Жанр: Драма
Белый отель
...ервых, я (как уже
говорила) была счастлива при мысли о том, что, может быть, я не еврейка. Даже
этого "может быть" было достаточно, чтобы с чистой совестью безоглядно отдаться
мужу и с Божьей милостью вынашивать его ребенка. Прежде меня тревожило
приближение его отпуска (Вы были правы). До него оставалось меньше месяца. В
своих письмах он убеждал меня "пойти до конца". Я не могла винить его за это,
все было вполне естественно. Но самая мысль об этом была мне ненавистна. Теперь,
однако, благодаря неопределенности своего происхождения, я чувствовала, что могу
согласиться, и, вернувшись от тети домой, написала ему страстное письмо.
Но, когда я заснула, у меня снова были ужасные кошмары. Видите ли, появились и
другие вещи, от которых мне делалось не по себе. Одной из задач Вилли было
выступать обвинителем против дезертиров, и он только что выиграл дело, а это
означало, что беднягу-солдата расстреляют. Он подробно расписал мне свою
блестящую речь, убедившую трибунал, - он явно восхищался собой. Меня тошнило. Я
не могла "совместить" человека из письма с воспоминаниями о его мягкости. Так
что не явились ли боли, начавшиеся в ту самую ночь, результатом моих хаотических
чувств? Может быть, подавление знания здесь ни при чем? (Мне очень хорошо
удается подавлять знание о неприятных вещах: однажды я "забыла" - час спустя,
как прочитала об этом, - что мой партнер женат на той, кого я замещала по
причине ее нездоровья. Всего лишь из-за безосновательных фантазий о том, что у
меня с ним случится роман! Но эти удобные провалы в памяти вовсе не делают меня
больной.)
Может быть, когда Вы помогли мне "раскопать" связь моей матери, я почувствовала
себя лучше просто из-за того, что была взволнована тем, как это проясняет все
тайны? Прояснение! Anagnorisis[43 - * Переход от незнания к знанию.]! Я только
что пела в новой оратории под названием "Царь Эдип" - что вы на это скажете?!
Мне всегда нравилась идея прояснения. "Больше света! Больше света!" Больше света
- и больше любви.
Что Вы об этом думаете? Это только смутные идеи, и я совсем в них не уверена.
Трагедию, связанную с Вашим коллегой, я, конечно, сохраню в полной тайне.
Несмотря на нее, Ваше письмо звучит более жизнерадостно, - надеюсь, это
означает, что со здоровьем у Вас стало лучше. У меня все в порядке. Тетя Магда
волнуется - из Соединенных Штатов приезжает в отпуск мой брат. Ее жизнь теперь
не очень-то богата впечатлениями. Но мы не совсем одни - у нас живет кошечка,
озорная и пушистая. К сожалению, у тети из-за нее появилась сыпь, и ей придется
подыскать другой дом. (Кошке, разумеется!) Иногда мне очень хочется оказаться в
более располагающем обществе. Я бы многое отдала за одну из наших бесед в
прежние дни. А сейчас меня ждет тетя, чтобы разложить пасьянс на двоих. Это не
позволяет мне уступить своей слабости к сочинению длинных и бессвязных писем.
С сердечными пожеланиями,
Лиза.
Отправив письмо, она испытала жестокое, но уже знакомое чувство. Это было
кажущееся воспоминание о сомнительной части ее сна - или же боязнь ее
припомнить. Единственным утешением было то, что она не слишком
разоткровенничалась. Но ответа она не ждала, и он не пришел.
Лиза и ее тетя принимали у себя двух седовласых американских туристов, Джорджа и
Натали Моррис. Джордж занимал ответственный пост в автомобильной компании в
Детройте и весьма преуспевал. У Натали даже была норковая шуба.
