Жанр: Драма
Сейчас и на земле
...чают, пишут свое и оба отсылают
кому-нибудь из клана. Их письмо начинается ровно с пятой строчки сверху на одной стороне
листа и заканчивается ровно на пять строчек до низу на второй. И само собой - там ни слова
о папе. Это ведь было бы неделикатно, как же. А к тому моменту, когда наше письмо
доходит до тысяча шестьсот восемнадцатого Диллона, от него остаются одни клочки. Что
дальше? У третьей дочурки тети Эдны Сабеты вырезали аденоиды, а старый дядюшка
Джунипер получил "Заметки" Эмерсона.
Так оно и есть на самом деле. Я уверен, что это Диллоны изобрели систему
копирования и рассылки писем.
- Давай выпьем, а там видно будет.
- Только по маленькой, - говорит Фрэнки. - Как тебе новая работа?
- Лучше некуда.
- Хорошая компания?
- Самая что ни на есть.
- Сплошной восторг. Нельзя ли поподробнее?
- Нашего брата там шесть человек, включая и старшого - или заведующего, так его
называют. Склад состоит из двух отделов - один для поставляемых запасных частей, то есть
тех, что производятся не на территории завода, и другой для производимых на месте, но все
мы под одной крышей. Двое парней из отдела поставок запчастей - это Баскен и Вейл.
Баскен очень подвижный и нервный. Вейл тип загадочный, но оба в каком-то смысле одного
поля ягоды.
- О-о, - протянула Фрэнки.
- Весь день-я ползал на руках и коленках и, само собой, потел как черт знает кто.
Время от времени эти два шута гороховых из ПЗЧ - у них в отделе есть такая трафаретная
машинка - припечатывали мне на задницу маленькие цветные таблички. Они у меня, должно
быть, так и болтались часами. На них значилось: "Сырая штукатурка. Ни шагу".
Фрэнки хохотала так, что у нее чуть платье по швам не полопалось.
- Ну, Джимми, здорово!
- Здорово? Ну дальше. Есть еще Мун, наш завотделом. Он явился перед самым концом
работы и сказал мне пару ласковых слов. Сказал, чтобы я не огорчался, если мне нечего
будет делать; компания так или иначе готова терять деньги первый месяц на новичка.
Фрэнки хлопает себя по коленям.
- И тебе платят пятьдесят центов в час?
- Прямо потеха, - говорю. - Так вот, за головастика у нас Гросс, счетовод. Он
выпускник Луизианского университета и бывший игрок "Всеамериканской". Я спросил его,
знает ли он Лайла Саксона.
- А он?
- Спрашивает, в каком году Лайл играл за команду.
- Стало быть, он попадает в твою книгу. - На этот раз Фрэнки не смеялась.
- Последнего члена нашего секстета зовут Мэрфи. У него был сегодня отгул, так что я
его не удосужился лицезреть.
Фрэнки подцепила свои туфли и поднялась.
- Судя по твоим впечатлениям, ты там долго не продержишься, Джимми. А ты уверен,
что еще можешь писать?
- Нет.
- Что ж ты собираешься делать?
- Надраться.
- Спокойной ночи.
- Спокойной ночи...
Я раздумывал насчет папы. Что нам с ним делать? Раздумывал насчет Роберты, мамы,
подрастающих детишек. Подрастающих среди этого бардака, ненависти и - чего
обманываться - дурдома. От размышлений живот сводило, кишки подступили к легким, в
глазах почернело. Я пропустил виски с прицепом вина.
Я думал о тех временах, когда мне удавалось загонять рассказы на тысячу баксов в
месяц. Вспоминал о том дне, когда стал директором Писательского проекта. Вспоминал о
стипендии, которую получил от фонда, - одну из двух на всю страну. Вспоминал о письмах
от десятка разных издателей... "Лучшее, что нам приходилось читать". "Забойный материал,
Диллон, так держать". "Платим вам по высшей ставке..." Ну и что, говорил я себе. Ты был
счастлив? Ты когда-нибудь знал, что такое покой? И отвечал: дудки, какой, к чертям
собачьим, покой; ты всегда был в аду. А сейчас только провалился еще глубже. И будешь
проваливаться, потому что ты сын своего отца. Ты и есть твой отец, только без его закалки.
