Жанр: Драма
Белый отель
...тво,
на всем протяжении которого она оставалась самой собой, Лизой. Она видела себя
даже в самом начале всего сущего. Когда же она взглянула в противоположном
направлении, в неведомое будущее, в сторону смерти и бесконечного пространства
после нее, то все равно различила там себя. Все это навеял запах сосны.
Остаток дня промелькнул мгновенно. Она положила цветы на могилу матери, а муж
помог ей расчистить ее от колючек; зашла в крематорий и нашла в поминальной
книге имя отца; написала и отправила открытки тете Магде, брату Джорджу и
венской подруге, а заодно и крестнику (которого скоро должна была увидеть); они
сводили Колю в парк на детскую площадку и купили ему дорогую игрушку за то, что
он так хорошо себя вел. Потом сели на ночной поезд до Киева. Они собирались
спокойно пообедать после того,- как Коля заснет (он наверняка очень устал). Но
на деле он почти всю ночь не спал и, конечно, заставил их тоже бодрствовать. Он
хныкал, дулся, его тошнило, он требовал бабушку, укусил Лизу за палец и не давал
покоя другим пассажирам своими криками. К утру, когда они, пошатываясь,
выбрались из поезда, Виктор и Лиза выглядели такими изнуренными, что встречавшие
их друзья - влиятельные настолько, что у них была персональная машина, -
отпустили несколько не вполне приличных замечаний. Коля к этому времени с
ангельским видом дремал на руках у отца.
СССР,
Киев,
Крещатик, 118, кв.5
4 ноября1936 г.
Дорогая тетя Магда,
Не могу поверить, что совсем скоро Рождество. Надеюсь, тебе понравились подарки.
Твое письмо, как всегда, получила с радостью. Мне очень жаль, что ты так сильно
прикована к постели, ты всегда была такой деятельной. Очень мило со стороны
Джорджа и Натали, что они украсили твою спальню и подарили тебе радиоприемник.
Как ты сама говоришь, тебе очень повезло, что находишься в таких хороших руках.
Пожалуйста, поцелуй их за меня. Рада была услышать о продвижении Джорджа по
службе, хотя уверена, что он заслуживает большего. И, пожалуйста, поздравь от
меня Тони с присвоением ей докторской степени. Доктор Моррис! Звучит неплохо. Ее
родители должны ею гордиться, уверена, что так оно и есть. К тому же она такая
хорошенькая! В этой мантии и шапочке она выглядит бесподобно, и бьюсь об заклад,
что у нее куча поклонников. Даже не верится, что это та самая маленькая девочка,
которая жила у нас в Вене. Жаль, что я не могу с ней сейчас увидеться. Уверена,
что она считает меня (если только вообще помнит) тощей теткой, подавленной
настолько, что ей ни до кого нет дела. Досадно, что мы не можем познакомиться
поближе. Это, конечно, относится и к Полю. Рада, что он преуспевает в своей
бизнес-школе.
Последнее время мы живем как в лихорадке. Коля пошел в школу, и через несколько
дней ему там понравилось. Но он тот еще мечтатель! Однажды явился домой еще
утром - думал, что уже обед, хотя была только первая перемена! Сам прошел через
весь город домой! Он растет не по дням, а по часам, и поспеть за его нуждами
нелегко. Одежда стоит довольно дорого, да и не всегда можно найти. Но мы
справляемся, нам все удается. Виктор иногда ворчит, что стареет, но это вздор,
говорю я ему, ведь он здоров и молод в душе. Он ставит новую оперу - о
строительстве плотины; это не так уж плохо, как звучит. В ней немало прекрасных
мелодий. Они очень боялись, что не успеют подготовить костюмы, и я пару недель
ходила помогать: шила, обметывала. Было очень весело, мы работали наперегонки и
много смеялись. А еще у меня есть двое очень хороших учеников, которые три раза
в неделю приходят к нам домой заниматься. Так что время просто летит.