"Не знаю, что они здесь делают, - писала она Виктору.- Мне все время кажется,
что они вот-вот достанут маленькие американские флажки и начнут размахивать ими
на улицах. Один мой приятель из Нью-Йорка встретился с ними и был неприятно
поражен их резким американским акцентом. Они скучают по молочным коктейлям в
своей угловой аптеке. Они не представляют, как мы живем в такой крохотной,
обшарпанной квартире (наверное, она усохла с тех пор, как они жили здесь с
детьми после войны!). Они страшно боятся заболеть дизентерией. Натали нигде не
может завить и покрасить волосы. Джордж тщетно просматривает зарубежные новости
в поисках результатов бейсбольных матчей. У нас с ним нет ничего общего, даже
воспоминаний. Такое впечатление, что мы живем в разных измерениях. И как это мы
вышли из одной утробы? Я не смогла заставить себя поцеловать его щетинистую щеку
на вокзале, и мы просто пожали друг другу руки. Meine Bruder[44 - * Мой брат
(нем.).]! Чтобы приободриться, читаю "Inferno"[45 - * "Ад" (итал.), песнь первая
"Божественной комедии" Данте.]. Тетя Магда, конечно, очень рада. Для нее он все
тот же племянник Юрочка, к тому же теперь ей есть с кем еще поговорить".
Выдержав две недели их пребывания, Лиза наконец поняла, зачем они приехали. Его
дети покинули родительское гнездо, и Джордж, достигший климактерического
периода, чувствовал себя одиноким и ненужным. Он хотел, чтобы Лиза и тетя
поехали с ними в Соединенные Штаты. Он даже запасся для них разрешениями на
въезд. Лиза могла бы преподавать музыку: там для этого масса возможностей.
Джордж выдвинул это предложение как-то вечером за обедом, а Натали поддержала
его своими доводами. Она добавила, что мечтала бы забрать и своих родителей из
Москвы, но это, к сожалению, невозможно.
Лиза решительно отвергла их приглашение. Но тетя Магда была им тронута и обещала
поразмыслить. В конце концов, после долгих переговоров с племянницей, то и дело
прерываемых слезами, она согласилась. С щемящей тоской решалась она оставить
Лизу, покинуть Вену. Но, собственно говоря, последней она уже давно не видела,
разве что из окна, потому что лестница стала ей не по силам. Из тех, с кем она
дружила, а это в основном были вдовы и старые девы, "иных уж нет, а те
далече..." - включая ее ближайшую подругу, Лизину учительницу пения, которая
вместе с детьми эмигрировала в Америку. Она тепло писала о доброте тамошних
жителей.
Джордж и Натали смогут предоставить ей уютную комнату на первом этаже, и у них
есть машина, так что они будут возить ее на прогулки. Их денег хватит на самое
лучшее медицинское обслуживание, а когда (и если) возникнет необходимость, они
наймут ей сиделку. Если она уедет, Лизе тоже станет легче, говорила тетя. Она
все больше становится для нее обузой (так оно и было, хотя Лиза пыталась
возражать). Нельзя рассчитывать на то, что ее гонорары долго еще будут высокими,
а что тогда станется с ними? Саму же себя Лиза сможет обеспечить, например,
преподаванием в консерватории.
Собственно, решать было нечего, но слез тетей Магдой и племянницей было пролито
немало. "3абавно было наблюдать за лицом брата, - снова писала Лиза Виктору. -
Уверена, что именно на это они и рассчитывали. Я им нравлюсь не больше, чем они
мне, но тетю Магду они представляют в своем доме чем-то вроде
достопримечательности, - чудаковатая пожилая дама из Европы, которую можно
показывать знакомым. Они даже обещали купить ей рояль, так что смогут устраивать
изысканные вечера в венском духе. К тому же милый Джордж очень скучает по
матери".
Лиза смотрела, как тетю осторожно усаживали в поезд, хлопоча над ней, как над
дорогим objet d'art[46 - * Произведением искусства (фр.).], приобретенным
Моррисами во время отпуска. Ни Лиза, ни тетя не смели взглянуть друг другу в
глаза, зная, что никогда больше не увидятся. Еще один слой кожи был содран, а
квартира вдруг оказалась огромной и пустынной. Да и Лизе приходилось теперь
оставаться в ней дольше - ее контракты продолжали сокращаться. Она навела
справки в консерватории насчет учеников. С той поры, как она занималась с Лючией
в Милане, она все время думала, что преподавать ей понравится, что у нее, может,
даже есть к этому талант. Но впереди простирались бессмысленные, пустые годы.