Тебя упекут в то же место через годик-другой. Или не помнишь, как это было с отцом? Все
как с тобой. Точь-в-точь. Раздражительный. Взбалмошный. Занудный. А потом - да что
говорить. Сам знаешь. Ха-ха. Еще бы тебе не знать.
Интересно, они очень злобно обращаются с тобой в этих местах? А когда впадаешь в
ярость, надевают смирительную рубашку?
Ха-ха-ха. Тебе дадут ложку, чем есть, крошка. И деревянную миску. И побреют наголо,
чтоб шампунь сэкономить. А через месяц дадут варежки в постельку... Ах, они тебя не
заполучат? Папу-то они заполучили, а? Не они. Это ты. Ты, и мама, и Фрэнки - вы его сдали.
И помнишь, как все просто было? Пошли, папа, выпьем бутылочку пивка и прокатимся
маленько. Папа не подозревал. Ему и в голову не могло прийти, что его собственная семья с
ним так поступит. Ах, тебе пришлось! Ну как же, конечно. И им придется. А ты и не
узнаешь, а узнаешь - поздно будет, как с папой. Помнишь его недоуменный взгляд, когда ты
эдак бочком вышел через дверь? Помнишь, как он колотился об стену? Колотился, а потом
его загнали в палату? Царапался? Помнишь его нечеловеческий крик, который преследовал
тебя до самой двери. Дрожащий прерывающийся вопль: "Фрэнки, Джимми, мамочка, где вы?
Мамочка, Фрэнки, Джимми, вы вернетесь?" А потом он заплакал - так еще плачет только
Джо. Да еще Мак и Шеннон.
И ты.
- Мамочка, я боюсь. Мамочка, за... забери меня отсюда. За... забери... меня... от... сюда!
Мамочка... Фрэнки... Джимми. ДЖИММИ! Забери... меня... от...
Я вскрикнул и зарыдал, голова моя дернулась вверх и шлепнулась в вязкую кашицу
дурноты.
- Иду, папа! Я тебя не оставлю! Иду!
Мама трясла меня за плечо, будильник на камине показывал полшестого. Бутылка
виски была пуста. Из-под вина тоже.
- Джимми, - говорит мать, - Джимми. Ума не приложу, что с тобой будет.
Я вскочил на ноги.
- Я сам знаю, - говорю. - Как насчет кофейку?
Глава 4
Я ничего не взял из дома на обед и протряс кофе, не пройдя и квартала. Меня разбирал
кашель, я давился и блевал, потом схватило живот и надо было позарез добраться до
уборной, но я боялся опоздать, поэтому шел не останавливаясь. Вниз по холму еще куда ни
шло. Словно спокойно стоишь и перебираешь ногами, а тротуар сам движется под тобой. Но
когда я добрался до бульвара Пасифик, стало совсем скверно. Там, на Пасифике,
шестирядное шоссе, битком набитое рабочими авиазавода. И все торопятся на работу.
Большинство на каких-то рыдванах, совсем не таких, как на Западном побережье, где
машины повыше, но на тормоза трудно рассчитывать. И каждый гнал, бампер к бамперу,
чтобы первым прикатить к заводу. Время было еще мало, но надо выезжать как можно
раньше, иначе поставить машину будет некуда.
Перейти шоссе при такой давке было нелегко, даже будь я в норме, а уж сейчас... Не то
чтобы я совсем ослабел и устал, хоть ложись и помирай. Вино сыграло со мной дурную
шутку. У меня будто все раскоординировалось, и я не мог управлять ни ногами, ни руками. Я
ступил было на дорогу, но реакция у меня оказалась столь замедленной, что я пропустил
момент, когда можно было переходить. Несколько раз я не успевал остановиться, начав
двигаться, и влезал в самую гущу, так что коленями стукался то о крыло, то о шину.
