мог говорить с Фрэнки и почему она стала такой.
Маленькая девочка - не по годам рослая маленькая девочка с пшеничными волосами, в
тринадцать выглядевшая на все восемнадцать, с голубыми невинными глазами десятилетней.
Вот мы шагаем по Коммерс-стрит - маленькая девочка и я...
- Кто эта женщина, что говорила с тобой, Джимми?
- Никто.
- Ты знаешь уйму женщин, правда, Джимми? Всякий раз, когда мы идем по улице...
- Выбрось из головы.
- Одна девушка из кафе хочет прийти к нам и жить у нас. Я сказала ей, что она не
может спать с тобой, потому что дедушка...
- Нечего разговаривать со всеми бродяжками.
- Один мужчина вчера предложил мне целый доллар и сказал, что даст еще один
вечером. Можно положить его в мой банк?
- Почему же нет?
- Он сказал, что, если я встречу его после работы, он даст мне еще пять долларов. Он
сказал...
- Дай посмотреть мне на этого сукина сына. Я покажу ему!
- Но он хороший человек, Джимми! Он сказал, что знает тебя и что все будет...
- Ты только покажи.
И большая девочка, живущая со своими родственниками, разносящая подписные
журналы по домам, продававшая рождественские открытки и все чаще пропускавшая
школьные занятия. Большая девочка, которой ничего не стоило зайти в гараж или в
парикмахерскую и взять, сколько дадут. Девочка, читавшая издания "Харперс" и
"Нью-Йоркер", владевшая хорошим английским и знавшая наизусть уйму остроумных
выражений, потому что ими можно было блеснуть.
И женщина. Крупная, броско одевающаяся женщина с вытравленными перекисью
волосами и слишком ярко намазанными губами, сидящая за кассовым аппаратом в кафе,
парикмахерской и табачной лавке:
- Приветик, Джек. Что ты там такое прячешь в джинсах, не считая носков?
- А, Фрэнки, душка, а то не знаешь - это смерть твоя.
- Минутку... Добрый день, мистер Пендергаст. Все в порядке?
- Более чем. А это тебе.
- О, спасибо... Так о чем бишь ты, Джек?
Женщина, которая знает, что кругом беспробудная лажа, и любым способом пытается
вырваться из нее. Женщина, которая готова выйти замуж за первого встречного. Женщина,
которая не способна на глубокие чувства и возвышенные взгляды.
Я сел на край кровати. Роберта приподняла голову от подушки:
- Ты куда?
- В ванную.
- Ты надолго?
- А тебе тоже надо?
- Да нет, просто спрашиваю.
Я взял сигареты из кармана брюк и пошел в ванную комнату. Стоя перед зеркалом, я
пускал струйки дыма в собственное отражение, принимая различные позы - злодейскую,
геройскую, торжественную. Так, без всякой цели. Ради забавы. Потом сел на табурет и
задумался, и в голову пришла где-то прочитанная сумасшедшая история. Сумасшедшая - не
совсем то слово. Этот рассказ написал Роберт Хенлейн; по части сделанности один из
лучших рассказов, которые мне приходилось читать. Суть его такая.
Клиент частной психушки беседует с психиатром. Психиатр задает ему всяческие
вопросы, пытаясь докопаться до истоков мании преследования, от которой мучается
пациент. Бедняга убежден, что весь мир в заговоре против него и все стараются заставить его
делать то, что он не хочет. В этом сговоре замешаны буквально все, и так было всегда. Когда
он был мальчишкой (рассказывает он), другие дети прекращали свои игры, стоило ему
появиться, и начинали перешептываться и бросать на него подозрительные взгляды. Когда
он входил в комнату, где разговаривали взрослые, те сразу же замолкали и молчали, пока он
не уходил... Психиатр смеется:
- Ну, в этом нет ничего особенного.
- Но это еще не все, - отвечает псих. - Когда я поступил в колледж, они не давали мне
изучать то, что мне хотелось. Они заставляли меня учить то, что...