Затем, весной 1934 года, Виктор написал из Киева, что жить там стало намного
лучше. Время неурожаев прошло, люди больше не голодают. Ему предложили поставить
"Бориса Годунова", и он выдвинул условием своего согласия, что на роль Марины
пригласят ее. Он с нетерпением ждет с ней встречи. Дело в том, что теперь, когда
он может пригласить ее с чистой совестью, он хотел бы предложить ей руку и
сердце. Это не порыв, а тщательно обдуманное решение. В те дни в Милане ему с
ней было так хорошо, как ни с одной из женщин, за исключением Веры и его первой
жены. Он уверен, что Вера тоже желала бы этого. Разве она не просила ее
присматривать за ним в ее отсутствие? Маленький Коля растет капризным и
непослушным, ему просто необходима настоящая мама. Мать Виктора не жалеет сил,
но она стара и хочет провести остаток дней в деревушке, где родилась и прожила
всю свою жизнь. Она тоскует по дому, как могут тосковать только малые дети и
старики. Но он не хочет, чтобы Лиза думала, будто он просит ее из чисто
практических соображений. Ему кажется, они стали очень близки после стольких лет
переписки, но он тоже стареет, а жизнь слишком коротка, чтобы полагаться на
письма... Если она согласится выйти замуж за того, кому уже рукой подать до
старости, он будет более чем счастлив.
Все невротические симптомы и галлюцинации, от которых когда-то страдала Лиза,
оказались спрессованными в один-единственный день. Она слонялась по квартире как
во сне - забрела в спальню с кувшином, который хотела отнести на кухню, лила
молоко в сито, думая, что это кастрюля. Она не знала, что делать, и не было
никого, кто помог бы ей принять решение, кто был бы ей достаточно близок, чтобы
поговорить с ним об этом. Все было за то, чтобы сказать "да". Ей нравился
Виктор, она восхищалась им. Ее сердце сжималось от любви и сострадания к
маленькому мальчику, оставшемуся без матери. Ее собственная жизнь, несмотря на
множество знакомых и нескольких подруг, впрочем не особенно близких, становилась
все более одинокой.
Вдобавок ко всему в городе начались беспорядки. Несколько дней она слышала
отдаленный грохот перестрелки, и ей казалось, что она снова в Одессе начала
века. Отовсюду поступали гнетущие новости, и было похоже, что политическая
обстановка станет еще хуже.
Три ночи подряд ей снились дети, и она восприняла это как знак того, что ей надо
поехать и стать матерью для маленького сына Веры. Но сумеет ли она это сделать?
И достаточно ли она любит Виктора? Ясно, что она не любит его так же сильно, как
любила Алексея или даже своего мужа. Тем не менее, снова и снова перечитывая
письмо, она почувствовала, что стала любить его чуть больше, ее сердце начинало
трепетать при мысли о нем.
День проходил за днем, неделя за неделей, а она все медлила с ответом. Она
измучилась от собственной нерешительности, терзаясь ею каждое мгновение дня - и
большую часть ночи. Однажды она до вечера просидела в церкви, но вышла,
нисколько не приблизившись к ответу. Боли возобновились в полной мере; она едва
могла дышать. У нее появилась дикая мысль поехать на Берггассе, постучать в
дверь Фрейда и броситься к его ногам. Она спросит его о чем-нибудь, не
относящемся к делу, и будет строить свой ответ Виктору в зависимости от того,
что он ей скажет - "да" или "нет".
Как-то утром из старенького рояльного табурета она извлекла партитуру "Евгения
Онегина" и сыграла несколько пассажей. Затем, поскольку времени у нее было более
чем достаточно, принялась сочинять ответ, подражая письму Татьяны к Онегину.