Правильно определить дистанцию я был не в силах. Машина, которая мне казалась на
расстоянии квартала, вдруг утыкалась в меня бампером, и водитель орал благим матом. Не
могу сказать, как удалось мне перейти. Помню только, что упал, ободрал колени и покатился
под дикий рев клаксонов. Наконец-то я очутился на той стороне. Было без четверти семь, а
впереди еще миля. Я рысцой дунул по грязной дороге, огибающей залив. Мимо катил
спокойный поток машин, они двигались чуть не с той же скоростью, что и я, и совсем
впритык ко мне, задевая одежду. Но ни одна не подумала остановиться. Водители
безразлично окидывали меня взглядом и отворачивались. А я дул что было мочи, весь
красный, взвинченный до предела, язык на плечо, - трусил, что твоя гончая со всей
заходящейся лаем сворой. Меня так и подмывало харкнуть им в стекло или швырнуть
пригоршню камней. Но больше всего мне хотелось быть как можно подальше от этого места,
где тихо, спокойно и ни одной живой души. Я, конечно, и сам знал, почему не буду
голосовать, чтоб кто-нибудь подвез меня. В этой давке ни одна машина не смогла бы
притормозить. Машины сзади потащили бы ее вперед со всеми тормозами и выключенным
мотором. Да и все практически были с пассажирами; а на подножку взять никто не рискнет,
потому как это строго запрещено. Но я все равно ненавидел их лютой ненавистью. Почти так
же как себя. Я был на заводе в тот момент, когда завыл гудок: ровно без пяти. На самом деле
с гудком полагалось быть внутри, у своего цеха; только у проходной помимо меня толпились
еще сотни работяг. Я врубился в очередь перед воротами с временем начала моей смены.
Немного ослабел, но чувствовал себя лучше. Вместе с потом вышла часть похмелья.
Слышалось звяканье металла и шуршание бумаги: это охранники проверяли сумки с едой на
обед. У одного, явно новичка, еда была завернута в газету. Очередь напирала, пока охранник
развязывал веревочку и разворачивал ее. Когда моя очередь дошла до охранника, он
проверил мой значок и пропуск. Затем, держа мой пропуск в руке, снял мой значок с куртки
и махнул головой в сторону других очередей:
- Вон туда. К шефу.
Зачем, я не спрашивал - и сам знал. У меня даже была мысль дать деру. Потом
сообразил, что, как бы там ни было, если я им нужен, они меня из-под земли достанут. Так
вот стою я у конторки, жду, когда шеф в военной фуражке и в портупее не соизволит
взглянуть на меня. Лицо у него пухлое, холодное; глазки злобные.
- Номер?
- Чего?
- Номер, номер - время начала смены?
Сует руку в ящик и достает другой значок и другую карточку в плексигласе. На ней
моя физиономия, что снимали вчера, мое имя, возраст и подробное описание внешности.
- Вот ваш постоянный значок и номер. Приколите сразу. А это ваша личная карточка.
Не терять, никому не передавать, не оставлять. Они должны быть при вас на проходной и на
внутренней территории. Забудете дома - с вас пятьдесят центов на посылку нарочного.
Потеряете - доллар. Ясно? Удачи.
Отваливаю и пробираюсь через забитый людьми двор к проходной... Чувство
облегчения? Не то слово, но об этом позже.
Ворота на склад, как всегда, заперты. Вижу Муна, Баскена и Вейла в отделе поставок;
они болтают, но меня явно не видят. Гросс, счетовод, на своем табурете весь поглощен
ногтями. Иду к окну.
- Как насчет войти? - спрашиваю.
Он посмотрел на меня, такой симпатичный малый с правильным черепом, глаза карие,
волосы темные, но сколочен как-то на скорую руку и оттого кажется неуклюжим. Одет с
иголочки: замшевая куртка и коричневые габардиновые брюки.
- Лезь в окно, - предлагает без всякой подначки.
- А как насчет запретительного знака?
- Не бери в голову. Я все время лазаю.
Я пролезаю в тот самый момент, когда раздается гудок, и, вставая на ноги, носом к
носу сталкиваюсь с Муном.
- На твоем месте я бы больше этого не делал, - говорит он. - Это запрещено.
Я смотрю на Гросса. Тот сидит к нам спиной и раскрывает пишущую машинку.
- Понятно, - говорю. - Что мне сегодня делать?
- Сначала убери эти запчасти с пола.
- Что...
Но его уже и след простыл. Мун выше шести футов, очень темный и такой худой, что
кажется, он не ходит, а летает.
