Жанр: Драма
Белый отель
...если сумеем добиться, чтобы истерия сменилась обычным
неблагополучием.
Именно в этот период болезненно долгого распутывания таинственного недомогания
моей пациентки я начал связывать ее беды с моей теорией инстинкта смерти.
Туманные идеи моей наполовину написанной статьи "По ту сторону принципа
удовольствия"[31 - * 1920 г.] начали почти неощутимо приобретать конкретные
очертания по мере того, как я размышлял о трагических парадоксах, управлявших
судьбой фрау Анны. Она жаждала удовлетворять требования своего либидо, но в то
же время существовала некая сила, природы которой я не понимал, заставлявшая ее
отравлять родник своего наслаждения у самого истока. У нее, по ее собственному
признанию, был необычайно сильный инстинкт материнства, но над нею довлел не
подлежащий обжалованию указ некоего самодержца, которого я не мог назвать,
запрещающий иметь детей. Она любила вкусно поесть, но не могла этого делать.
Странным также (хотя многие годы занятий психоанализом почти разучили меня
видеть в этом что-то странное) было побуждение ее души повторно переживать ночь
шторма, когда она узнала о смерти матери в охваченном пожаром отеле. Я уже
говорил, что в некоторые мгновения выражение лица фрау Анны напоминало мне лица
жертв военных неврозов. Нам до сих пор неясно, почему эти несчастные заставляют
себя снова и снова переживать во сне те события, которые привели к получению
травмы. Но дело также и в том, что все люди, не только невротики, выказывают
признаки иррациональной склонности к повторению. Я наблюдал, например, за игрой
своего старшего внука: он снова и снова выполнял действия, которые никак не
могли быть ему приятными, - действия, связанные с отсутствием его матери. Кроме
того, некоторые люди на протяжении всей жизни склонны поступать во вред самим
себе. Я начал рассматривать фрау Анну не как женщину, отделенную от остальных
своей болезнью, а как человека, в котором истерия усилила и высветила
повсеместную борьбу между инстинктом жизни и инстинктом смерти.
Не присутствует ли в наших жизнях "демон" повторения? И не в том ли он
коренится, что все наши человеческие инстинкты совершенно консервативны? И если
это соответствует истине, не может ли быть так, что все живые существа тоскуют
по неорганическому состоянию, из которого они возникли по воле случая? Зачем
еще, размышлял я, существует смерть? Ибо смерть не может рассматриваться как
абсолютная необходимость, основанная на самой природе жизни. Смерть - это скорее
вопрос целесообразности. Так развивался спор в моем сознании.
Фрау Анна, по существу, просто была на переднем крае, а ее дневник был самым
последним донесением. Но гражданское население, если можно так назвать здоровых,
было тоже слишком хорошо знакомо с постоянной борьбой между инстинктом жизни
(или либидо) и инстинктом смерти. Дети, да и военные, строят башни (из кубиков
или кирпичей) лишь для того, чтобы затем сшибить их наземь. Совершенно
нормальные любовники знают, что час победы есть также и час поражения, и поэтому
смешивают похоронные венки с лаврами победителей, называя завоеванную ими землю
la petite mort[32 - * Маленькой смертью (фр.). (Примеч. пер.)]. He в меньшей
степени и поэты знакомы с этим утомительным раздором:
Ach, ich bin des Treibens mude!
Was soil all der Schmerz und Lust?[33 - * ["Ах, к чему вся скорбь и
радость? Истомил меня мой путь!" (нем.) - Гете, "Ночная песнь путника", пер. А.
Фета. Цитата была весьма уместна, если учесть, при каких обстоятельствах
писалась "Фрау Анна Г.". В 1930 году Фрейд был удостоен литературной премии
имени Гете. Блестяще написанный благодарственный адрес (зачитанный во Франкфурте
Анной Фрейд) так впечатлил городской совет, что его попросили написать работу по
психоанализу, которую предполагалось напечатать ограниченным тиражом в
изысканном издании, приуроченном к столетию со дня смерти Гете (1832) и
сороковой годовщине выхода в свет "Исследований истерии" Фрейда и Брейера.
Фрейд, приняв предложение, решил описать случай фрау Анны. В Комитете по юбилею
сначала охотно пошли навстречу его пожеланию, чтобы сочинения пациентки были
опубликованы в виде приложения к статье, но, как и следовало ожидать,
испугались, ознакомившись с этими материалами. Фрейд не соглашался на какую-либо
цензуру и лишь неприличные слова разрешил заменять звездочками. Публикация
статьи была отложена. С приходом к власти национал-социалистов от нее отказались
вообще, а в 1933 году все работы Фрейда были сожжены на костре в Берлине.]]