Пусть рифмы приведут ее к правильному решению, говорила она себе. Она писала и
черкала целый день, и, как раз после полуночи, получилось следующее...
Дышу, как девочка, несмело,
И дрожи пальцев не унять.
Таиться Таня не умела,
Как я - сама себя понять.
В одном лишь схожи до предела
Мы с нею - тем, что грудь огнем
Горит все жарче с каждым днем.
Ты, верно, сожалеешь ныне
О тех нечаянных словах,
Которые остылый прах
Тревожат в горестной пустыне!
Спала я крепко, без затей.
Зачем ты пробудил томленье?
От необузданных страстей
Давно нашла я избавленье.
Ведь не придет уже цветенье
К душе изношенной. Уволь -
Об этом мне и думать больно,
Мне не сыграть Татьяны роль.
Но, впрочем, я была довольна...
Ах, слишком поздно! Нет, не Таня
Здесь внемлет пенью соловьев,
А скучная старушка-няня, -
Та, что и слово-то "любовь"
Чужим считала... Это слово,
По правде, лучше бы забыть,
Чем, всем былым болея снова,
В бесплодной памяти хранить!
Боюсь, причин тому не зная,
Сорвать цветок, желанный мне;
Жива, но словно не вполне,
Как будто чья-то воля злая
Гнетет с тех пор, как я мосты
Сожгла до срока в день далекий...
Ты разберешь мои намеки...
А в жены лучше б выбрал ты
Кого-нибудь моложе: Коле
Нужна сестренка или брат -
Один растет он поневоле
И в буйстве, нет! не виноват.
К нему б я стала чуткой, нежной;
Твоя победа неизбежной
Была бы, будь ты здесь со мной.
Тот поцелуй... он длился чудно!
Я поняла - тебе не трудно
Поток расплавить ледяной.
Кто ты? Мой ангел ли спаситель,
Или коварный искуситель?
А я? Как девочка, наивна,
Хоть на лице полно морщин;
Ты горевал бы неизбывно -
Не всех несчастней, кто один.
Что ж, будь что будет! Выбор прочен:
Полячки гордой не пою.
К тому же голос мой испорчен -
Уж от тебя не утаю.
Не скрою, роль была бы лестной -
Предстать Лжедмитрия невестой,
Но нежный голос огрубел.
Над тем, чему пришел предел,
Посмейся - и навек забудешь!
Вороной вместо соловья
Я стала... Ведь винить не будешь
Ты в малодушии меня?!
Кончаю. Если ты и впредь
Меня ждешь гостьей непременной,
То я приеду, но не петь,
А если петь, то лишь за сценой.
Что ж, будь что будет! Выбор прочен:
Полячки гордой не пою.
К тому же голос мой испорчен -
Уж от тебя не утаю.
Не скрою, роль была бы лестной -
Предстать Лжедмитрия невестой,
Но нежный голос огрубел.
Над тем, чему пришел предел,
Посмейся - и навек забудешь!
Вороной вместо соловья
Я стала... Ведь винить не будешь
Ты в малодушии меня?!
Кончаю. Если ты и впредь
Меня ждешь гостьей непременной,
То я приеду, но не петь,
А если петь, то лишь за сценой.
Внизу, в качестве постскриптума, она приписала безыскусственно простые слова
самого поэта: "Возможно, это все пустое, /Обман неопытной души, /Исуждено совсем
иное... //Вообрази: я здесь одна!/ Никто меня не понимает!.." Несколько
мгновений, пока высыхали чернила, она чувствовала себя изнемогающей от любви
девушкой двадцатых годов девятнадцатого века, безрассудно обнажившей сердце
перед безлюбым циником. Но, в отличие от Татьяны, Лиза не колеблясь подписала и
заклеила конверт, лизнув его языком; затем, не имея возможности поручить это
старушке-няне, она сама, накинув пальто, поспешила спуститься по лестнице в
темноту ночи, чтобы опустить письмо в почтовый ящик на углу улицы.