- Но вам же надо было подготовиться к будущей трудовой деятельности, - возражает
врач. - Возможно, они лучше представляли себе, что вам пригодится в дальнейшей жизни.
- Черта с два, - отвечает несчастный. - Когда я окончил колледж, я устроился на
работу, в ней не было ни малейшего смысла, но они заставили меня работать против моей
воли.
- Они? Но кто же эти они?
- Как - кто? Моя жена и мой начальник, да и все другие. Может, и вы в том числе.
- Ах вон оно что, - кивает психиатр. - А почему вы думаете, что работа не имела ни
малейшего смысла?
- А что тут такого. Не имела, и все тут. Я спал всю ночь, так чтобы отдохнуть и утром
идти на работу, я вставал, завтракал, чтобы набраться сил до полудня, в полдень обедал, чтоб
оставались силы до конца рабочего дня, вечером приходил домой, ел и спал, чтобы утром
пойти на работу и чтобы заработанных денег хватало на восстановление сил и отдых, чтобы
работать, чтобы набираться сил и отдохнуть, чтобы...
Психиатр машет руками:
- Но это можно сказать о любой работе.
- Да нет же, - возражает пациент. - Вовсе нет. Есть работы, в которых есть смысл. Я
бы сразу узнал, если б нашел такую. Но они всеми силами препятствуют. Они возводят на
моем пути всевозможные преграды. Делают все, чтобы я не видел реальности. Заставляют
меня делать то, что я не хочу.
Психиатр грустно качает головой, встает и выходит.
И тут заключительная сцена.
Демоны в полном сборе - да, демоны - это жена несчастного, его начальник, учителя
колледжа и целый сонм прочих демонов. Заговор действительно существует.
- Он снова за свое, - говорит жена. - Боюсь, он опять хочет сбежать. Что нам делать?
- Пусть бежит, - говорит психиатр. - Мы его все равно вернем. Мы всегда их
возвращаем.
Я, наверное, не очень хорошо пересказал. Но если бы вы сами прочитали, это запало бы
вам в душу. Что-то в этом есть...
- Джимми.
Я аж до потолка подпрыгнул. Роберта в дверях. Груди совсем обнажены, рубашка
задралась. Она почти всегда спит в таком виде, когда тепло, и рубашка сбивается на поясе.
Груди у нее такие полные, что рубашка ее явно раздражает она так и спит раскинув ноги до
предела. Я ее спрашивал, почему она в таком случае не спит без рубашки, раз все равно она
ничего не закрывает, а она отвечает, что так ей там холодно, и, как знать, наверное, так оно и
есть. Впрочем, у меня на сей счет есть своя теория: просто она знает цену недосказанности.
- Ты когда-нибудь ляжешь спать?
- Уже иду.
- Ну так иди.
Она возвращается в спальню, а я еще задерживаюсь, размышляя о сумасшедшей
истории, которая отнюдь не такая уж сумасшедшая. А потом она снова окликает меня, и я
возвращаюсь в постель, но нахожусь как бы в полусне.
Я ложусь, и...
И нисходит на меня Ярость; рыдающая, безумная и неистовая, дрожащая от жара; ангел
Ярости с бедрами цвета слоновой кости берет верх надо мной, и никогда ему не переделать
себя. Монстр Франкенштейн с шелковистыми ресницами, и белозубой улыбкой, и с грудями,
раскинувшимися врозь от полноты своей.
- Тебе хорошо! Тебе всегда хорошо! Слышишь? Тебе хорошо! Что мне делать, если...
Нет... не сейчас... Не... отвечай... сейчас...
Боюсь, что до этого я не представлял по-настоящему, насколько все безнадежно.
