Жанр: Драма
Белый отель
...если
нет Иисуса.
Вообще говоря, уже первая часть романа, "Дон Жуан", прочитанная не как
"неуклюжие вирши, порнографические и лишенные всякого смысла", но как
произведение, которое "могло бы научить нас очень многому, если бы мы только
были в состоянии все в нем правильно истолковать", содержит все основные идеи
"Белого отеля" - да и не только "Белого отеля"; кажется, все наше столетие со
всеми его катаклизмами, кошмарами, жертвами, похотью и любовью вместилось в этот
"документ" - так в русских сказках скатывают целое царство в яичко.
Все остальное - как концентрические круги (или витки спирали), помогающие именно
правильному истолкованию центра. В этом смысле роман оказывается удивительно
цельным - наподобие описанного в нем неба, превратившегося на закате в розу,
которая "была совершенно неподвижной, но все же казалось, что она по спирали
ввинчивается внутрь себя". Первые две части романа, фантасмагорические и
проникнутые сновидческой логикой, - точнее, видимым отсутствием логики как
таковой - только внешне разнятся от прозрачной повествовательное остальных
частей; внимательный читатель не сможет не заметить точек соприкосновения,
повторяющихся эпизодов, сквозных мотивов: уже упомянутый поезд, отель в горах,
звездное небо... Реальность нет-нет да и подернется рябью галлюцинации - или
томительным ощущением deja vu. Даже названия "объективных" частей романа
повторяют ключевые моменты исходной фантазии Лизы Морозовой: "Санаторий",
"Спальный вагон", "Лагерь". При всем этом роман, создающий вневременное
пространство, с самого начала предельно привязан к историческому контексту
эпохи: беспорядки в Одессе, петербургские анархисты, нетопленая и голодная Вена,
предчувствие грядущей всемирной катастрофы, оккупированный Киев, ужас Бабьего
Яра - весь хаос, вся пена XX века обозначены четко и зримо.
В столкновении временной конкретики и ощущения вечности и рождается философский
заряд "Белого отеля", который в этом плане представляет собой попытку ответа на
извечный вопрос, прямо поставленный Лизой Морозовой в письме Фрейду: "Жизнь -
это добро или зло?" Символическим выражением этого вопроса в романе стала сцена,
изображающая сестер-близнецов, у одной из которых было искаженное мукой,
испуганное выражение лица, а у другой - умиротворенное и улыбающееся. В то же
время "гримаса была полна радости, а улыбка - печали". Медуза, отраженная как
Церера; совокупление добра и зла для сотворения мира; битва Эроса и Танатоса -
казалось бы, Томас остается верен фрейдовской диалектике, однако на самом деле
ответ его в итоге звучит, на мой взгляд, достаточно однозначно и романтично:
"там, где есть любовь, есть надежда на спасение".
К этому выводу Томас приходит путем "доказательства от противного": уже эпиграф
из Йейтса взят им как постулат, требующий опровержения. "Сердце вскормлено
хлебом фантазий", - говорит Йейтс, но правильнее было бы сказать: "иллюзий".
Вкус насилия притягательнее "пресной любви" лишь в том случае, если на веру
принята иллюзия - возможности ли насильственно осчастливить человечество,
национального ли превосходства или необходимости установления "нового порядка".
Эти иллюзии, воспринятые обществом, в свою очередь, порождают новую иллюзию -
или, по выражению Томаса, "миф" - инстинкт смерти, свойственный отдельному
человеку и всему человечеству. Ведь, согласно сюжету романа, именно случай Лизы
Морозовой заставляет Фрейда вернуться к мыслям своей тогда еще не оконченной
работы "По ту сторону принципа удовольствия", в которой он впервые сформулировал
выводы об этом инстинкте. Однако развитие сюжета неумолимо приводит к
опровержению умозрительных построений Фрейда. Лиза, страдающая разрушительными
галлюцинациями и, казалось бы, безукоризненно воплощающая идеи Фрейда, на самом
деле не испытывает никакой тяги к гибели - напротив, обладая способностью
воспринимать то, что мы условимся называть "внебиологическим временем", а
попросту говоря, даром предвидения, она безмерно страшится того, что, как она
подсознательно знает, с нею произойдет. Отсюда и проистекают ее боли и
галлюцинации, точно так же, как нежелание иметь детей обусловлено предчувствием
несчастий, которые их ожидают.
