Жанр: Драма
Белый отель
...жно улыбались, то
соединялись с его губами в кратких, беглых поцелуях.
Не обращая внимания на сильный ветер, треплющий полы его шинели, майор Лайонхарт
вспоминал о всех других братских могилах, над которыми ему довелось стоять, и о
всех письмах с соболезнованиями, которые пришлось написать. Когда краски на небе
стали тускнеть, а свет дня - меркнуть в тени, отбрасываемой горой, ему
показалось, что он различил апельсиновую рощу, медленно падавшую в озеро, а
затем - розы. Впечатленный увиденным, он решил упомянуть об этом на следующем
собрании, которое планировал провести следующим вечером. Розы, которые он видел,
до странности походили на ту розу, что привиделась престарелой сиделке. Прежде
он не придал особого значения ее словам - она была чересчур близка к старческому
слабоумию. Ему было жаль тихую, грустную, очаровательную девушку, которая была
на попечении у этой старухи. Но, может быть, она действительно видела розу на
закате? Горная паучья травка - это тоже непонятно. Отец Марек обратился к
цепочке застывших, закоченевших плакальщиков, а майор стал думать о подтянутом
молодом лейтенанте, своем племяннике, - он должен был приехать завтра первым
поездом. Они как следует покатаются на лыжах. Там, выше, - его излюбленный
лыжный склон.
Вселенная, размышлял Болотников-Лесков, - это революционная ячейка, включающая в
себя только одного члена: самое совершенное число для безопасности. Бог, если бы
он существовал, стиснул бы зубы под самой жестокой пыткой, но ни одного
предательского слова не сорвалось бы с его уст - ему было бы некого предавать,
он ничего бы не знал.
Лишь вполуха внимая бормотанию священника, он с достойным удивления бесстрастием
смотрел вниз, на крышку гроба, лишавшую возможности видеть наивную молодую
женщину, ревностно разделявшую его взгляды; она была настолько преданной делу,
что частенько пыталась поговорить с ним о грядущем золотом веке даже в минуты
любовных утех.
У кошек, размышлял Энрико Мори, скрипач, нет никого, кто мог бы прочесть над
ними слова утешительной лжи. Кошки знают, что нет никакого воскрешения, есть
только перевоплощение в мою музыку. Он гладил по голове черную кошку,
следовавшую за ними от самого отеля. Сейчас она, мурлыча, возлежала на руках у
проститутки, страдавшей от рака. Он знал, что она проститутка, потому что
однажды, будучи студентом консерватории в Турине, воспользовался ее услугами.
Они узнали друг друга в первый же вечер, и шлюха, вспыхнув, отвела глаза в
сторону.
В своем обращении отец Марек говорил о Плащанице Христа, запятнанной Его кровью.
Чудотворный лик говорил: уверуйте в Меня, для вас Я вынес тьму и холод могилы.
Мори отметил, что пастор, стоящий возле священника, чувствует себя неуютно.
Конечно, подумал он, ему не по вкусу эти разговоры об идолах.
Когда пастор, приступив к своей службе, начал читать протестантскую заупокойную
молитву, Мори взглянул вниз и направо, туда, где лежал крохотный гробик.
Рыдающие родители бросали вниз цветы. Мори знал эту девочку всего несколько
минут: она спросила, нельзя ли ей попробовать сыграть на его скрипке. Но за эти
несколько минут они подружились, и он был потрясен, узнав, что она умерла от
ожогов.
Тем не менее он позабавился, когда черная кошка спрыгнула с рук проститутки и
припустила вниз по тропе так, словно за ней гнались семеро чертей. Вскоре она
пропала из виду на тропе, ведущей к отелю. Спешит на вечерню, подумал Мори, -
как раз начали звонить колокола церкви, расположенной позади и чуть выше отеля.