Как раз за две недели до того, как должна была состояться премьера новой оперы,
нас известили, что умерла мать Виктора, и пришлось поспешить в Тифлис на
похороны. Это было не так уж неожиданно: она была совсем старенькой и долго
болела, но это всегда удар, когда бы оно ни случилось. Хорошо, что он был так
занят, работа помогла ему отвлечься от горя. За Колей, пока нас не было,
присмотрели наши друзья. Мы уезжали всего на несколько дней, но скучали по нему,
и, думаю, он очень обрадовался, когда мы вернулись.
Жаль, что ты не смогла поехать погостить у Ханны и что она не смогла выбраться к
тебе. Хорошо хоть, что она позвонила тебе в день твоего рождения. (Рада, что наш
подарок был доставлен вовремя.) Телефон - удивительная вещь. Я все собираюсь
написать ей, хотя бы о том, как высоко ценю ее великолепное преподавание,
особенно теперь, когда у меня самой появились ученики! Будешь ей писать -
передавай наилучшие пожелания и от меня.
Да, чудесно было бы, если бы мы с тобой могли вдвоем посидеть за чаем., Я все
время о тебе думаю. Надеюсь, лечение золотом окажется действенным. Слава Богу,
что со зрением у тебя стало лучше. Думаю, тебе понравятся платки, я их сама
расшила, - это тебе привет от Украины. За окном пошел снег - впервые этой
зимой, - и мне пора одеваться, чтобы забрать Колю из школы. Целуем вас всех и
желаем всего наилучшего.
ЧАСТЬ 5
спальный вагон
Он проснулся, наверное, в десятый раз за ночь и застонал про себя, поняв, что
все еще не светает. Прислушался к шуршанию на стене. Больше никогда не услышит
он этих звуков. Во рту у него пересыхало от волнения, если бы мог, он приказал
бы солнцу взойти, чтобы они поскорее отправились в путешествие. Когда он впервые
"переезжал", речь шла всего лишь о том, чтобы пересечь город, к тому же о том
обмене можно было только пожалеть. Это жилье - настоящая дыра. Но на этот раз
они будут пересекать границы, пустыни, горные хребты - и конца этому не видно.
Завтра ночью он будет спать в поезде! Он ждал не дождался, когда же это
начнется. Наверное, утро уже скоро и вот-вот он услышит, как встает мама?
В поезде они с Павлом будут играть в карты. Жаль все-таки, что остальные не
едут, вчетвером играть куда интереснее. Павел хороший парень, но с ним одним не
так уж весело. Он будет скучать по остальным. Ему будет недоставать нескольких
вещей: возможности рыскать по окрестностям, высматривая, что где плохо лежит; а
еще - свободы от школы. Ужас, конечно, что придется опять ходить в школу, хотя
мать будет довольна. Не то чтобы она не заставляла его заниматься и так, но,
слава Богу, уже часа через два уставала и разрешала пойти погулять. Будет ли он
скучать по этой комнате? Да, немножко, потому что это хоть и дыра, но здесь он
был дома. Но будет много всего, что заставит его быстро забыть об этом.
По ком он по-настоящему будет скучать, так это по Шуре. Что ни говори, а Шура
его лучший друг. Хотя порой ему казалось, что Шуре больше нравится Павел. Он ни
за что не признался бы в том, что немного ревнует. Мать говорит, что другим
детям, может быть, разрешат поехать вслед за ними немного позже. Ему будет
недоставать Шуриного дома, там всегда было что перехватить. Еще ему нравилась
Шурина мать, она такая молодая и подвижная. Жаль, что его мама такая старая. Он
этого стеснялся. К тому же у нее был сильный кашель, который никак не проходил,
и он боялся, как бы она не умерла. Он и сейчас слышал, как она кашляет, лежа по
ту сторону занавески. Хорошо, значит, наверное, скоро вставать.
Странно, что, проснувшись, никогда не знаешь, который час. Иногда можно узнать
примерное время, посмотрев в окно, но из-за занавески, ограждавшей его кровать,
окна не было видно. Было темно, как в погребе. А вдруг сейчас всего лишь около
полуночи! Он ужаснулся от этой мысли. Нет, не может быть! Как-то чувствовалось,
что ночь на исходе; а он знал, что встать они должны очень рано, до рассвета.