Размышляя таким образом об универсальном аспекте случая фрау Анны, о битве Эроса
и Танатоса, я случайно нашел причину ее заболевания. До этого момента я не мог
установить никакого конкретного события, которое могло бы спустить с привязи ее
истерию. Боли в груди и яичнике начались, когда она была в гуще дел, радовалась
успешно возобновленной карьере и с нетерпением ожидала первого отпуска своего
мужа, уверенная, что отныне все будет хорошо. Она не могла припомнить ни одного
неприятного эпизода, который мог бы послужить причиной ее болезни. Однажды
вечером она легла спать - совершенно счастливая, написав мужу необычайно нежное
письмо, в котором намекала, что была бы не прочь забеременеть во время его
предстоящего отпуска, - и той же ночью ее разбудили начавшиеся боли.
Однажды она пришла ко мне на прием в необычно веселом расположении духа. Она
объяснила, что получила письмо от своей старой подруги из Петербурга, с
прекрасными вестями: и она, и муж живы-здоровы, хотя и находятся в очень
стесненных обстоятельствах, и Господь благословил их сыном. Хотя ему было уже
три года, она напоминала фрау Анне в ее обещании быть крестной матерью, если
когда-либо предоставится счастливая возможность. Это было первое известие о
подруге, полученное Анной за почти четыре года; причем с тех пор, как началась
война, она впервые получила его от нее самой. Поэтому нетрудно было понять ее
радость.
Однако, пока она восторгалась тем, что у нее будет маленький крестник, боли ее,
до тех пор умеренные, резко усилились. Они были такими жестокими, что она
умоляла разрешить ей пойти домой. Я не хотел отпускать ее, не попытавшись
установить причину внезапного ухудшения, и спросил, не испытывает ли она
ревности к счастью мадам Р. Бедняжка, плача от муки, решительно отрицала любую
подобную мысль как недостойную.
- Это было бы совсем не удивительно и не опорочило бы вас, фрау Анна, - сказал
я.- В конце концов, если бы вы не оставили своего мужа, Господь, несомненно, в
равной мере благословил бы и вас.
Всхлипывая, она продолжала отрицать какую-либо ревность, но созналась в правде,
начав теребить крестик. Я почувствовал, что пришло время сказать ей, каким
"даром Божьим" является для меня порой ее распятие; но прежде чем я успел
объяснить причину, она взволнованно сказала, что теперь подробнее вспомнила, как
начались ее боли.
Прежде чем написать той ночью письмо мужу, она спокойно пообедала с тетей после
вечернего концерта. Она вспомнила теперь, что это было в тот самый день, когда
она получила последнюю весть о мадам Р. Эта весть достигла ее благодаря
счастливой случайности. Ее муж писал, что допрашивал офицера из русской столицы
и в минуту меньшей официальности обнаружилось, что их жизни связывает тонкая
нить совпадения. Офицер был знаком с подругой Анны и сообщал, что та пребывает в
добром здравии и (по его мнению) ожидает ребенка. Эту волнующую новость фрау
Анна обсуждала со своей тетей. Может ли это быть правдой? Разве не опасно
обзаводиться ребенком уже в пожилом возрасте? Какой подарок на крестины послать
ей, когда позволят обстоятельства? Тетя предложила подарить крестик, и Анна
согласилась. Это все, что она помнила о том разговоре. Она пошла к себе,
написала счастливое любовное письмо и ночью проснулась уже больной.
Во время своего рассказа молодая женщина, чьи боли несколько ослабли от
взволновавшего ее воспоминания, поглаживала свой крестик, и я принялся объяснять
ей, почему эти ее невольные жесты так важны для меня. Мои объяснения привели к
тому, что жестокая боль вернулась к ней в полной мере, но они же заставили ее
вспомнить множество забытых подробностей того вечера и тем самым помогли
развязать узел ее истерии. Ясно без слов, что это произошло для нее далеко
небезболезненно и что она постаралась применить все свои увертки. Суть ее
рассказа сводилась к следующему.