Невысокий приземистый молодой человек, смахивающий на мексиканца, двигался по
покрытой бумагой полу с кучей поступивших за ночь запчастей. Когда я подошел, он сгреб
детали в охапку и направился к стеллажам. Я тоже подхватил сколько мог деталей и
потащился за ним. Он сложил свой груз, быстро передвигаясь вдоль полок и отделений, и
уже готов был возвращаться назад, когда я его остановил.
- Эти куда? - спрашиваю.
Он глянул на детали, взял несколько штук и положил на полку.
- Другие не сюда, - сказал он и двинулся дальше.
Я за ним.
- А куда?
- Фланец бака в сварочный; ремни в предсборочный; компрессионные шпангоуты в
металлопрокатный.
- Как же они сюда попали?
- А черт их знает. Ремни наши, мы их отсылаем в конечную сборку. На остальных
неправильная сопроводиловка.
Мы вернулись, откуда пришли.
- Складывай их на пол, - говорит он. - Я позову посыльного. Таскай эти шпангоуты,
они наши.
Он показал мне их и показал стеллажи, куда класть. Я нагрузил ими ручную тележку,
отвез к стеллажам и начал разгружать. Дело шло медленно, и не только по причине
похмелья. Шпангоуты все время цеплялись за бумагу, проложенную между слоями, и
тащили ее за собой. Несмотря на размеры, они были очень легкие, и, стоило потянуть один,
вся груда грозилась рассыпаться.
К полудню я перетаскал не больше двух третей этих шпангоутов. Я так нервничал, что
совсем забыл о плохом состоянии и голоде. Я сходил в туалет, помылся. На дворе выкурил
пару сигарет. Потом вернулся и вновь принялся за работу. Было, кажется, около часу, когда
объявился смуглокожий. У него, видать, была пара свободных минут.
- Ну, как дела? - спрашивает. Не успел я ответить, как он кричит: - Послушай, ты,
надеюсь, не смешиваешь их в одну кучу? - и тычет пальцем на полки то в одну, то в другую
деталь. - Не видишь разве разницы? Одна с прорезью на одной стороне, другая на другой. А
на этих, видишь, дырки для клепки расположены по-разному. Первые делаются парные, а
вторые с равными промежутками.
"Какого ж дьявола ты мне раньше не сказал?" - подумал я, но промолчал.
- Остальные тоже вперемешку? - спрашиваю как-то вяло.
- Часть этих переложи на противоположный стеллаж. Это действительно
правосторонние шпангоуты, но по одному они используются в каждом левом крыле. То же
самое с левосторонними шпангоутами этого типа. В каждом крыле требуется один
левосторонний и один правосторонний шпангоут.
- Тут я, кажется, полный аут, - говорю. Так оно и есть.
- Ерунда, со временем все усечешь, - смеется он. - Надо немного пообвыкнуться.
- Как же теперь все это исправить?
- Как? - смотрит он через плечо. - Мне надо отнести заказ в хвостовой цех, да черт с
ними, я помогу тебе.
Всю работу он переделал за каких-нибудь тридцать минут. Только кончил, является
Мун.
- Мэрфи, получил, что надо, из хвостового? - спрашивает.
Я посмотрел на своего смуглого приятеля. Я могу, конечно, перепутать шпангоуты,
думаю, но мексиканца от ирландца отличу. Этот, во всяком случае, мексиканец.
- Это все из-за меня, - вступаю я, когда тот заторопился. - Я перепутал эти шпангоуты,
а Мэрфи помогал мне разобраться.
- Как это ты умудрился их перепутать? - недоумевает Мун. - А где же
сопроводительные?
Он повернулся и кивком приказал следовать за ним. У передней стойки он
остановился; остановился и я. Он нагнулся к полке под стойкой, достал из своей сумки с
едой яблоко. Откусив порядочный кусок, прожевал его, проглотил и направился к столу
Гросса.
- Гросс, - обратился к нему Мун - чавк, чавк, - у тебя сопроводительные к крыльям,
которые забросили сегодня?
- У меня, - отвечает Гросс. - Я принес их сюда - три или четыре, кажется.
- Дай взглянуть.
Сопроводительные документы представляли собой квадратные картонки, сплошь
покрытые типографским текстом.