Звон невнятно доносился с того берега, и одинокий рыбак, удивший посреди озера,
принялся стаскивать с себя шляпу. Мать маленькой девочки осела на землю, и,
словно по команде, другие женщины в цепочке тоже стали падать в обморок. Вот в
чем беда с этими смешанными похоронными службами, подумал Мори: они длятся
слишком долго и чересчур напрягают нервы.
Громовый раскат ударил им в уши, и Лайонхарт, взглянув наверх, сразу же понял,
что пришел конец. В свое время ему доводилось слышать даже более мощные удары
грома - и все же ускользать, оставаясь целым и невредимым; но сейчас пути к
спасению не было. Пик горы подтаял, и огромные валуны с грохотом неслись вниз по
склону. Плакальщики разразились гимном, и какое-то мгновение казалось, что их
пение удерживает валуны в воздухе. Земля разверзалась под ногами.
Молодая женщина видела, как участники похорон один за другим падали в расселину,
словно их, одного за другим, поражало невыносимое горе. Она видела, как они
слабо подергивались, а затем земля и обломки скал погребли их под собой. Темнота
в этот вечер наступила внезапно, и они улеглись, прислушиваясь к тишине, опять
воцарившейся после удара грома. Холодный в тени вершины, воздух вокруг белого
отеля был по-прежнему теплым, и они оставили окно открытым. Озеро выпило
солнечный свет одним глотком, а луна на место солнца не заступила. Всем хотелось
пить, и молодой человек позвонил горничной. Маленькая японка вздрогнула, увидав
три головы на одной подушке, а они посмеивались над ее недоумением. Она принесла
литровую бутылку вина и три бокала.
Крепкое вино снова их оживило. Опыт, который они проделали, для каждого был
внове, и они радостно его обсуждали. Мадам Коттен была счастлива видеть, что
привязанность молодых любовников друг к другу не ослабела: они целовались и
игриво пощипывались.
Мало того, что их любовь не ослабла, этот опыт ее укрепил; по крайней мере, так
считала молодая женщина. Щедрость всегда вознаграждает дающего, и их доброта к
одинокой, понесшей тяжелую утрату женщине сблизила их еще больше. Так что она
была счастлива. И ее любовник тоже был счастлив: ему было так уютно лежать между
ними - аппетитному куску мяса между двумя ломтиками свежего хлеба. Он выпил,
прикурил турецкую сигарету и вручил ее мадам Коттен; прикурил сам, затянулся, с
наслаждением выдохнул дым, после чего повернулся, чтобы нежно поцеловать свою
любовницу. Мадам Коттен завидовала их крепким молодым телам, памятуя о том, что
ей тридцать девять и ее лучшая пора давно миновала. А церковные колокола,
звучавшие так, словно звонили в комнате наверху, сделали ее еще печальнее.
Возможно, лучшее, на что она может надеяться в дальнейшем, это несколько
быстротечных приключений вроде сегодняшнего, но по большей части ее ждет
одиночество. Она взяла бутылку, чтобы налить себе еще один бокал, но вино
перестало литься, когда бокал был полон лишь наполовину.
- И это все, что здесь есть? - спросила она извиняющимся тоном.
- Это все, о чем мы знаем, - задумчиво сказала молодая женщина.- Это все, в чем
мы можем быть уверены. По-настоящему уверены.
Поскольку с вином было покончено, молодой человек принялся ласкать полные, хотя
и довольно-таки дряблые груди мадам Коттен. Разъединив ее бедра, он снова на нее
взобрался. Молодая женщина предложила ей свой сосок: вино пошло в молоко, и ее
груди опять переполнились и болели. Та благодарно приняла его в рот. В это же
время он стал сосать ее собственную грудь, и круг наслаждения почти замкнулся.
Молодой человек был очень возбужден, эрекция у него достигла небывалой величины,
и он так сильно вонзился в мадам Коттен, что та застонала, сжимая зубы, и
прокусила молодой женщине грудь, после чего ей уже пришлось сосать смешанную с
молоком кровь. Лишь много позже мадам Коттен оделась и пошла обратно в свою
комнату. В отеле было темно и тихо.