Он перевернулся на другой бок и попробовал скоротать время, воображая себе те
места, куда они поедут. Единственным подспорьем его воображению были библейские
истории, которые иногда рассказывала мать; но от них мало проку. К тому же они
такие скучные. Лучше думать о самом путешествии. Он любил поезда. Когда он в
первый раз ехал на поезде, ему было плохо и он страшно всех измучил, говорила
мать, - он был тогда совсем маленьким. Сам он ничего такого не помнил. Самым
долгим путешествием была поездка в Ленинград. Это тогда он спал в доме, который
раньше был настоящим дворцом. Ему было тогда всего пять или шесть лет, но он
очень многое запомнил. Там был старик и человек помоложе; а когда он глянул
поверх подоконника, то с удивлением увидел воду. Он помнил, как был однажды на
корабле, но очень смутно. Все-таки память - странная вещь, ведь, по правде
говоря, он был уверен, что помнит свой первый день рождения. Он вспоминал, как
бабушка держала его на руках, чтобы он задул свечку на пироге. А ведь это было
задолго до того, как мама и папа взяли его с собой на корабль. Но, может, он
только воображает, что помнит тот день, - ведь в альбоме есть такая фотография:
бабушка держит его на руках, чтобы он задул свечку, а отец стоит рядом,
улыбаясь.
Воображаемый стук колес поезда, везшего их в Ленинград и обратно, смешивался с
шуршанием тараканов на стене. Это было странное сочетание. Ему нравились самые
разные звуки, а больше всего он любил прислушиваться по ночам к тишине или
вспоминать какое-нибудь звучание. В школе по музыке он был чуть ли не последним
учеником, и, к огорчению родителей, говорил им, что музыку терпеть не может. В
какой-то мере это было правдой - он ненавидел ту музыку, которую его заставляли
учить. Все эти скучные ноты! Но (это была великая тайна) он хотел стать
композитором, когда вырастет. Мама будет поражена. Если доживет до этого
времени. Он беспокойно заворочался.
Его отец тоже был старым, но все равно, хоть бы только он вернулся! Он вспомнил,
как в последний раз видел отца, - был еще в полусне, когда тот его обнял,
поцеловал и велел быть послушным и заботиться о маме. Это - самое плохое
воспоминание в его жизни (так же, как поездка в Ленинград - самое хорошее). Не
только та ночь, но и несколько последующих недель, на протяжении которых другие
дети дразнили его и задирали, говоря, что его отец - предатель. Это было еще до
того, как их собственные отцы попали в тюрьму; после же стало еще хуже. Его
били. Тогда-то им и пришлось переехать. Но он был уверен, что его отец не
предатель. Мама тоже была в этом уверена. Он не мог понять, почему его отца надо
сажать в тюрьму за то, что когда-то, давным-давно, он ездил за границу, или за
то, что он поставил оперу о жестоком царе. Конечно, тюрьма, где бы она ни была,
скоро переполнится; когда же отец вернется, он станет их искать - а их здесь уже
и не будет! Мысль об отъезде вдруг перестала казаться такой заманчивой. Он
представил, как отец стучится в дверь, а потом поворачивается, чтобы уйти, и
лицо у него грустное.
Он снова услышал кашель матери и понял, что она совсем проснулась. Скоро она
встанет, зажжет огонь и станет готовить завтрак. Он свернулся калачиком,
наслаждаясь теплом постели. Она перестала кашлять, и снова наступила тишина; она
словно решалась подняться. Он ждал знакомых звуков: скрипа кровати,
потрескивания половиц, вздоха, свистящего шуршания надеваемой одежды, шарканья
туфель. Но они не раздавались, лишь изредка покашливала мать, и он снова
наполовину задремал, ему приснилось, что вернулся отец и они втроем едут на
санях по заснеженной улице.
Пожилая женщина лежала, перебирая в уме все, что ей еще предстояло сделать.