- В них описан весь процесс сборки, - пояснил Мун. - Они сопровождают каждую
запчасть на протяжении всего процесса сборки, а когда они поступают сюда, мы ставим на
них свой знак учета и передаем Гроссу, а тот заносит их в свои гроссбухи... Эти шпангоуты,
что ты раскладывал, надо внести в гроссбух. Гросс это сделает.
- Я сам могу сделать это, - говорю, - это ведь моя ошибка.
- Гросс сделает. Он не очень перетруждается.
- Сделаю, - говорит Гросс.
Мун отправил в рот остаток яблока, подтащил деревянный ящик к забору и залез на
него. Футах в пятидесяти спиной к нам, прислонясь к столбу, стоял охранник. Мун
неторопливо огляделся, отвел руку за спину и, прицелившись, бросил огрызок. Тот попал
прямо в козырек, так что фуражка налезла охраннику на глаза, отскочил, взлетел высоко в
воздух и упал на кабину самолета. Мун, не улыбнувшись, сошел с ящика.
- А теперь, - говорит, - за работу. И вымети здесь все.
Гросс догнал меня, когда я протягивал карточку, и вместе со мной вышел из
проходной.
- Тебя кто-нибудь подбросит? - спросил он.
- Нет, - отвечаю.
- Не против прогуляться до моей машины?
Я поблагодарил его, и мы двинулись вместе, пробираясь сквозь сплошной двойной
поток машин, устремляющихся в сторону бульвара Пасифик.
- Как тебе этот парень, Мун? - спрашивает он. - Я такого чайника в жизни не видал.
Я рассмеялся:
- Он с причудами, это точно.
- Да он просто чокнутый, - говорит Гросс, - и мне плевать, если ему скажут, что я это
говорю. Он из меня все жилы вытянул, прежде чем я начал работать здесь.
Я постарался перевести разговор на другую тему:
- А ты здесь давно?
- На заводе-то? Четыре месяца. На этом складе три, а до этого в штамповочном цехе.
- Здесь больше нравится?
- Нравилось бы, если б этот Мун не был с такими заходами и не изводил бы меня все
время. Я к этому не привык. Он меня невзлюбил, потому что отдел кадров сунул меня сюда
без его ведома. Я сам пошел в отдел кадров и переговорил с завом, сказал, какое у меня
образование и что хотел бы попробовать соответствующую работенку. В общем, поговорили
по душам. Он оказался отличным парнем, страстный болельщик, а как узнал, что я из
"Всеамериканской", его это проняло. Через несколько дней они уволили счетовода со склада
- сам Мун согласен, что он никуда не годился, - и отдали мне это место. - Он остановился и
открыл старенький седан "шевроле". - А что ты думаешь о Мэрфи? - спрашивает он, уже
одной ногой на подножке.
- Что ты имеешь в виду?
Гросс фыркнул.
- Ты видывал, чтоб кто-нибудь больше походил на мексиканца?
- Вообще-то пожалуй.
- И он еще зовет себя Мэрфи! Не знаю, что они смотрят.
- А что такое?
- Как что? Ты же сам сказал, что он вылитый мексиканец.
- Да, - говорю, - ну и что?
- Да ничего, - говорит, влез в кабину, уселся и смотрит на меня с таким невинным
видом. - Да, совсем забыл тебе сказать. Это не моя машина; одного парня. Не знаю, когда он
выйдет, к тому же он, сдается мне, хотел кого-то подбросить. Так что лучше тебе потопать.
- Ладно, - говорю - и на том спасибо.
- Когда я буду на своей, - говорит он, отъезжая, - я тебя обязательно подброшу.
- Спасибо, - говорю не оборачиваясь.
Я знал, что он смеется, и это взбесило меня. Меня всегда бесит человеческая подлость,
даже если она направлена на меня самого. Меня выворачивает от этого.
Только вечером я задумался над тем, что сказал и как это будет передано Мэрфи. А уж
в том, что это будет передано, я не сомневался. Так водится: что бы я ни сказал или ни
сделал, последствия всегда гнусные. Конечно, можно было бы самому подойти к Мэрфи и
сказать, что Гросс вытянул у меня эти слова, но что, если Гросс не собирается доносить об
этом Мэрфи? Будет только еще хуже. Мэрфи сунется к Гроссу с моей историей, и меня же
позовут в свидетели. Если Гросс признается, я окажусь сплетником, а если скажет, что я вру,
что тогда? Не то чтобы я боялся Гросса. Я за свою жизнь столько раз попадал в переплеты и
знаю, что физическая боль - это цветочки. Единственное, чего я боялся, - это что он начнет
доставать меня, а я не знаю, смогу ли я долго терпеть. Надо держать себя в руках и не
расслабляться.