Намеренно или нет, но Томас сталкивает свою идею с ее наиболее явным и
аргументированным опровержением, и она, согласно художественной логике романа,
выходит победительницей.
Получилось так, что, взявшись за перевод "Белого отеля", я оказался в том же
положении, что и большинство тех, кто впервые прочтет его по-русски: имя Д. М.
Томаса было мне совершенно незнакомо. И вот, по иронии судьбы, уже закончив
работу, в "Иностранной литературе" (1990, № 9) наткнулся на статью Е. Клепиковой
"Плагиат: преступление без наказания". В этой статье Д. М. Томас характеризуется
как изощренный плагиатор - на том основании, что в пятой части "Белого отеля"
для воссоздания атмосферы оккупированного гитлеровцами Киева и расстрела евреев
в Бабьем Яру он опирался на материалы "Бабьего Яра" Анатолия Кузнецова. Как ни
парадоксально это звучит, но особое возмущение у Клепиковой вызвал тот факт, что
автор не только не скрывает использования этих материалов, но и выражает
признательность за таковое использование... Не будем сейчас вдаваться в
дискуссию о природе плагиата, о допустимых пределах "заимствований" из чужих
текстов; напомним лишь слова Эйзенштейна, говорившего о том, что художественный
смысл порождают не только кадры фильма как таковые, но и последовательность их
стыковки между собой (и кстати, раз уж речь зашла о кадрах: во многих
художественных картинах широко используется кинохроника - почему же это еще не
привлекло внимания ловцов "плагиаторов"?!). В романе "Арарат" сам Д. М. Томас
устами своего героя говорит совершенно недвусмысленно: "Просто-напросто все
искусство представляет собой сотворчество, перевод, если угодно. Но плагиат -
это совсем другое".
Произведение искусства рассматривается как нечто "отдельно взятое", и цельность
его определяется тем, объединены ли все его компоненты внутренней художественной
логикой, если не сказать - гармонией. В какой мере это относится к роману "Белый
отель", мы уже говорили выше.
Очень важно правильно понять значение последней части романа, изображающей некое
запредельное бытие, в котором, однако, много примет того, что уже знакомо по
гастайнскому дневнику: поезд, остановившийся на затерянном в пустыне полустанке,
черная кошка, чудом отыскавшая хозяев... Здесь Лиза встречает погибшую при
пожаре мать, говорит по телефону с умершим отцом; это место вне времени - и
необходимость его изображения продиктована всем предыдущим развитием внутреннего
("подводного") сюжета романа. Круг замыкается; именно в этой части происходит
синтез между тезой ("любовь Божия... простирается сплошным целым, без стыков и
швов, пронизывая все, что Он создал") и антитезой (все катастрофы, преступления,
гекатомбы XX века, так или иначе затронутые в романе). Это как бы квинтэссенция
тех мыслей и образов, которые во множестве разбросаны по тексту "Белого отеля",
тем или иным образом касаясь понятия непрерывного, единого времени.
Необходимо отметить еще одну деталь, возможно, спорную. В "Прологе" говорится о
том, что где-то на севере Германии были найдены останки доисторических людей, то
ли утонувших, то ли захороненных в торфяных болотах и сохранившихся благодаря
содержавшейся там гуминовой кислоте. Эпизод, казалось бы, совершенно
необязательный, однако он обретает совершенно новый смысл, когда речь заходит о
посмертной судьбе жертв Бабьего Яра: "Устье оврага перегородили дамбой и
закачали туда насосами воду и грязь из соседних карьеров, создав зеленое,
стоячее и зловонное озеро. Дамбу прорвало, огромную часть Киева затопило грязью.
Застывших в предсмертных позах, как в Помпее, людей продолжали выкапывать и
двумя годами позже". Еще один круг замыкается; идея "закольцованного" времени
получает еще одно воплощение.