Новость из Петербурга ее столь же обеспокоила, сколь и обрадовала. Она
призналась, что это было связано с пониманием того, что, если бы она позволяла
мужу полное сношение, она сама к тому времени вполне могла бы забеременеть. Но
она отбросила это легкое беспокойство, начав обсуждать вопрос о подарке на
крестины. Тете случилось упомянуть, что ее собственный крестик был ей подарен
при рождении и она носит его не снимая со времени первого причастия. При этих
словах она с гордостью коснулась своего серебряного крестика. Как он уже
износился, заметила она, - в отличие от креста Анны; по той простой причине,
добавила она, что мать Анны сорвала его с груди в день свадьбы и никогда больше
не надевала. Этот жест был продиктован злостью, вызванной враждебностью ее
родителей. С того дня она вообще прекратила соблюдать религиозные обряды. Ее
крест лежал нетронутым в шкатулке с драгоценностями, пока наконец не попал к
Анне.
Затем тетя позволила себе несколько бестактное замечание о суетности и
эгоистичности своей сестры, но тут же раскаялась, принялась хвалить ее и весело
говорить о тех далеких днях. Она редко говорила о прошлом, так как находила это
слишком болезненным, и фрау Анна была очень рада поговорить о матери, которой
почти не знала. Тетя вспоминала о красоте своей сестры - а значит, и о своей
тоже, ибо в ту пору, когда она еще не стала старой и морщинистой, они, без
сомнения, были очень похожи. В подтверждение своих слов она достала фотоальбом и
с улыбкой вспомнила, как все обычно говорили, что их можно различить, лишь
увидев, у кого из них есть крест на груди! Анна, глядя на двух прелестных
молодых дам, тоже улыбнулась, смутно припоминая, что действительно слышала нечто
такое. Затем в ее сознании вспыхнуло совершенно забытое воспоминание: случай в
беседке. То, как оно ей тогда явилось - и как она мне его теперь изложила, - в
одном отношении существенно отличалось от того, что мне уже приходилось слышать
раньше.
Девочке было скучно и жарко, она сердилась на мать за то, что та так поглощена
своей картиной. Все остальные после полдника исчезли вообще. Анна решила
вернуться в прохладу дома и немного поизводить свою няню. Она забыла, что у няни
был короткий день, так что вместо этого выпила лимонаду и в одиночестве поиграла
с куклами в детской. Когда она снова вышла на воздух, было уже не так жарко. Она
пошла на разведку в парк и набрела на сцену в беседке. Увидев непривычно
обнаженные плечи и грудь тети, испугалась и скрылась обратно в кусты. Затем
спустилась на пляж, чтобы попросить мать объяснить, почему тетя и дядя ведут
себя так странно, но к этому времени мать дремала на скале. Анна знала строгое
правило не беспокоить взрослых, когда они отдыхают, так что вернулась в дом и
снова стала играть в куклы. В глубине души она была рада, что мать спит на
скале, - потому что, конечно же, знала, что там лежит вовсе не ее мать. Не
считая сотни тайных признаков, по которым ребенок отличает от других свою мать,
она, без сомнения, видела там тетино платье с высоким воротником и серебристым
отблеском на груди, которые так резко контрастировали с ослепительной наготой
женщины в беседке.
Но что, в таком случае, ее мать и весельчак-дядя делали в беседке? Это ее
беспокоило и озадачивало, но за игрой она обо всем позабыла. Взрослая Анна,
когда это воспоминание - со всеми преувеличениями опытности - снова вспыхнуло у
нее в сознании, немедленно предположила самое худшее; и, так же, как и девочка,
нашла это невыносимым. Ее хрупкое чувство собственного достоинства поддерживал
ось верой в материнское благочестие. Достаточно одной трещины, чтобы вера эта
разбилась вдребезги, раздавив под собой и молодую женщину. Итак, единственное
объятие превратилось в бесконечное кровосмешение под сенью бесчисленных беседок
и неисчислимых летних вечеров. Она не носила распятия, потому что была его
недостойна: так шли мысли Анны, несмотря на то что она про-должата слушать
воспоминания тети. Затем неожиданно пришла еще одна мысль: она, Анна, также
недостойна его носить; ей тоже следует сорвать его с шеи[34 - * Рассказ тети об
импульсивном поступке своей сестры оказал на пациентку болезненное воздействие,
и она очень часто возвращалась к мысли об этом.].