На следующее утро, только я перешел Пасифик и вышел на грязную дорогу, сзади
гудит машина. В Сан-Диего гудок редко услышишь, наверное, это запрещено. Оглядываюсь:
Мун на "бьюике" устаревшей модели. Открывает дверцу, и я запрыгиваю. Мы
подъехали к заводу, он поставил машину на свое место. Я поблагодарил его и собираюсь
вылезать.
- Подожди, Диллон - Дилли. Еще полседьмого.
Закуриваем мы, а он оглядывает меня одобрительно:
- Мы, похоже, одного роста, Дилли.
Да, говорю, похоже, а сам жду, что будет дальше. Мне Мун не показался таким уж
чайником, как говорил о нем Гросс. Просто он, судя по всему, говорит и делает что ему в
голову взбредет.
- Весом я, пожалуй, побольше, - говорю.
- Весу набрать я не могу, - говорит он, - не могу же я перестать спать со своей женой.
Я рассмеялся.
- Стоит мне подумать, что пора бы, она делает мне добрый сандвич с яичницей.
Прошлой ночью я ей говорил, что этого надолго хватит, - она мне наутро дает шесть
сандвичей с яйцами. Можно подумать, это она жила в Китае.
- А ты был в Китае?
- Полтора года на суше. Младшим офицером. Это была моя последняя служба во
флоте... Ты в канцелярской работе чего-нибудь смыслишь, Дилли?
- Немножко. Это не по моей части, но приходилось.
- Вся сложность в ведении записей в нашей конторе в том, - говорит он, - что надо
знать авиадетали. Умения вести учет и печатать на машинке еще недостаточно. Вот Гросс
четыре месяца до нас работал на другом заводе, так он разбирается в запчастях. Во всяком
случае, должен был бы.
- Я в этом профан, - говорю.
- Я тебе понемножку все покажу, - говорит Мун, - я был занят, а то в уже показал.
Напомни мне сегодня.
На завод я зашел в более хорошем настроении. Конечно, я не лыком шит и знаю, что за
здорово живешь никто тебе ничего не сделает; надо держать ухо востро.
Ребята из отдела поставок получили несколько бочонков болтов и шайб, а у нас
запчастей прибыло совсем мало, вот меня и направили к ним раскладывать их добро по
ларям, так что я стал невольным свидетелем юмора этих Баскена и Вейла. Все эти мелкие
запчасти в таком специальном покрытии: их окунают в ванну с синей краской, отчасти от
ржавчины, надо полагать, а отчасти - чтобы выявить трещины. Пленка, само собой, легко
сходит. Не проработал я и пяти минут, как руки у меня стали синие.
Так вот, подходит к стойке паренек из посыльных, что приходят за запчастями. На нем
белая рубашка. Вейл тут же надевает перчатки. Баскен обходит стеллажи и входит в ворота.
- Кого я вижу, - радушно напевает Вейл, протягивая правую руку и одновременно
натягивая перчатку, - дружище Джек! Куда это ты запропастился?
- Только без ваших шуточек, - говорит Джек, но руку протягивает. - Я в...
Вейл в мгновение ока снимает перчатку, хватает протянутую руку и энергично жмет ее.
- Как поживаешь, старина Джек? - спрашивает он, как следует втирая тому краску. -
Как там, дождь не собирается? Не думаешь...
- Ах ты, сукин сын! - орет Джек. - Да пусти ты, мать твою. Я же сказал, что был в...
Сзади вырастает Баскен и хлопает его по спине, отпечатывая две синие ладони, и
хихикает.
- Да что с тобой, Джек? - спрашивает он. - Хи-хи-хи. Испачкал свои ручки?
- А то нет! - орет Джек. - Этот чеканутый сукин сын... - И тут видит, что с его
рубашкой. - Ах ты, ублюдок! - не своим голосом ревет он. - Смотри, что сделал с моей
рубашкой. Чтоб тебе провалиться, если я...