Дремавшего портье разбудил звонок среди ночи. За дверью оказались БолотниковЛесков
и Фогель; они скользнули внутрь и предстали изнуренными, растрепанными и
грязными. Каждый из них заказал себе в номер по полному кофейнику, двойному
бренди и тарелке с бутербродами, а на утро - свои обычные газеты. Расставаясь на
втором этаже с Фогелем, Болотников-Лесков кратко пожелал ему доброй ночи. Ему
никогда не нравился этот субъект, но в жизни они придерживались одних и тех же
принципов. К тому же Фогель, как и он сам, принадлежал к тем, кто выживает, а
такие люди стоят тысячи гибнущих праведников.
К исходу следующего дня он не находил себе места и предложил выбраться из
постели и походить по горам. Она была утомлена и предпочла бы небольшую прогулку
вдоль озера, может быть, вместе с мадам Коттен. Но он имел в виду вылазку более
основательную, и только вдвоем.
Он позвонил в колокольчик, призывая горничную принести чай и раздвинуть шторы.
Приспособившись к солнечному свету, молодая женщина заметила, что у малышкияпонки
заплаканные глаза. Она спросила, в чем дело, и горничная рассказала ей о
сокрушительной лавине, которая погребла всех, кто участвовал в похоронах. Она
была очень расстроена, потому что питала растущую привязанность к майоруангличанину,
оказавшемуся в числе жертв. К ее удивлению, выяснилось, что ему
приходилось бывать на ее родине и он даже немного говорил по-японски. Он ожидал
приезда своего племянника, армейского лейтенанта, а пока жил один и часто
приглашал ее на прогулки - в те часы пополудни, когда она бывала свободна. Он
очень интересовался ее занятиями и во всем проявил себя как добрый и понимающий
друг. Ей будет недоставать его.
Благодарная молодой женщине за сочувствие, горничная, извинившись, на минутку
отлучилась и вернулась, прижимая к сердцу тоненькую книжку, которую, по ее
словам, майор вручил ей только вчера, во время их последней прогулки. Молодая
женщина взяла книжечку и на незамысловатой обложке прочла: "Таволга.
Стихотворения Гарольда Лайон-харта". Она быстро пробежала двадцать или около
того коротких стихотворений и вернула книжку с сочувственным кивком.
- Это поможет вам помнить о нем.
Горничная, чьи глаза увлажнились от слез, раскрыла книжку на титульной странице
и протянула ее обратно. Молодая женщина увидела несколько стихотворных строк,
каллиграфически выписанных, и подпись: "С любовью, от майора Гарольда Лайонхарта".
Горничная объяснила, что прочла ему несколько маленьких стихотворений,
которые учитель велел ей написать во время каникул. И вот вчера, когда она
принесла ему утренний чай, он подарил ей эту книгу со своим переводом ее стихов
на первой странице! Она была так тронута, что расплакалась. Молодая женщина
прочла каллиграфические строчки:
С закатом даже
косточка сливы может
мир сделать алым.
Слива, готовясь
к браку с буком, предвидит
и боль, и радость.
Словно кусаешь
сливу до косточки - страсть
этого часа.
Слива созрела -
лебедь летит. Ты рядом -
И сержце поет.
Тропа, начинавшаяся позади отеля и шедшая в гору, крутая и каменистая,
извивалась среди лиственниц и сосен. Сначала они шли, обняв друг друга за талию,
но когда тропа сузилась и стала круче, он пропустил ее вперед. Для горного
восхождения она была совершенно неподходяще одета, но это было ее единственное
платье. Было убийственно жарко, она вспотела, и платье прилипало к ягодицам и
бедрам. Время от времени он не мог удержаться от соблазна скользнуть ладонью в
щель между ее ног. Они добрались до прохладной, покрытой травой террасы, где
между тисов уютно устроился церковный шпиль. Когда они остановились, чтобы
отдышаться, он обвил руками ее талию и повернул ее лицо так, чтобы иметь
возможность целовать ее в шею и в губы. Затем потянул ее вниз, на ощипанную
траву.