Затем она выбралась, дрожа, из постели - было холодное осеннее утро, совсем еще
темное. Встав пораньше, они смогут занять места в поезде. Она прислушалась, не
раздаются ли шаги наверху, но Щаденко еще не поднимались. Женщина медленно
оделась, и ей стало теплее, хотя дрожь не проходила. Это, она знала, было больше
от неопределенности и тревожных предчувствий, чем от ночного холода, потому что
как раз для такого случая она сберегла кое-какие теплые вещи и припасла теплое
нижнее белье для Коли - оно лежало сейчас наготове на стуле возле его кровати.
Им придется ехать всю ночь или даже две ночи, а в поезде может оказаться очень
холодно. Она ходила по комнате в одних чулках - не хотела будить Колю стуком
туфель. Пусть поспит до последней минуты. В дороге он порядком намается.
Она зажгла свечу, которую приберегала к Рождеству, потом остатками стружки
растопила в печи огонь. В мерцании огня и свечи было видно, что она не такая уж
старая, несмотря на седину и скованные движения, - по-видимому, не старше
пятидесяти. Она лишь казалась старой Коле и - увы, слишком часто - себе самой.
Когда огонь как следует разгорелся, она сунула ноги в туфли, накинула на плечи
пальто, осторожно подняла щеколду и на ощупь стала пробираться по двору.
Скрипнула, открываясь, дверь уборной. Сидя на корточках над очком и стараясь не
вдыхать мерзкую вонь, она услышала позади себя шорох: что-то длинное, серое,
лишенное отчетливых очертаний, скользнуло мимо ее ног и исчезло в двери, которую
она приучилась оставлять приоткрытой как раз для таких целей. Содрогаясь, все
еще чувствуя мягкое прикосновение крысиной шерсти к своей лодыжке, она оторвала
клочок от "Украинского слова", быстро подтерлась, встала и опустила платье.
Снова оказавшись во дворе, глубоко вздохнула. Воздух и там не был свежим - Подол
дышал всегдашним запахом прогорклого жира и гнили, исходящим от мусорных куч; но
она привыкла к нему, и, по сравнению с воздухом уборной, он казался чистым и
сладким. Затем она вошла в дом.
Стараясь двигаться как можно тише, она сняла пальто, расстегнула платье и налила
воды из ведра в таз, проследив, чтобы оставалось достаточно. Вода была
драгоценна: одному из них приходилось каждый день ходить за нею на Днепр.
Опустив на плечах платье, она умылась. Теперь было слышно, как наверху ходят
Щаденко, доносилось торопливое шарканье ног. Хорошо, что они будут в обществе
Любы. Она положила на сковороду лепешки из картофельных очисток. Лепешки согреют
Колю перед дорогой. Когда они зашипели, она с наслаждением вдохнула их запах.
Пора было поднимать сына. Не так давно она будила его, шепча ему что-нибудь на
ушко и щекоча. Но в последнее время он сделался стеснительным недотрогой, и ей
пришлось разделить комнату старой занавеской, чтобы дать ему возможность
почувствовать себя чуть более независимым. Поэтому она лишь встала в прорези
занавески и позвала его по имени. Когда он тяжко вздохнул в ответ, она сказала,
что завтрак почти готов. "У нас лепешки!" - говорила она, соблазняя его. Хотя он
снова вздохнул и перевернулся на другой бок, она знала, что скоро он выпрыгнет
из постели. Он был очень взволнован предстоящим путешествием.
Пока она занималась завтраком, он появился, уже в брюках и в фуфайке, хорошенько
принюхался к аппетитным лепешкам и уселся за стол. Она сказала, что сперва надо
умыться, но еще раньше - сходить в туалет, потому что воды у них мало - не
хватит, чтобы мыться дважды. По ее глубокому убеждению, живя последние три года
в такой грязи, они оставались здоровыми только благодаря тому, что очень
тщательно следили за чистотой. Ворча, что ему пока в туалет не надо, он натянул
поверх фуфайки жакет и распахнул дверь.