Вейл хватает его и за левую руку и держит обе мертвой хваткой.
- Джек просто переутомился, - сообщает он Баскену. - Он перегрелся. Входи сюда,
Джек. Здесь на двадцать градусов холоднее.
Он откидывается и пятится назад, пытаясь втащить бедного Джека за стойку. Баскен
чуть не пляшет от ликования.
- Дай мне метлу, Дилли! - вопит он. - Мы проверим у старины Джека его - хи-хи-хи -
простату. Не угодно ли массажик, Джекки? Хи-хи!
Я дал ему обычную кухонную метелку, и он, держась на почтительном расстоянии,
чтобы не схлопотать удар ногой, медленно сунул поистершийся соломенный конец метлы
Джеку промеж ног. Джек изворачивался и зашелся от смеха и ярости. Баскен нежно
пощекотал ему яйца. Джек аж подлетел. Пока Баскен действовал своим орудием пыток, - а я
в жизни не видел, чтоб к делу подходили с таким рвением, - Вейл тянул жертву. Так что в
конце концов Джек стал перетекать через стойку. В самый разгар баталии появился Мун. Он
стоял и смотрел, не проявляя никаких эмоций. Вейл повернулся к нему и спрашивает:
- Что-то нужно?
- Сколько вы еще будете возиться?
- Через минутку мы его обслужим.
- Лучше поторапливайтесь. А то скоро сюда охранник придет.
Еще через минуту Джек совсем перевалился через стойку. Вид у него был еще тот. Он
еле стоял и ругался, впрочем довольно вяло.
- Вали-ка лучше отсюда, - бросил ему Мун. - Здесь находиться запрещено, только
служащие отдела.
- Черт побери! - взвизгнул Джек. - Вы что, не видели? Или вы думаете...
- Ладно, давай отсюда, - повторил Мун. - Мне приказано не пускать вашего брата
внутрь, и я это делаю.
Джек вышел за ворота, матерясь и пытаясь очистить испорченную рубашку.
- А ты, Дилли, иди со мной, - говорит Мун. - Отпечатай мне кое-что.
Я поплелся за ним к столу Гросса.
- Гросс, дай Дилли свой табурет, - говорит Мун. - Я хочу, чтоб он мне отпечатал
кое-что.
Гросс встал:
- Я сам могу.
- Иди помоги Мэрфи перетащить пропеллеры в смотровую.
Гросс побагровел:
- Я считал, что меня взяли сюда учетчиком.
- А кто сказал, что нет?
- Так какого ж... так с какой... ах, черт! - И он в сердцах ушел.
- Здесь документация имеющегося дефицита. Перепечатай, Дилли, - сунул мне две от
руки написанные странички Мун. - Первая документация дефицита на двадцать пять
самолетов, вторая на пятьдесят и так далее. По мере реорганизации и расширения
производства объем документации увеличивается.
- Значит, эта документация недостающих деталей, - говорю я, - перечень запчастей,
которые необходимы для сборки двадцати пяти самолетов?
- Все точно. Обычно дефицит определяется по учетным книгам, но, поскольку их нет, я
все составил сам. Смотри.
Вот первая графа - шпангоут переборки, номер Р-1198. Четыре на одну машину. Мы
выпустили сорок для завершающей сборки, и сорок три у нас в запасе. Значит, дефицит
семнадцать. Для двадцати пяти самолетов нужно сто деталей, восемьдесят три от ста -
семнадцать.
- Понял, - говорю.
- Отлично. Отдашь мне оригинал и четыре копии; посмотрим, как быстро ты
справишься.
Я вытер руки о штаны, вставил бумагу и копирку в машинку и принялся за работу.
Естественно, я немного нервничал, и дело было не только в печатании. Не прошло и
получаса, как я отстукал этот отчет по дефициту, - он чуть не полностью состоял из
символов и цифр. В нем не было ни помарки. Не без гордости я вручил его Муну. Смотрит
он на отчет, смотрит на меня.
- Это что за пятна?
- Должно быть, от этих болтов, что я таскал, - говорю, - но они совсем не заметны, а?
Вопрос чисто риторический, на м
...Закладка в соц.сетях