Итак, "Белый отель", на мой взгляд, представляет собой попытку вернуть
человечеству бессмертие - не наивно-религиозное, но духовное, основанное на
осознании личностью своего присутствия не только и не столько в локальном,
замкнутом времени, сколько во времени общечеловеческом, более того - бесконечно
уходящем и в прошлое, и в будущее. Вне такого восприятия времени существование
человека зыбко и призрачно, обретая же его... Впрочем, дадим слово автору:
"Когда она стояла рядом с сосной, вдыхая ее резкий, горьковатый запах, между ней
и детством оказалось открытое пространство, словно налетевшим с моря ветром
разогнало туман. Это была не память о прошлом, но само прошлое, живое и
реальное; она чувствовала, что ребенок, живший сорок лет назад, и она
сегодняшняя - одна и та же личность. Это знание наполняло ее счастьем. Но сразу
же последовало еще одно озарение, принесшее с собой почти невыносимую радость.
Ибо, глядя назад, в детство, она нигде не видела глухой стены - только
бесконечное, уходящее вдаль пространство, на всем протяжении которого она
оставалась самой собой, Лизой. Она видела себя даже в самом начале всего сущего.
Когда же она взглянула в противоположном направлении, в неведомое будущее, в
сторону смерти и бесконечного пространства после нее, то все равно различила там
себя".
Кто знает, может быть, "шестое чувство", о котором с тоской писал Гумилев, и
есть не что иное, как это вновь обретаемое ощущение вечности?
Так век от века. Скоро ли, Господь?
Под скальпелем природы и искусства
Кричит наш дух, изнемогает плоть,
Рождая орган для шестого чувства.
Приложение: З.Фрейд. По ту сторону принципа удовольствия
ПРИЛОЖЕНИЕ.
зигмунд фрейд.
по ту сторону
принципа
удовольствия[50 - * Перевод под редакцией Е. Е. Соколовой.]
В психоаналитической теории мы без колебания принимаем положение, что течение
психических процессов автоматически регулируется принципом удовольствия
(Lustprinzip), возбуждаясь каждый раз связанным с неудовольствием напряжением и
принимая затем направление, совпадающее в конечном счете с уменьшением этого
напряжения, другими словами, с устранением неудовольствия (Unlust) или
получением удовольствия (Lust). Рассматривая изучаемые нами психические процессы
в связи с таким характером их протекания, мы вводим тем самым в нашу работу
"экономическую" точку зрения. Мы полагаем, что теория, которая кроме топического
и динамического момента учитывает еще и экономический, является самой
совершенной, какую только мы можем себе представить в настоящее время, и
заслуживает названия метапсихологической.
При этом для нас совершенно не важно, насколько с введением "принципа
удовольствия" мы приблизились или присоединились к какой-либо определенной,
исторически обоснованной философской системе. К таким спекулятивным положениям
мы приходим путем описания и учета фактов, встречающихся в нашей области в
каждодневных наблюдениях. Приоритет и оригинальность не является целью
психоаналитической работы, и явления, которые привели к установлению этого
принципа, настолько очевидны, что почти невозможно проглядеть их. Напротив, мы
были бы очень признательны той философской или психологической теории, которая
могла бы нам пояснить, каково значение того императивного характера, какой имеет
для нас чувство удовольствия или неудовольствия.
К сожалению, нам не предлагают ничего приемлемого в этом смысле. Это самая
темная и недоступная область психической жизни, и если для нас никак невозможно
обойти ее совсем, то, по моему мнению, самое свободное предположение будет и
самым лучшим. Мы решились поставить удовольствие и неудовольствие в зависимость
от количества имеющегося в душевной жизни и не связанного как-либо возбуждения
таким образом, что неудовольствие соответствует повышению, а удовольствие -
понижению этого количества. При этом мы не думаем о простом отношении между
силой этих чувств и теми количественными изменениями, которыми они вызваны;
менее же всего, согласно со всеми данными психофизиологии, можно предполагать
здесь прямую пропорциональность; возможно, что решающим моментом для чувства
является большая или меньшая длительность этих изменений. Возможно, что
эксперимент нашел бы себе доступ в эту область; для нас, аналитиков, трудно
посоветовать дальнейшее углубление в эту проблему, поскольку здесь нами не будут
руководить совершенно точные наблюдения.