Когда они сидели и ели лепешки, он опять спросил ее, как выглядит то место, куда
они едут. Она могла удовлетворить его любопытство лишь обрывками своих детских
уроков - благоухающие апельсиновые рощи, кедры Ливана... Иисус, шагающий по
воде... "Я - роза Шарона..." География и Священное Писание смешались у нее в
памяти, и ей трудно было нарисовать убедительную картину. Она чувствовала себя
безнадежно невежественной. Она никогда не была сильна в географии. Начинало
светать, и она выглянула в мрачный двор с лоснящимися кучами мусора и задворками
других трущоб.
- По сравнению с этим там просто рай, Коля, - сказала она.- Увидишь сам. Там мы
будем счастливы.
Но Коля был полон сомнений. Он был очень расстроен из-за того, что двое его
лучших друзей, Шура и Бобик, не были евреями и не могли поехать с ними. И еще,
она знала, его беспокоило то, что отец не сможет их отыскать.
- Не переживай, - сказала она, - он найдет нас. Будут списки всех, кто
эмигрировал. Когда он вернется в Киев, он сможет точно выяснить, где мы, и сразу
же приедет.
Она старалась, чтобы ее голос и выражение лица были убедительными, и кратким
жестом коснулась распятия у себя на груди. Ни разу не было подходящего момента,
чтобы сказать ему, что отец никогда не вернется. Ладно, она скажет об этом,
когда они поселятся в каком-нибудь безопасном месте, подальше отсюда, где смогут
начать новую жизнь.
Когда они покончили с едой, она вымыла тарелки остававшейся водой, вытерла и
поставила их стопкой в потрепанный чемодан. Хотя их вещи были большей частью
проданы или заложены, чтобы было на что жить, в чемодан еще немало чего
предстояло втиснуть. Коле пришлось сесть на него, чтобы она смогла защелкнуть
замки. Потом она обвязала его веревкой, чтобы не распахнулся по дороге. К
счастью, этот чемодан мог выдержать немало испытаний. В свое время, когда она
купила его на те деньги, что дал ей отец в день семнадцатилетия, он стоил
недешево. В ее памяти ожил день отъезда из Одессы, с которого прошло больше
тридцати лет, и она ощутила то же подташнивание. Грудь казалась пустой и в то же
время словно налитой свинцом.
Кроме чемодана, у них был перевязанный бечевкой бумажный пакет, в котором
находилась бутылка воды и немного луку и картошки. Коля где-то стянул все это
несколько дней назад, поддавшись воровскому побуждению. Ей становилось дурно от
страха при мысли о том, какому риску он подвергался, но все же она решила
сохранить эту еду. Доказать, что овощи украдены, было бы нелегко, к тому же
попытка вернуть их обратно могла оказаться почти настолько же опасной. Она
поручила пакет Коле, наказав ему держать его хорошенько и не ронять.
Они надели пальто и растерянно посмотрели друг на друга. Она знала, что не
должна показывать боязни.
- Что ж, попрощайся с тараканами! - пошутила она. Коля, казалось, вот-вот
заплачет, и, глядя на него, она поняла, что он по-прежнему остается ребенком,
несмотря на все свои взрослые замашки. Обняв его, она сказала, что все будет
хорошо и что она рада тому, что у нее есть он: есть кому о ней позаботиться.
Свалив свой багаж в крохотной прихожей, они поднялись этажом выше посмотреть,
готовы ли Щаденко. Но Люба и ее дети все еще носились в полной неразберихе. С
тремя детьми и свекровью - старухой, которой требовались уход и поддержка при
ходьбе, - Люба выглядела усталой уже теперь, когда этот долгий день даже не
начинался. По полу была разбросана одежда, а сама она сражалась со своей младшей
дочерью, Надей, пытаясь ее одеть. Павел и Ольга, как всегда, ничем ей не
помогали, старуха причитала в углу, а Надя ревела, потому что только сейчас
поняла, что им придется оставить свою кошку, в бытность котенком по ошибке
названную Васькой. Мать пыталась уверить ее, что кошке будет хорошо, она сможет
досыта питаться объедками на задних дворах, но Надя оставалась безутешной.