- Кто-нибудь может прийти, - прошептала она, когда он рывком задрал ей платье до
талии.
- Неважно, - сказал он.- Я хочу тебя. Пожалуйста. Ну пожалуйста.
Ослик на привязи щипал короткую траву, накручивая веревку на столб ограды и тем
самым делая свои владения все меньше и меньше. Он принадлежал ордену монахинь,
которые жили и служили Господу в монастыре, пристроенном к церкви. Любовники не
знали о том, что старая, сгорбленная монахиня, прихрамывая, вышла из монастыря с
корзиной белья для стирки - рядом с тем местом, где они лежали, протекал ручей.
Им показалось, что они слышат шум скал, падающих сверху, а оказалось, что это
старуха-монахиня колотит грязную одежду крепкой палкой.
Смущенная молодая женщина выскользнула из-под любовника и стала суетливо
опускать платье. Старуха на миг перестала колотить белье и обратилась к ним с
беззубой улыбкой:
- Не волнуйтесь. Знаете, здесь у нас ни в чем не бывает греха - благодаря этому
ручью. Выпейте из него перед уходом. Но только не торопитесь. Жаль, что я вам
помешала. Я скоро уйду.
Она пояснила, что монахиням потребовалось свежее белье для заупокойной службы по
отцу Мареку и другим католикам, погибшим при сходе лавины. Она набожно
перекрестилась.
Любовники вернулись к своим прерванным утехам, снова приостановив их, чтобы
улыбкой поблагодарить монахиню, когда та пожелала им удачного дня и уковыляла
прочь с тяжелой корзиной влажного белья. Потом они, складывая ладони лодочкой,
напились из ручья. Вода была холодна как лед и очень освежала. Очищая одежду от
травы, они взглянули на озеро и поразились его цвету - оно было красным, как
наисочнейшая из слив.
Тропинка, ведущая вверх, терялась среди валунов и обманчивых снежных участков,
так что им приходилось идти очень осторожно. Иногда они были вынуждены
карабкаться на четвереньках, а быстро наступавшая темнота делала дорогу еще
более трудной.
- Я порвала платье, - сказала она, а он пообещал, что назавтра справится на
станции - может быть, ее чемодан уже прибыл. Если нет, то, пожалуй, они спросят
у горничной, есть ли здесь магазин, где можно купить платье.
- И зубную щетку, - сказала она.- Мне нужна еще только зубная щетка.
Целью их восхождения была маленькая обсерватория, когда-то выстроенная на этой
горе, но впоследствии заброшенная. Они увидели ее как раз в тот момент, когда
солнце зашло за вершину, после чего мгновенно наступила ночь. Было страшно
холодно, и молодая женщина пожалела, что не захватила с собой пальто. Они вошли
под темный купол. Внутри не было ничего, кроме прорези в крыше, предназначенной
для телескопа, который так и не был установлен.
Он сильно ошибся в оценке того, сколько времени потребуется для восхождения.
Спуститься вниз ночью не было никакой возможности.
- Я буду тебя согревать, - сказал он и, когда они улеглись на ледяной пол,
крепко сжал ее в объятиях. На них падали хлопья снега, залетавшие через прорезь
в куполе.
- Прошу тебя, не сделай меня беременной, - прошептала она. Он видел белки ее
глаз - они были белее снега. Она размышляла. Вот где это очень легко может
произойти. По иронии судьбы - не в теплой постели, когда по небу пролетают розы
и апельсиновые деревья, а морозной ночью, когда звезды, точно снег, падают через
узкую щель. Холодная снежинка коснулась ее щеки, и она подумала: это семена
Господа. Неистовство его ласк согревало ее. Она различала слабый шум водопадов -
не только на этой горе, но и на всех горах, окружавших озеро и белый отель. И
водопады пели, потому что ночь и снег позволяют горам встречаться друг с другом;
они пели, как киты на рассвете, которых никто не слышал и которых лишь
секретарша и сестра Фогеля успели заметить.