3
После злосчастных, изъеденных сомнениями дней, утомительных сборов и печальных
прощаний - первая неделя в Киеве была упоительна. Широкая улыбка Виктора на
перроне вокзала; знакомство с Колей и его бабушкой у них дома; вечеринка в
Оперном театре, где ее приветствовали все воспитанники Виктора - очаровательные
молодые люди; углубление пока еще поверхностного знания города в пеших и
автомобильных прогулках... И как было чудесно (если не брать во внимание
неловкое ощущение привилегированности), что их квартира находилась в центре
города, на Крещатике, с его изысканными магазинами, театрами и кино! Затем,
после очень простой церемонии, свадебное застолье, превзошедшее разгулом вечер в
честь ее приезда; ученики, которых ей прочили, - если Коля не будет чересчур
обременителен; бесконечные выпивки то с одним, то с другим, то с третьим, а в
перерывах - помощь матери Виктора в сборах. Времени для мыслей не было - разве
что о том, что она приняла правильное решение.
Это она предложила, чтобы они вместе с ее свекровью отправились поездом до
Тифлиса, а потом вернулись бы Черным морем: они могли сесть на грузовой корабль
в маленьком грузинском порту Поти, который довез бы их до Одессы, а оттуда
добраться до Киева поездом. Для них это было бы небольшим свадебным
путешествием, а для Коли - источником волнующих впечатлений. Лиза полагала, что
морская прогулка сгладит для него горечь расставания с бабушкой и заодно создаст
ту мирную обстановку, которая необходима, чтобы ребенок и его новая мама могли
получше узнать друг друга.
Матери Виктора - маленькой, сгорбленной, подвижной старушке с веселыми глазами -
было восемьдесят. Она волновалась больше всех, ибо ехала в свою деревушку
умирать. Женитьба сына нисколько ее не обескуражила, для нее это было явным
облегчением. Она души не чаяла во внуке и плакала при мысли о расставании с ним,
но было очевидно, что для старой женщины это непосильная ноша.
В Тифлисе ее препоручили целой орде родственников и соседей, которые причитали
над ней так, будто ее привезли бездыханной. Лиза видела, что муж ее страдает от
этой встречи с прошлым, за которой тут же должно последовать прощание, а
особенно от того, что обнимает мать, возможно, в последний раз. Расставание было
слишком болезненным, чтобы его растягивать, и, к счастью, недалеко было до
посадки в поезд, шедший через горы к побережью. Скоро они уже ползли по крутому
склону - их поезд тащили два локомотива, похожие на рабочих слонов, - через
живописную местность, но из-за смятения чувств (хотя и по разным причинам) ни
Лиза, ни Виктор не воспринимали ее красот. Потом открылся вид на Черное море,
они теперь неслись вниз прямо к нему. В Поти без труда нашлось грузовое судно,
бравшее пассажиров; и Лиза встретилась с морем своего детства.
Когда Виктор впервые представил ее своему четырехлетнему сыну со словами:
"Поздоровайся с тетей, которая будет твоей мамой", - тот пожал ей руку и
серьезно сказал: "Привет, Лиза". Они оба рассмеялись, и лед был растоплен. Взяв
его на руки, она обнимала его и целовала, готовая поклясться, что он как две
капли воды похож на свою маму - те же прямые светлые волосы, зеленые глаза и
озорная улыбка. Он улыбнулся, когда она его поцеловала, и даже морское
путешествие перестало казаться необходимым: он ее принял. Он и дальше называл ее
Лизой. Что ж, ее это устраивало; пусть, когда захочет, зовет мамой, а если нет -
она не станет возражать. "Он такой послушный, Виктор! - сказала она изумленно,
когда он безо всяких капризов лег спать в их каюте.- Не представляю, какие с ним
могут быть трудности". Виктор хмыкнул и сказал, что это всего лишь затишье перед
бурей.