Для нас, однако, не может быть безразличным то, что такой глубокий
исследователь, как Т. Фехнер, выдвинул теорию удовольствия и неудовольствия, в
существенном совпадающую с той, к которой приводит нас психоаналитическая
работа. Положение Фехнера, высказанное в его небольшой статье "Einige Ideen zur
Schopfunds- und Entwicklungsgeschichte der Organismen", 1873, Abschn. 9, Zusatz,
S. 94, гласит следующее: "Поскольку определенные стремления всегда находятся в
связи с удовольствием или неудовольствием, можно также удовольствие и
неудовольствие мыслить в психофизической связи с условиями устойчивости и
неустойчивости, и это позволяет обосновать развитую мной в другом месте
гипотезу, что всякое психофизическое движение, переходящее за порог сознания,
связано до известной степени с удовольствием, когда оно, перейдя известную
границу, приближается к полной устойчивости, и - с неудовольствием, когда, также
переходя известный предел, оно отдаляется от этого; между обеими границами,
которые можно назвать качественным порогом удовольствия и неудовольствия, в
определенных границах лежит известная область чувственной индифферентности..."
Факты, побудившие нас признать господство принципа удовольствия в психической
жизни, находят свое выражение также в предположении, что психический аппарат
обладает тенденцией удерживать имеющееся в нем количество возбуждения на
возможно более низком или, по меньшей мере, постоянном уровне. Это то же самое,
лишь выраженное иначе, так как если работа психического аппарата направлена к
тому, чтобы удерживать количество возбуждения на низком уровне, то все, что
содействует нарастанию напряжения, должно быть рассматриваемо как нарушающее
нормальные функции организма, т. е. как неудовольствие. Принцип удовольствия
выводится из принципа константности (Konstanzprinzip). В действительности к
принципу константности приводят нас те же факты, которые заставляют нас признать
принцип удовольствия. При подробном рассмотрении мы найдем также, что эта
предполагаемая нами тенденция душевного аппарата подчиняется, в качестве
частного случая, указанной Фехнером тенденции к устойчивости, с которой он
поставил в связь ощущение удовольствия и неудовольствия.
Мы должны, однако, сказать, что, собственно, неправильно говорить о том, что
принцип удовольствия управляет течением психических процессов. Если бы это было
так, то подавляющее большинство наших психических процессов должно было бы
сопровождаться удовольствием или вести к удовольствию, в то время как весь наш
обычный опыт резко противоречит этому. Следовательно, дело может обстоять лишь
так, что в душе имеется сильная тенденция к господству принципа удовольствия,
которой, однако, противостоят различные другие силы или условия, и, таким
образом, конечный исход не всегда будет соответствовать принципу удовольствия.
Ср. примечание Фехнера при подобном же рассуждении (там же, с. 90): "Причем,
однако, стремление к цели еще не означает достижения этой цели, и вообще цель
достижима только в приближении..." Если мы теперь обратимся к вопросу, какие
обстоятельства могут затруднить осуществление принципа удовольствия, то мы снова
вступим на твердую и известную почву и можем в широкой мере использовать наш
аналитический опыт.
Первый закономерный случай такого торможения принципа удовольствия нам известен.
Мы знаем, что принцип удовольствия присущ первичному способу работы психического
аппарата и что для самосохранения организма среди трудностей внешнего мира он с
самого начала оказывается непригодным и даже в значительной степени опасным.
Под влиянием стремления организма к самосохранению этот принцип сменяется
"принципом реальности", который, не оставляя конечной цели - достижения
удовольствия, откладывает возможности удовлетворения и временно терпит
неудовольствие на длинном окольном пути к удовольствию. Принцип удовольствия
остается еще долгое время господствовать в сфере трудно "воспитываемых"
сексуальных влечений, и часто бывает так, что он в сфере этих влечений, или же в
самом Я, берет верх над принципом реальности даже во вред всему организму.
Между тем несомненно, что замена принципа удовольствия принципом реальности
объясняет нам лишь незначительную и притом не самую главную часть опыта,
связанного с неудовольствием. Другой, не менее закономерный, источник
неудовольствия заключается в конфликтах и расщеплениях психического аппарата, в
то время как Я развивается до более сложных форм организации. Почти вся энергия,
заполняющая этот аппарат, возникает из наличествующих в нем влечений, но не все
эти влечения допускаются до одинаковых фаз развития. Вместе с тем постоянно
случается так, что отдельные влечения или их компоненты оказываются
несовместными с другими в своих целях или требованиях и не могут объединиться во
всеохватывающее единство нашего Я. Благодаря процессу вытеснения они
откалываются от этого единства, задерживаются на низших ступенях психического
развития, и для них отнимается на ближайшее время возможность удовлетворения.