Но по какой причине? Она не знала. Она исполняла свои религиозные обязанности и
вела безупречную жизнь. Чуть ли не слишком безупречную! Не ревновала ли она, в
каком-нибудь смысле, к матери? Сколь испорченной та ни была бы, но какое же
наслаждение, наверно, она испытывала, если была готова бросаться к нему в
объятия при малейшей возможности, несмотря на любой риск! Всякий раз, когда она
оставляла Анну с няней и возвращалась много дней спустя, она, конечно, ездила к
нему. Во мне, должно быть, не хватает чего-то очень важного, думала она; потому
что я не могу помыслить о поездках за сотни верст - чтобы потом гореть в адском
пламени! Что же со мной не так? Ясно, что ее яд все еще бежит во мне, но совсем,
совсем в ином направлении. И я даже не могу разделить свое бремя с другим
человеком, как было дано моей матери. Я совершенно одна. Правда о себе, которую
молодая женщина не признавала, нежданно прожгла ее изнутри, как молния прожигает
мрак: я проехала бы сотни верст - прямо сейчас, будь это возможно, - чтобы
повидать свою подругу! Но она сейчас вынашивает ребенка, я еще более одинока,
чем когда-либо!
Теперь все было ясно. Я слушал ее взволнованные слова с растущей уверенностью в
том, что все разрешилось; это ни в коей мере не противоречило определенным
подозрениям, которые у меня возникли еще раньше. Но прояснение истины оказало на
бедняжку оглушающее воздействие. Она металась, она рыдала в голос, когда я ей
сухо обрисовал ситуацию:
- Итак, вам не нужен ребенок вообще, вам нужен ребенок от мадам Р.- если бы
только природа сделала подобное возможным.
Она жаловалась на самые чудовищные боли, делала отчаянные попытки отвергнуть
объяснение: это неправда, я ее заговорил, она была неспособна на такие чувства,
она никогда бы их себе не простила, она имела в виду только то, что сейчас ее
подруга еще меньше, чем прежде, окажется способна посочувствовать ее
неестественному ужасу перед беременностью. Я опровергал ее с помощью непреложных
фактов. Разве не существенно то, что она страдала от своих изнурительных
галлюцинаций во время единственной сексуальной активности, разрешенной ей ее
сознанием? Что все долговременные и плодотворные отношения имели у нее место
только с женщинами? Что у нее были сильнейшие материнские инстинкты, однако,
когда дошло до дела, она совершенно изменила свое отношение к постоянным
домашним узам, которые влечет за собой материнство? Что в ее дневнике мадам Р.
(в образе "мадам Коттен") обрисована куда более живо, нежели молодой человек?
Разве не ничтожество он по сравнению с мадам Коттен?
Бедная молодая женщина все еще противилась принять объяснение. Некоторое время
ее симптомы оставались очень сильными. Степень страдания и сила ее сопротивления
не ослабевали до тех пор, пока я не сказал ей в утешение, что, во-первых, мы не
несем ответственности за свои чувства, а во-вторых, ее поведение и сам факт
того, что она в этих обстоятельствах заболела, в достаточной мере
свидетельствуют о ее нравственности. Ибо за все приходится платить, и ценой
избавления от невыносимого знания явилась истерия. К тому времени, как она
пришла той ночью к себе, она уже настолько погребла знание о своей
гомосексуальности, что смогла написать своему мужу необычайно страстное письмо.
Несколькими часами позже начались ее боли. Отвергнутая Медуза потребовала плату.
Но плата стоила того, чтобы ею пожертвовать, потому что альтернатива была бы еще
хуже.
Когда я объяснил ей это, ее сопротивление ослабло, хотя и не исчезло полностью.
Точнее сказать, она в одно и то же время и принимала, и отвергала мое
объяснение, стремясь перевести разговор на менее устрашающее открытие,
касающееся поведения ее матери. Поделившись своим детским воспоминанием, она
испытала ощутимое облегчение; когда же мы приступили к его обсуждению, ее
состояние стало заметно улучшаться.
Я не мог не восхититься, каким экономным способом ее сознание сделало это
воспоминание безвредным, обрезав его, словно единым взмахом ножниц, так, что в
нем не осталось ничего более вопиющего, нежели нежное супружеское объятие. Но,
однако, я все еще не был уверен в том, что именно она видела. Если под этим не
скрывалось какое-нибудь еще более опустошительное открытие, то речь шла всего
лишь об объятии между ее склонной к порывам чувствительности матерью и дядей;
любому, кто мог бы забрести в тот уголок сада, оно показалось бы сравнительно
невинным. Она соглашалась с этим - теоретически; но тем не менее была убеждена,
что мать и дядя были любовниками, - она каким-то образом чувствовала это даже в
четыре или пять лет. В качестве улики она указала на то, какой взволнованной и
сверх обычного ласковой делалась ее мать, когда приближались приезды ее зятя.