Ее согревала также и глубина выпавшего снега, наполовину погребавшего под собой
их эскимосское пристанище. Все небо упало за ночь, все звезды и все созвездия.
Она слышала самую основу Вселенной, очень нежный, бесконечно длящийся вздох.
К утру они покрылись инеем от мороза и совсем изголодались, но могли только
набрать снега - целую россыпь белых звезд - и выпить его, когда он растаял.
Пробившись через звездную стену, замуровавшую дверной проем, они аж задохнулись
от изумления, увидев, что все внизу стало белым. Даже озеро было покрыто льдом.
Только темная зелень нескольких сосен и елей виднелась сквозь снег и лед. И
белый отель потерялся в белизне. Там, где он должен был находиться, не было
ничего, кроме глубокого снега.
- Надо попытаться найти дорогу назад, - сказал он безо всякой надежды.
- Ты же знаешь, что это невозможно, - сказала женщина.- Мы не можем вернуться по
своим следам; а потом - зачем нам обратно? Вспомни, что говорила монахиня: здесь
нет греха.
Молодой человек не ответил; он лишь коснулся своих аккуратных усиков, как бы
убеждаясь, что все еще существует, и, с трудом пробираясь сквозь снег, двинулся
в путь. Когда взошло солнце и облака быстро рассеялись, они повеселели. Усилия,
затраченные на ходьбу по колено в снегу, восстановили кровообращение; от избытка
сил и тепла их едва не распирало. Они видели, как лед в озере раскалывается,
образуя плавучие льдины, а те исчезают, превращаясь в голубую воду. Посвистывали
птицы.
Снег с шелестом осел с церковного шпиля, и они обнаружили, что, ориентируясь на
него, не так уж трудно держаться тропы. На полпути между обсерваторией и
церковью они наткнулись на площадку для отдыха, там была деревянная скамейка и
телескоп, через который обычно наблюдали за тем, как скалолазы взбираются на
отвесную стену одной из гор по ту сторону озера.
Они сели на скамейку и радостно чмокнулись. День обещал быть чудесным: тающий
снег сотнями ручейков устремлялся в озеро, а на небе к этому времени не осталось
ни облачка. Но они по-прежнему не видели белого отеля.
Молодой человек встал и подошел к телескопу. Он направил его вниз, в сторону
отеля, и, когда пласт снега оторвался и упал на веранду, увидел окно их спальни.
Он узнал ето, потому что на нем были слова, которые она, предварительно надышав
на стекло, вывела пальцем как раз перед их уходом, - это была фраза из Гейне. Он
позвал ее подойти и взглянуть. Она с облегчением улыбнулась, когда различила
смутно видневшийся интерьер: свои щетки для волос, неубранный чайный поднос и
незаправленную постель. Однако ее встревожило то, что она не позаботилась
объяснить горничной происхождение пятен крови на простыне. Хотя, должно быть,
маленькая японка уже привыкла к хаотическим постелям - этим дневникам
человеческой любви.
Она отдала телескоп любовнику, и тот стал вертеть его наобум. Он увидел
эдельвейс, качавшийся под дуновением ветерка, возможно, милях в десяти от них.
Отвернув телескоп от дальней горы и направив его в голубое пространство над
озером, он поймал отраженный солнечный свет и вынужден был отвести глаза. Он
посмотрел опять, на этот раз осторожнее, и увидел, что это металлическая
застежка на подвязке белого корсета. Металл слегка протер эластик, и, полагая,
что узнаёт этот корсет, он резко втянул в себя воздух.
- Не мадам Коттен ли это? - сказал он.