- Могу я чем-нибудь помочь? - спросила Лиза. Люба в ответ покачала головой и
сказала, что им лучше идти и попытаться занять свободное купе, она со своим
выводком присоединится к ним позже. Как она доставит на станцию свекровь, она и
сама не знала, но как-нибудь да справятся, всегда ведь справлялись.
Взгляд Лизы упал на сапожные инструменты, уложенные в деревянный ящик. Она
вопросительно посмотрела на Любу, а та покраснела и опустила глаза. Лиза знала,
что говорить что-либо бесполезно, она возьмет с собой инструменты мужа, хотя
можно было поставить миллион против одного, что никогда Ване не удастся отыскать
свою семью, даже если его когда-нибудь освободят. В то же время Лиза ощутила
вину - ведь у нее почти ничего не осталось из вещей Виктора. Все было
распродано, чтобы добыть пропитание. Но с другой стороны, все посылки и письма
ей вернули, а это почти наверняка означало, что Виктор умер, в то время как муж
ее подруги, насколько известно, еще оставался в живых. Он был арестован и
осужден из-за того, что пожаловался заказчику - дескать, с каким дрянным
материалом ему приходится работать.
Из других квартир, выходивших на задний двор, тоже доносились признаки жизни.
- Вам лучше идти, - сказала Люба.- Если повезет, народу будет еще немного.
Коля нетерпеливо пятился к двери, но Лиза мешкала в нерешительности. Хотя это и
казалось наилучшим решением - выйти пораньше и занять места. Две седые женщины
обнялись, и Люба прослезилась. Она была очень впечатлительна. Пока она вытирала
глаза, Коля вынул из кармана старую колоду карт и показал ее Павлу - не забыл,
мол. Потом мама вслед за ним спустилась по лестнице, они взяли чемодан и пакет и
вышли на дорожку, выводившую на улицу. Уже рассвело, но было все еще сумрачно.
Оказавшись на улице, они были ошеломлены. Весь Подол пришел в движение. Они
рассчитывали на безмятежную прогулку, но вместо этого пришлось проталкиваться
вперед в огромной, медленно перемещавшейся толпе, запрудившей всю улицу. Это
было похоже на ту толчею, в которую Лиза как-то раз попала возле стадиона. Но та
толпа состояла главным образом из мужчин, и шли они налегке. Здесь же народ,
медленно влачившийся вверх по Глубочице, на собственных спинах тащил свои дома:
старые фанерные чемоданы, плетеные корзины, плотницкие ящики... И поскольку
здоровые мужчины в большинстве своем были в армии, которая отступила, эта толпа
состояла из инвалидов, калек, женщин и плачущих детей. Старые и немощные
поднялись с кроватей и побрели. У некоторых старух на шеях, как огромные
ожерелья, висели связки лука. Впереди Лизы и ее сына здоровенный парень нес на
закорках древнюю старуху. Другие семьи - очевидно, вскладчину - наняли лошадей и
телеги, чтобы перевезти своих стариков и скарб. На Подоле обитали только
беднейшие из бедняков, но и у них вещей было больше, чем можно с собой унести.
Толпа впереди была такой густой, что Лиза поняла - им очень повезет, если они
найдут места для себя; о том, чтобы занять купе для Любы и ее детей, не могло
быть и речи.
Чемодан был очень тяжелым - он оказался непосильным для Коли, когда он вежливо
предложил ей на время поменяться ношами, - и она поначалу была рада, что порой
случались долгие остановки, когда толпу впереди, казалось, намертво заклинивало.
Можно было поставить чемодан на землю. Он был настолько лучше всех чемоданов
вокруг, что она стала его стыдиться. Затем, во время одного из невольных
привалов, случилось нечто ужасное: из какого-то двора вынырнула старуха в
грязном платке, схватила чемодан и бросилась с ним обратно во двор. Крича на
нее, Лиза и Коля протолкались к воротам, но из-за стены вышли двое крепких
мужиков и преградили им путь. За спиной у них был целый штабель разного добра.