Она напомнила о депрессиях, в которые мать впадала с приходом осени, о ее
поездках в Москву и о щедрых подарках, с которыми она возвращалась домой, - как
будто хотела загладить свою вину. Анна вообще не верила, что мать ездила в
Москву: скорее всего, в какое-нибудь укромное место между Одессой и Веной -
возможно, в Будапешт - на свидания со своим любовником. (Будучи преподавателем
языков, он, несомненно, посещал множество конференций...) Она вспоминала
сконфуженное молчание и до, и после того, как ее мать привезли домой хоронить;
нежелание говорить об умершей ни тогда, ни позже; тот факт, что тетя не приехала
на похороны, никогда больше у них не появлялась и теперь почти никогда не
упоминает о том периоде своей жизни. Когда я возразил, что для всего этого
существуют превосходные и более правдоподобные объяснения, она рассердилась,
словно ей нужно было утвердиться в греховности своей матери. С подозрительной
внезапностью она вспомнила о том, что матросы, оскорбившие ее, когда ей было
пятнадцать, позволяли себе непристойные замечания о ее матери - дескать, все
знают, что она погибла с любовником в Будапеште. В грубых выражениях они
предполагали, что обугленные тела невозможно было разъединить.
Теперь она, конечно, утверждала, что ее дядя скончался не от сердечного приступа
в Вене через несколько месяцев после смерти ее матери, а умер в том же пожаре в
отеле. Отец и тетя придумали ложную версию, чтобы положить конец сплетням, но,
как это обычно бывает в таких случаях, все в Одессе, вероятно, знали, что было
на самом деле, за исключением Анны и ее брата. Когда я спросил, не стоит ли ей
обратиться с этими подозрениями к тете, она ответила, что не хочет бередить
старые раны. Я все же настаивал, чтобы она сделала это или, по крайней мере,
полистала подшивки газет, так как был уверен, что все это дикие фантазии. Теперь
ей было настолько лучше, что она сама стала отправляться на прогулки по городу.
И однажды, вихрем ворвавшись в мой кабинет, она с торжествующим видом протянула
мне две фотографии. На одной, помятой и пожелтевшей, была запечатлена могила ее
матери, на другой, недавно сделанной, - могила дяди. Она сказала, что лишь после
долгих поисков нашла место его захоронения, - ведь тетя его не посещает. По
фотографии было видно, что могила сильно запущена. К моему удивлению, даты
смерти на обеих могилах, слабые, но различимые, были одинаковыми. Мне оставалось
только признать, что под грузом такого свидетельства чаша весов склонилась в
сторону ее версии событий. Она улыбнулась, наслаждаясь победой[35 - * Как
представляется, ее сновидение (изложенное на с. 119) готовило почву для
раскрытия травмы. Она выходит на станции с вывеской "Будапешт", хотя там
"совершенно пустынно". Мужчина в поезде предупреждает, что Т-вы в Москве не
смогут разместить ее в доме и ей придется спать голой в беседке. В период
абреакции фрау Анна истолковала это как скрытое понимание того, что было бы
крайне маловероятным, чтобы ее мать остановилась в отеле, будь она действительно
в Москве; она почти наверняка остановилась бы у Т-вых, своих гостеприимных
родственников.].
Пора подытожить все, что мы знаем о случае этой несчастной молодой женщины.
Обстоятельства ее детских лет сложились так, что она была обременена тяжким
чувством вины. Каждая девочка, достигая стадии Эдипова комплекса, начинает
лелеять деструктивные импульсы, направленные против матери. Анна не была
исключением. Она хотела, чтобы мать "умерла", и - как будто она потерла
волшебную лампу - мать умерла на самом деле. Благодаря змею, объявившемуся в ее
раю (пенису дяди), поле для Анны было расчищено, и она могла сделать то, к чему
стремится каждая маленькая девочка, - родить своему отцу ребенка. Но вместо
того, чтобы принести счастье, смерть матери заставила ее испытать страдания. Она
узнала, что умереть означает навсегда остаться в холодной земле, а не
задержаться в отъезде на несколько дней дольше. Ее матереубийство не было
вознаграждено любовью отца - напротив, он стал холоднее и отчужденнее, по всей
видимости, наказывая ее за чудовищное преступление. Анна сама испытала изгнание
из рая.