Если им удается, что легко случается с вытесненными сексуальными влечениями,
окольным путем достичь прямого удовлетворения или замещения его, то этот успех,
который вообще мог бы быть удовольствием, ощущается #как неудовольствие.
Вследствие старого вытеснения конфликта принцип удовольствия испытывает новый
прорыв как раз тогда, когда известные влечения были близки к получению, согласно
тому же принципу, нового удовольствия. Детали этого процесса, посредством
которого вытеснение превращает возможность удовольствия в источник
неудовольствия, еще недостаточно поняты или не могут быть ясно описаны, но
бесспорно, что всякое невротическое неудовольствие есть подобного рода
удовольствие, которое не может быть воспринято как таковое[51 - * Существенным
является то, что удовольствие и неудовольствие связаны как сознательные ощущения
с Я.].
Оба отмеченных здесь источника неудовольствия далеко не исчерпывают полностью
всего многообразия наших неприятных переживаний, но об остальной их части можно,
по-видимому, утверждать с полным правом, что ее существование не противоречит
господству принципа удовольствия. Ведь чаще всего нам приходится ощущать
неудовольствие от восприятия (Wahrnehmungsunlust), будь то восприятие напряжения
от неудовлетворенных влечений или внешнее восприятие, все равно, является ли оно
мучительным само по себе или же возбуждает в психическом аппарате неприятные
ожидания, признаваемые им в качестве "опасности". Реакция на требования этих
влечений и сигналы опасности, в которых, собственно, и выражается деятельность
психического аппарата, может быть должным образом направляема принципом
удовольствия или видоизменяющим его принципом реальности. Это как будто бы не
заставляет признать дальнейшее ограничение принципа удовольствия, и как раз
исследование психической реакции на внешние опасности может дать новый материал
и новую постановку обсуждаемой здесь проблемы.
Уже давно описано то состояние, которое носит название "травматического невроза"
и наступает после тяжелых механических потрясений, таких, как столкновение
поездов и другие несчастья, связанные с опасностью для жизни. Ужасная, только
недавно пережитая война подала повод к возникновению большого количества таких
заболеваний и положила конец попыткам сводить это заболевание к органическому
поражению нервной системы вследствие влияния механического воздействия[52 - *
Ср. "Zur Psychoanalyse der Kriegsneurosen" с докладами Ференци, Абрахама,
Зиммеля, Э. Джонса (Internationale Psycho-analytische Bibliothek, 1919, Bd.
1).]. Картина состояния при травматическом неврозе приближается к истерии по
богатству сходных моторных симптомов, но, как правило, превосходит ее сильно
выраженными признаками субъективных страданий, близких к ипохондрии или
меланхолии, и симптомами широко разлитой общей слабости и нарушения психических
функций. Полного понимания как военных неврозов, так и травматических неврозов
мирного времени мы еще не достигли. В военных неврозах проясняет дело, но вместе
с тем и запутывает то, что та же картина болезни иногда возникала и без участия
грубого механического повреждения. В обыкновенном травматическом неврозе
привлекают внимание две основные возможности: первая - когда главным
этиологическим условием является момент внезапного испуга, и вторая - когда
одновременно перенесенное ранение или повреждение препятствовало возникновению
невроза.
Испуг (Schreck), страх (Angst), боязнь (Furcht) неправильно употребляются как
синонимы. В их отношении к опасности их легко разграничить. Страх означает
определенное состояние ожидания опасности и приготовление к последней, если она
даже и неизвестна; боязнь предполагает определенный объект, которого боятся;
испуг имеет в виду состояние, возникающее при опасности, когда субъект
оказывается к ней не подготовлен, он подчеркивает момент неожиданности. Я не
думаю, что страх может вызвать травматический невроз; в страхе есть что-то, что
защищает от испуга и, следовательно, защищает и от невроза, вызываемого испугом.
К этому положению мы впоследствии еще вернемся.