Она снова приложилась глазом к окуляру и на фоне слепящей голубизны увидела
бледное, полное бедро с уже едва заметным синяком. А потом - слегка сдвинув
телескоп вверх - искаженное розовое лицо.
- Да, это Дениз, - сказала она.
Он посмотрел снова и улыбнулся. Рядом с мадам Коттен падали другие люди, но
невооруженным глазом ничего не было видно, кроме крошечного вагончика
фуникулера, ползущего между двумя горами. Синяк, который он оставил на ее полном
бедре, возбудил его так, что он вместе со своей испуганной подругой покатился по
короткой и влажной горной траве. Она пыталась крикнуть, что воздух слишком
разрежен, но из-за его внезапной страсти никак не могла вздохнуть.
Когда вагончик фуникулера сорвался с одного из тросов и люди, визжа, стали
вылетать из него через открытый верх, чтобы потом, лишившись опоры, понестись к
земле, у сына пекаря хватило присутствия духа крепко прижать к себе черную
кошку, которая пробралась туда вслед за ним. Всего лишь из-за того, что он
погладил ее на ступеньках у входа в отель, она сопровождала его на протяжении
всего подъема к фуникулеру. Теперь кошка громко мяукала и царапалась, но мальчик
не отпускал ее.
Он не сосал ее грудь, но быстро ударял по ней вибрирующим языком - подобно
ребенку, который поднимает рябь, так запуская в море плоский камушек, чтобы тот
едва касался воды.
Юбки у женщин были раздуты, задравшись до талии, и они падали медленнее, чем
мужчины. Мадам Коттен, чувствуя, что сердце у нее вот-вот выпрыгнет изо рта,
видела, что всего лишь в нескольких футах ниже нее - и так же, как она,
вертикально - падает статный молодой голландец, и у нее возникло странное
впечатление, что она не летит вниз., к своей смерти, а высоко подброшена его
сильными руками. Как-то раз она видела незабываемый танец Павловой; теперь же,
юная и стройная, она сама стала Павловой. Мужчины и мальчики первыми ударились о
землю или поверхность озера. Мадам Коттен видела, как сын пекаря, летевший
ногами вперед, упал на сосну и как-то ухитрился перевернуться на спину (которая
тотчас с хрустом сломалась) - так, чтобы кошке была обеспечена безопасность.
Черная кошка вырвалась из его рук и, цепляясь когтями, спустилась вниз по
стволу.
Следующими упали женщины и девочки; а в самую последнюю очередь, спустя
несколько мгновений, показавшихся вечностью, град лыж, сверкающих в солнечном
свете, просыпался на сосны и озеро.
Они опять отдыхали возле ручья (где по-прежнему пасся ослик) и складывали ладони
лодочкой, чтобы напиться чистой воды. Зашли в церковь, которая по случаю
заупокойной службы была заполнена цветами, а потом забрели на окруженное стеной
кладбище, предназначенное для местных жителей. Кладбищенские стены и высокие
тисы накапливали жару. Каждая могила была снабжена улыбающейся фотографией
умершего, перенесенной на камень, и повсюду было множество стеклянных кувшинов с
бессмертниками. Возле одной из могил старуха в черном, нагнувшись, рассматривала
фотографию, и молодой женщине стало стыдно, что ее увидят в разорванном платье.
- Не люблю бессмертники, - сказала она, взяла его под руку и увела с кладбища.
Когда озеро стало ближе, она различила снующих в нем рыб: миллионы золотых или
серебряных плавников, бесцельно и непрестанно извивающихся и поворачивающихся.
Или это ей так показалось. По правде говоря, эти движения не были бесцельными;
она видела, что рыбы добывают себе пищу; их круглые бессмысленные глаза с
любопытством уставились на очертания огромных серых существ, медленно
опускающихся на дно, чтобы послужить им угощением. Извивающиеся рыбины напомнили
ей головастиков в пруду, а потом - сперматозоиды, как они выглядели на той
картинке, что показывала ей гувернантка, сперматозоиды, увеличенные в тысячу
раз. Они извивались с такой же кажущейся бесцельностью, но были заняты поиском.