Я езжу с Гроссом. Отказаться я не мог. Он знал, что меня никто не подвозит, и
предложил подбрасывать меня на работу и обратно задаром (на что я, конечно, не мог не
согласиться). А ездить с кем-то мне надо было. Ходить пешком выше моих сил. Я теперь
беру на работу кварту кофе вместо пинты и, зная, что все у нас счастливы застукать меня
спящим, стараюсь не отключаться. Но топать на работу и обратно пешком - это выше моих
сил. Я, конечно, понимаю, что Гросс предложил меня подбрасывать не за красивые глаза. Я
вот-вот закончу свою новую систему, хотя пока что мне так и не удалось разрешить ту
проблему, о которой я говорил, и он знает, что Болдуин очень мной доволен. И он, полагаю,
рассчитывает проехаться за мой счет. Однако то, что я снюхался с Гроссом, не помогает мне
в отношениях с Муном, я имею в виду наши личные отношения. Я-то думаю, Мун как может
пытается помочь Фрэнки. Когда я впервые заговорил с ним об этом, он воспринял это
нормально. Он стоял и постукивал линейкой по моему столу, рассеянно глядя в сторону
сборочной линии. Наконец произнес:
- Ты уверен, что это моя ошибка, Дилли?
- Да, - отвечаю. И больше ни слова. Когда живешь так, как мы, когда такие вещи,
вообще-то говоря, случаются, надо быть готовым и к таким вопросам.
- Ну что ж, так - значит, так. Сколько, ты полагаешь, надо будет?
- Долларов сто.
Он кивнул:
- Ты думаешь, этого достаточно? Когда моей жене пришлось...
- Не уверен, конечно, но думаю, должно хватить.
- Сотню я, пожалуй, смогу раздобыть.
- Да уж надо бы постараться, - набрался я храбрости вставить.
Он снова кивнул:
- На первый взгляд вроде чего проще, Дилли, так ведь? Я заколачиваю больше
семидесяти пяти баксов в неделю. Но я выплачиваю за машину, и мы купили полный дом
мебели, а еще приходится посылать деньги семье брата. Так что, кажись, чего проще, а вот
попробуй выложи сотню в один присест - и слабо.
- Что ж делать, Мун, надо.
- Я же сказал, что попробую выкрутиться, значит, попробую.
Ну вот, это было дня через два после того, как я стал ездить с Гроссом, и, как только
Мун узнал об этом, он вызвал меня в коридор и спрашивает:
- Ты Гроссу сказал?
- Ты что, Мун? - отвечаю. - С какой стати?
Он молчал с минуту, а когда заговорил, не ответил на мой вопрос.
- Ты что, Дилли, метишь на мое место?
- Чего, чего? - Я даже рассмеялся.
- Так да или нет?
Он был серьезен. Я поверить не мог, но это так.
- Да ты что, Мун, - говорю. - Разумеется, нет. За каким чертом мне нужна твоя работа?
- Ты зарабатываешь семьдесят пять центов в час. Я в два раза больше.
- Но мне не нравится эта работа, Мун.
- Но полтора доллара в час тебе нравятся?
- Но вкалывать из-за них здесь постоянно - увольте. Я писатель, Мун, по крайней мере,
был им. Если бы я занял твое место, это значило бы, что я никогда отсюда не выберусь. Я бы
не смог писать больше. Моему писательству пришел бы конец.
- А сколько ты выколачивал до того, как пришел сюда, - ну стипендия, что ты
рассказывал?
- Две тысячи сто в год.
- Но на моем месте ты бы получал раза в два больше.
- Так-то оно так, Мун, - говорю. - Но...
- Что - но? - спрашивает он, мрачно глядя на меня.
- Да я ж тебе, черт побери, сказал...
- Не ори. Хочешь, чтоб все слышали, что ли?
- Все, Мун, хватит с этим. Я все сказал, а ты думай что хочешь.
Через несколько дней он снова начал ходить вокруг этого:
- Если ты не хочешь занять мое место, какого дьявола ты так надрываешься? Зачем
изучаешь синьки и бьешься над новой системой...
- А ты в хотел, чтоб я ничего не делал? - спрашиваю. - Сидел бы как дурак, а вокруг
хоть трава не расти? Если ты так хочешь, скажи. Мне и так уже осточертело выкладываться
из-за полудурков, которые палец о палец не хотят ударить, не то чтобы помочь.
- Да я просто спрашиваю, Дилли.
- А я тебе уже сказал. Думай что хочешь и поступай как хочешь.