Охраняемая любовью заместительниц матери, нянь и гувернанток, она была наказана
- и опять мужчинами, - когда ее напугала и оскорбила толпа матросов. От них она
узнала, что мать ее, возможно, заслужила смерть, ибо была дурной женщиной. Но к
этому времени холодность отца по отношению к ней заставила ее безмерно
превознести мать; слова матросов, ничем не подкрепленные, были погребены в
подсознании, как и память об увиденном в беседке. Как раз в это время у нее
появились симптомы одышки и астмы - возможно, в качестве мнемонического символа
удушливого чада пожара, - а отношение отца доказало ей раз и навсегда, что он
совершенно равнодушен к ее благополучию, и она вычеркнула его из своего сердца,
решив начать новую, самостоятельную жизнь.
В столице она имела несчастье сойтись с недостойным ее человеком, обладавшим
садистскими и довольно зловещими чертами характера. Следовало, однако,
предполагать, что она выберет себе любовника именно такого типа, потому что к
семнадцати годам у нее уже сформировался стереотип отношений с мужчинами. Также
следовало предполагать, что сексуальный контакт с А. обернется неудачей, равно
как и то, что с нею подружится женщина и спасет ее, но не прежде, чем случится
еще худшее. В доме мадам Р. ее самооценка была восстановлена, а материнская
привязанность вдовствующей подруги помогла укрепить идеализированное
представление о материнской любви - подлинной первой любви. Во фрау Анне начали
формироваться чувства гомосексуальной природы, хотя она не могла сознаться в них
самой себе, не говоря уже о мадам Р. К счастью, она смогла пережить повторный
брак своей подруги, благодаря тому, что в ее жизнь снова вошла тетя - женщина,
чьи материнские чувства не находили выхода и которая, в сущности, была
сверхъестественным образом ее матери. Соблазнительно расценить открывшийся в это
время у Анны музыкальный талант (особенно если учесть, что он нашел выражение в
богатых тонах выбранного ею инструмента) как непроизвольный "расцвет",
обусловленный восстановленным чувством собственной значимости.
Подстегиваемая желанием доказать самой себе, что способна на нормальные половые
отношения, она нашла себе мужа. Можно было предсказать, что их отношения не
сложатся, но она не хотела признать неудачу. Должно быть, она втайне испытывала
облегчение, когда их разлучила разразившаяся война. Однако потребовалось
серьезное душевное расстройство, чтобы она положила конец своему замужеству,
объясняя это (себе и другим) тем, что будет не в состоянии справиться с детьми.
Новостей от мадам Р. и случайного замечания тети оказалось достаточно для того,
чтобы возникла угроза опрокинуть все, чего она с таким трудом добилась. Ее брак
был лицемерием; ее музыка, по крайней мере отчасти, - сублимацией подлинных
желаний. Невыносимую идею нужно было подавить любой ценой, и ценой этой стала
истерия. Симптомы, как это всегда бывает с бессознательным, соответствовали
причине: боли в груди и яичнике возникли из-за неосознаваемой враждебности по
отношению к своей искаженной женственности, а отсутствие аппетита - из-за
всеохватывающей ненависти к себе, желания исчезнуть с лица земли. Вследствие же
того, что ей открылись подлинные обстоятельства смерти матери, у нее
возобновилась одышка, мучившая ее в пубертатный период. Остается неясным, почему
боли избрали левую сторону ее тела. Истерия нередко закрепляет свои позиции в
тех частях тела, где имеются физические изъяны в конституции, при условии, что
они соответствуют ее первичному символизму; поэтому возможно, что пациентка была
предрасположена к заболеваниям левой груди и яичника, которые проявили бы себя
позже. С другой стороны, не исключено, что левосторонний характер болей был
обусловлен воспоминанием, которое так и не всплыло на поверхность. Никакой
анализ не может быть исчерпывающим - у истерии причин больше, чем корней у
дерева. Так, уже на довольно поздней стадии анализа у пациентки проявилась
легкая фобия, касающаяся лицезрения себя в зеркале; она утверждала, что от этого
у нее возникает нервная дрожь. Эта фобия, к счастью краткосрочная, так и не
нашла удовлетворительного объяснения.
Анализ случая фрау Анны оказался менее завершенным, чем большинство других.
Поскольку она чувствовала себя практически выздоровевшей, ей не терпелось
возобновить занятия музыкой. Между нами стали возникать разногласия, которые мне
были по-своему приятны, - они означали, что она вн
...Закладка в соц.сетях