Лиза умоляла, плакала, но те были непоколебимы. Толпа медленно продвигалась
дальше, люди отводили глаза. Поблизости не было ни полиции, ни солдат, к которым
Лиза могла бы обратиться за помощью. Она отвернулась от ворот, по лицу ее текли
слезы. Коля робко вложил свою руку в ее, и толпа повлекла их за собой. Она
перестала плакать и вытерла глаза, но при мысли о навсегда утраченных сокровищах
- одежде, письмах, фотоальбоме, гравюре Леонида Пастернака и других
драгоценностях, так любовно упакованных накануне вечером, - ее охватывало
чувство безысходности.
К окнам домов прижимались лица, следившие за густой толпой переселенцев. Кое-кто
жалел их, но другие смеялись и издевались. Теперь в воротах в свободных позах
стояли солдаты, пристально глядя на проходивших мимо. От одной из их групп
донесся возглас, адресованный молодой женщине, шедшей впереди Коли: "Komm
waschen![47 - * Иди помой! (нем.)]" Они указывали на двор позади себя, как бы
говоря: "Его надо почистить". Девушка повернула голову в их сторону, скользнув
взглядом по Лизе, но ничем не выдав того, что ее знает. Лиза же узнала ее сразу:
это была дочь ведущего виолончелиста в Киевской опере. Она назвала ее по имени -
Соня, - и девушка снова оглянулась на пожилую женщину, напрягая память. Наконец
она ее вспомнила, хотя та сильно изменилась. Лиза боялась, что она отвергнет ее
обращение, но не стала бы ее за это порицать. Было совершенно ясно, что для
того, чтобы спасти свою семью, Виктор пожертвовал свободой и даже жизнью
нескольких музыкантов из Оперы - в том числе отца этой девушки. Но Соня,
казалось, была рада встретить знакомую, хоть и дальнюю, - она приостановилась,
чтобы они пробрались к ней поближе.
Она спросила у Лизы, не знает ли та, в котором часу отправляется поезд. В ее
голосе чувствовалось опасение опоздать. Они опять почти остановились, и молодая
женщина приподнималась на носки своих туфель с высокими каблуками, пытаясь
взглянуть поверх толпы. Ничего не было видно, кроме серой массы голов и повозок
со скарбом. Она нетерпеливо вздохнула. Чемодан ее был тяжел, и она устала.
- Вы правильно сделали, что пошли налегке, - сказала она, кивая на Колин пакет.
Лиза поделилась с ней скорбью по украденному чемодану. У них ничего не
оставалось.
- Ну, не огорчайтесь, - сказала молодая женщина.- Ходит слух, что багаж отправят
отдельно и разделят его поровну, когда мы доберемся до Палестины.
Слухи - ничего, кроме слухов, и не было с тех пор, как Коля и Павел вбежали
вчера с криком, что на ограде висит объявление и вокруг него собралась целая
толпа. Лиза и Люба, занимавшиеся шитьем, выбежали на улицу и протолкались сквозь
толпу, чтобы прочесть прокламацию. Как обычно, она была напечатана на дешевой
серой оберточной бумаге по-русски, по-украински и по-немецки. Приказ гласил, что
все жиды, проживающие в Киеве и окрестностях, к восьми часам утра в понедельник,
29 сентября 1941 года, должны прибыть на угол улиц Мелъниковской и Дохтурова
(около кладбища). С собой надлежит взять документы, деньги, ценности, а также
теплую одежду, нижнее белье и проч. Каждый жид, не выполнивший настоящего
распоряжения и обнаруженный где бы то ни было, будет расстрелян.
Домашние, обыденные слова (теплая одежда, нижнее белье и проч.) странным образом
пугали больше, чем холодное и презрительное слово "жид".
Люди перечитывали приказание шепотом, как бы не понимая его. "Гетто, гетто", -
про
...Закладка в соц.сетях