Изучение сновидения мы должны рассматривать как самый надежный путь к
исследованию глубинных психических процессов. Состояние больного травматическим
неврозом во время сна носит тот интересный характер, что он постоянно возвращает
больного в ситуацию катастрофы, поведшей к его заболеванию, и больной
просыпается с новым испугом. К сожалению, этому слишком мало удивляются. Обычно
думают, что это только доказательство силы впечатления, произведенного
травматическим переживанием, если это впечатление не оставляет больного даже во
сне. Больной, если можно так выразиться, фиксирован психически на этой травме.
Такого рода фиксация на переживаниях, вызвавших болезнь, давно уже нам известна
при истерии. Брейер и Фрейд в 1893 году выставили такое положение: истерики по
большей части страдают от воспоминаний. И при так называемых "военных неврозах"
исследователи, как, например, Ференци и Зиммель, объясняют некоторые моторные
симптомы как следствие фиксации на моменте травмы.
Однако мне не известно, чтобы больные травматическим неврозом в бодрствующем
состоянии уделяли много времени воспоминаниям о постигшем их несчастном случае.
Возможно, что они скорей стараются вовсе о нем не думать. Принимая как само
собой разумеющееся, что сон снова возвращает их в обстановку, вызвавшую их
болезнь, они обычно не считаются с природой сна. Природе сна больше отвечало бы,
если бы сон рисовал больному сцены из того времени, когда он был здоров, или
картины ожидаемого выздоровления. Если мы не хотим, чтобы сны травматических
невротиков ввели нас в заблуждение относительно тенденции сновидения исполнять
желание, нам остается заключить, что в этом состоянии функция сна так же
нарушена и отклонена от своих целей, как и многое другое, или мы должны были бы
подумать о загадочных мазохистских тенденциях Я.
Я предлагаю оставить темную и мрачную тему травматического невроза и обратиться
к изучению работы психического аппарата в его наиболее ранних нормальных формах
деятельности. Я имею в виду игру детей.
Различные теории детской игры лишь недавно сопоставлены и оценены с
аналитической точки зрения 3. Пфейфером в "Imago" (V, H. 4). Я могу здесь лишь
сослаться на эту работу. Эти теории пытаются разгадать мотивы игры детей, не
выставляя на первый план экономическую точку зрения, т. е. учитывая получение
удовольствия. Не имея в виду охватить все многообразия проявлений игры, я
использовал представившийся мне случай разъяснить первую самостоятельно
созданную игру полуторагодовалого ребенка. Это было больше чем мимолетное
наблюдение, так как я жил в течение нескольких недель под одной крышей с этим
ребенком и его родителями и наблюдение мое продолжалось довольно долго, пока это
загадочное и постоянно повторяемое действие не раскрыло передо мной свой смысл.
Ребенок был не слишком продвинувшимся вперед в своем интеллектуальном развитии,
он говорил в свои полтора года только несколько понятных слов и произносил,
кроме того, много полных значения звуков, которые были понятны окружающим. Он
хорошо понимал родителей и единственную прислугу, и его хвалили за его
"приличный" характер. Он не беспокоил родителей по ночам, честно соблюдал
запрещение трогать некоторые вещи и ходить куда нельзя, и, прежде всего, он
никогда не плакал, когда мать оставляла его на целые часы, хотя он и был нежно
привязан к матери, которая не только сама кормила своего ребенка, но и без
всякой посторонней помощи ухаживала за ним и нянчила его. Этот славный ребенок
обнаружил беспокойную привычку забрасывать все маленькие предметы, которые ему
попадали, далеко от себя в угол комнаты, под кровать и проч., так что
разыскивание и собирание его игрушек представляло немалую работу. При этом он
произносил с выражением заинтересованности и удовлетворения громкое и
продолжительное "о-о-о-о!", которое, по единогласному мнению матери и
наблюдателя, было не просто междометием, но означало "прочь" (fort). Я наконец
заметил, что это игра и что ребенок все свои игрушки употреблял только для того,
чтобы играть ими, отбрасывая их прочь. Однажды я сделал наблюдение, которое
укрепило это мое предположение. У ребенка была деревянная катушка, которая была
обвита ниткой. Ему никогда не приходило в голову, например, тащить ее за собой
по полу, т. е. пытаться играть с ней как с тележкой, но он бросал ее с большой
ловкостью, держа за нитку, через сетку своей кроватки, так что ка
...Закладка в соц.сетях