Но Лиза не могла поверить, что буря когда-нибудь разразится. Несколько порывов
ветра - это наверняка, - но она уже знала, что справится. Конечно, по возрасту
она годилась ему в бабушки, но после дряхлой старушки, которая его нянчила, она
покажется ему молодой. И надо позаботиться, чтобы у него было побольше товарищей
для игр.
Мальчик любил приключения, очень скоро он обнаружил капитанский мостик и
назначил себя старшим помощником. Он "рулил" все утро, и стюард, ухмыляясь, был
вынужден на руках отнести его к завтраку. Тем не менее он был рад видеть своего
папу и новую маму - обнял ее колени и сказал: "Привет, Лиза!" Она вышла с ним на
палубу, и они смотрели на дельфинов. Она описала ему, как выглядит море зимой,
когда покрывается льдом, а позже, раздевая и укладывая его спать, рассказала ему
сказку об огромном ките, которого звали смешным именем Порфирий и который сотни
лет назад заплыл в это море, потому что тоже любил приключения. Плохие моряки
пытались поймать его, но он был быстрее их и умнее. Малыш сосал палец и смотрел
на нее круглыми глазами.
Пока он спал, они пообедали вместе с командой и несколькими пассажирами. Даже
те, кто совсем не разбирался в музыке, что-то смутно слышали о Викторе
Беренштейне и были счастливы оказаться с ним за одним столом. Они просили его
спеть им под аккомпанемент старого дребезжащего пианино. Смеясь, он возражал,
что пора его пения миновала, и советовал им вместо этого попросить Лизу - она,
мол, тоже известная певица. В итоге счастливым молодоженам пришлось петь дуэтом.
А у себя в каюте он стал бранить ее за то, что она притворялась, будто у нее
пропал голос. Вернувшись домой, он будет репетировать "Бориса" с ней, а не с
этой ленинградской выскочкой Бобринской! Она со смехом отвергла его лесть. Вдруг
заворочался во сне Коля, она осторожно села рядом с ним на койку и очень тихо
спела колыбельную. Вскоре он опять крепко заснул.
Хотя и было темно, раздеваясь, оба испытывали неловкость - им впервые предстояло
спать в одном помещении. В киевской квартире было только две спальни, и сначала
Лиза делила комнату с его матерью. Она постеснялась сменить спальню сразу после
свадьбы, да и речь шла всего о паре ночей. Теперь же он смущенно улегся на узкую
койку рядом с ней, но когда они обвили руками друг друга, то сразу же
почувствовали себя раскованно и счастливо. Это не было необузданной страстью
юности, да и вряд ли она была возможна: ведь рядом спал маленький Коля. Им надо
было соблюдать тишину. Может, это и к лучшему: над ними не довлела необходимость
неистово метаться, как подобает любовникам... и потому они оба временами жалели
об этом.
Они двигались осторожно и молча, тишина нарушалась лишь поскрипыванием
деревянных частей судна да плеском волн. Никакие неприятные видения ее не
посещали, только сквозь иллюминатор виделись вспышки маяка - когда-то знакомое,
но забытое зрелище. В минуты любви она не переставала вслушиваться в размеренное
дыхание ребенка. Голова, покоившаяся на ее груди, тоже казалась почти детской.
Вспышки маяка освещали седые волосы ее мужа.
В поездке было достигнуто все, чего она хотела, и даже больше. Когда прохладным
утром позднего лета они встали на якорь в Одессе, она чувствовала, что их уже
связывают семейные узы. Фотография, сделанная одним из пассажиров, выявила
несомненные приметы будущего единства: прислонившись к спасательной шлюпке,
стоит Виктор - высокий, ширококостный, в каракулевом пальто и меховой шапке, его
полное дружелюбное лицо обращено к жене и светится гордостью, а она, с поднятым
воротником пальто, с волосами, развеваемыми бризом, в свою очередь, с гордостью
смотрит вниз на маленького мальчика, который встал между ними, держа их за руки.
Он моргнул как раз в то мгновение, когда нажали на спуск, и поэтому улыбается в
объектив с закрытыми глазами.