Одно я знаю твердо: он не решится уволить меня. Вот устроить мне счастливую жизнь
здесь, чтоб я сам смотался, - это дело другое, хотя я и в этом не уверен. Мы навели справки,
наше дельце обойдется нам, как минимум, в двести пятьдесят долларов. А Мун, понятно,
рассчитывает, что добрую часть я возьму на себя. Если же я потеряю работу...
Я уже видел тут одного из тех, что "затоптали в очереди", - нового человека в нашем
отделе. Это целая история. Парень с отличием окончил школу. Может, в этом-то и корень
зла. Наверное, он уж очень хотел показать свои знания, а здесь это дело гиблое. Знания здесь
как бы нечто само собой разумеющееся. Их незачем выставлять напоказ. Ими пользуются.
Бедняга и трех дней у нас не пробыл, как я понял, что все на него взъелись и что ему здесь
долго не удержаться.
Скажем, Мун посылает его мести пол. Дометает он до отдела поставок, Баскен просит
его разложить по стеллажам прибывшие детали. Парнишка раскладывает с час, как
появляется Мун.
- Я, кажется, велел тебе пол подмести.
- Да, но мистер Баскен попросил меня...
- Давай побыстрей.
Теперь была очередь Баскена.
- Ладно. Делай свое. Больше я тебя не попрошу.
- Но почему? В чем дело, мистер Баскен?
- Давай, давай. Откуда мне было знать, что ты так огорчишь Муна только из-за того,
что я попросил твоей помощи.
Само собой, парень в полной растерянности. Чего-чего, а досаждать он никому не
хотел. Он уверяет, что останется после работы и все сделает, а сейчас дометет пол. Но только
он берется за метлу, на него наваливаются Мэрфи и Гросс: им тоже нужна его помощь. Если
он замешкается:
- Эй, Мун! Что здесь у нас творится? Мне что, и помочь некому?
- Как - некому? А ну-ка, помоги ему, малыш. Ты что боишься ручки запачкать?
А если парнишка не мешкая бросается помогать:
- Да когда же ты, наконец, дометешь пол?
- Но, мистер Мэр... Сию минуту, сэр.
До вечера пол, конечно, так и не выметен. Через три недели испытательного срока
Доллинг приносит бумагу об увольнении. В ней написано:
Общее отношение?...... Недоброжелательное
Помогает другим?........ Неохотно
Компетенция?.............. Редко доводит задания до конца
Примечания ................. Полностью неудовлетворительно
А главное, все так и есть. Хотя более сообразительный, исполнительный и уживчивый
парень никогда не переступал порога завода. На сборочных линиях "затоптать в очереди" и
того легче. Детали для различных позиций меняются бесконечно. Хронометрист может
узнать, что деталь, предназначенная для позиции 1, на самом деле идет на позиции 3.
Поэтому, когда эта деталь прибывает, ее можно доставлять "в цех" или "на двор", потому
что самолеты уже на таком-то этапе сборки и их невозможно вернуть, скажем, на позицию 2,
где деталь и должна была бы использоваться в процессе сборки.
В таких обстоятельствах из хорошего специалиста легко сделать профана (хотя сейчас
это делают крайне редко в связи с нехваткой квалифицированных рабочих). И когда ею
вызывают на ковер, ему нечем оправдываться. Опять произошло резкое изменение в
распределении деталей по назначению. И он тут совершенно ни при чем и отдувается не за
свои грехи.
Мне всегда жалко хронометристов. Вот уж кто пребывает в аду, так это они. Ходят из
отдела в отдел, из цеха в цех, хронометрируют различные операции. А кому нравится, когда
его хронометрируют? Вот каждый и устраивает ему хорошую жизнь как только может.
Рабочий может вообще наотрез отказаться.
- Отвали от меня. Ты мне сейчас мешаешь.
И взятки гладки. Хронометристу нечем крыть, а жаловаться начальнику цеха -
последнее дело. Да, он обязан хронометрировать рабочие операции, но никто его по головке
не погладит, если из-за него рабочий бросит инструмент и уйдет из цех
...Закладка в соц.сетях