Лиза не узнала города, а город не узнавал ее. Пока они осматривали
достопримечательности, она чувствовала себя даже не то чтобы умершей, но
ненастоящей, как будто никогда не жила на свете. Кто-то все же узнал ее. Увядшая
женщина средних лет в нерешительности остановилась на тротуаре и, глядя ей прямо
в глаза, спросила:
- Лиза Морозова?
Но Лиза покачала головой и прошла мимо, таща за собой Колю, чтобы догнать его
отца. Женщина была когда-то ее близкой подругой: в балетной школе они учились в
одном классе.
Виктор по-своему истолковал ее мрачное настроение и сочувственно взял ее под
руку. Они находились в районе доков, и он подумал, что она расстроена видом
запустения.
- Не волнуйся: это все в прошлом, - пробормотал он. Он стал объяснять ей, почему
большая часть помещений в районе доков заколочена и наполовину заброшена,
включая то, на котором когда-то красовалась надпись: "Морозов. Торговля зерном".
Теперь на дверях была государственная вывеска, но краска на ней тоже поблекла, а
окна были выбиты.
Коля захотел заглянуть внутрь, и отец поднял его к подоконнику. Но внутри ничего
не было видно, кроме темноты и осколков стекла.
Они сели на автобус, шедший вдоль берега на восток, по направлению к ее старому
дому. Беспорядочно выстроенный белый дом превратили в санаторий. Обычно туда не
было доступа для случайных отдыхающих, но Виктор, будучи известным советским
артистом, сумел купить талоны на завтрак. Столовая, очень уютная, была полна
народу; это, главным образом, были фабричные рабочие из Ростова. От прежних
хозяев не сохранилось ни обстановки, ни картин; только деревья за большими
французскими окнами были все те же. И одна пожилая официантка, которая подала им
щи, прежде присматривала здесь за буфетной. Она обслуживала их с угрюмым видом и
явно не узнавала Лизу; Лиза и не хотела быть узнанной, хотя в прошлом она часто
перекидывалась с ней дружеским словом.
После завтрака они прогулялись по окрестностям. Теперь к крохотной бухточке и
пляжу вела бетонная дорожка, но сам пляж не изменился. Единственно, что вместо
небольшой семейной группы, как это было в детстве, в воде плескалось множество
незнакомцев. Она помогла Коле раздеться и сама сняла туфли и чулки (подоткнув
юбку за края панталон). Даже ее муж закатал брюки и походил по воде. Лиза
высматривала в воде медуз, но их не было видно. Затем они лежали, суша ноги на
солнце: оно было теплым, но совсем не таким жарким, каким она его помнила, -
может, из-за того, что лето кончалось.
Да и растения, деревья и цветы в обширном парке оказались вовсе не
субтропическими, какими их хранила ее память. Она была удивлена этой ошибкой.
Возможно, воспоминания о собственном саде смешались в ее памяти с какими-то
другими местами дальше к югу, куда они плавали на своей яхте. Оставив Виктора
загорать на пляже, она вместе с мальчиком отправилась на разведку. Перемены не
затронули густых деревьев в глубине сада; только беседка, разрушенная еще при
ней, была теперь не более чем лабиринтом из зарослей кустарника и ежевики,
проросших из камней и прогнившего дерева.
Ей казалось, что она всего лишь призрак. Она была нереальна, маленький мальчик -
тоже. Ее отсекли от прошлого, и поэтому она не жила в настоящем. Но вдруг, когда
она стояла рядом с сосной, вдыхая ее резкий, горьковатый запах, между ней и
детством оказалось открытое пространство, словно налетевшим с моря ветром
разогнало туман. Это была не память о прошлом, но само прошлое, живое и
реальное; она чувствовала, что ребенок, живший сорок лет назад, и она
сегодняшняя - одна и та же личность.
Это знание наполнило ее счастьем. Но сразу же последовало еще одно озарение,
принесшее с собой почти невыносимую радость. Ибо, глядя назад, в детство, она
нигде не видела глухой стены - только бесконечное, уходящее вдаль пространс
...Закладка в соц.сетях