Вечером за обедом молодой человек был озадачен ее молчаливостью и подавленным
состоянием. Их нельзя было отнести на счет всеобщей подавленности, потому что в
целом преобладало веселье. В отель въехала целая толпа новых туристов, и,
конечно же, нельзя было ожидать, что несчастья, предшествовавшие их приезду,
разорвут им сердце. Напротив, они были в прекрасном расположении духа, ведь их
отпуск только начинался. Осталось лишь несколько знакомых лиц: Фогель, старикиголландцы
(сидевшие за столом в полном молчании), Болотников-Лесков и бледная,
печальная, внушающая жалость своей худобой молодая женщина со старухой-сиделкой.
И цыганский оркестр, и официанты старались поддержать атмосферу веселья, чтобы
доставить удовольствие вновь прибывшим, хотя и музыканты, и персонал отеля сами
понесли тяжелые утраты: аккордеонист уговорил пользовавшуюся всеобщей любовью
горничную-японку поучиться кататься на лыжах - в тот день до полудня она была
свободна. Услышав об этом от официанта, молодая женщина расстроилась. Она
вспомнила одно из маленьких стихотворений горничной, переведенных майоромангличанином,
и прочла его своему другу:
Слива, готовясь
к браку с быком,предвидит
и боль и радость.
В отличие от него, она не считала это забавным; она находила стихотворение
волнующим, трогательным, даже эротическим. Она представила себя на месте сливы,
выделяющей свою росистую влагу и начинающей трепетать на брачном ложе, когда
приближается час прихода быка. Она со страхом предвидит разрыв своей девственной
плевы, вселяющее ужас проникновение. Это заставляет ее дрожать и покрываться
испариной.
Но она знала, что сама она вряд ли бы все это чувствовала. Именно это ее и
угнетало; и наконец, когда они ели лимонный шербет, она объяснилась. Ее занимал
вопрос, не стала ли она одержима сексом. Она созналась, что думает об этом почти
все время. В глубине души ей доставляет удовольствие даже то грязное слово,
которым это называют, - оно еще заставило ее покраснеть, когда она услышала, как
его произнес майор-англичанин, оцарапанный кошкой. И другие слова, которые
раньше ей даже знать было стыдно. Она наслаждается ими, потому что они такие
грязные. Никогда и никому больше не говорила она о такой своей испорченности.
Он снисходительно улыбнулся и взял ее руки в свои. Она высвободилась и обвила
пальцами свою кофейную чашку, рассеянная и взволнованная.
- Мне не кажется, - сказала она, - что мир вокруг меня сексуален. Будь он таким,
это меня в какой-то мере извиняло бы. Если бы рыбы метали миллионы икринок,
гроздья пригибали к земле лозу, финики отягощали пальмы, а персики жаждали,
чтобы по ночам к ним приходили быки.
Она оторвала взгляд от кофейной чашки в надежде найти в его зеленых глазах
поддержку; но он, подпирая щеку указательным пальцем, отвернулся в сторону
оркестра. Ее разозлило, что он не желает ей помочь, ведь по большей части это он
был виноват в ее одержимости. До встречи с ним она не давала этому такой над
собой власти.
- А если я думаю не о сексе, то тогда о смерти, - добавила она с горечью.-
Иногда и о том, и о другом сразу.
Она взяла нож с доски для резки сыра и повертела его в напряженных руках.
Она не добавила, что предвидела смерть и мадам Коттен, и студентки-японки, и
дамы с одной грудью, и всех остальных; или что она предвидит его смерть - да и
свою тоже.
Молодая женщина повеселела после того, как он купил ей в баре ликер и они вышли
на террасу понежиться под последними лучами уже не жаркого солнца. Кое-кто из
вновь прибывших очень хотел поговорить с ними, зная о том, что они были живыми
свидетелями трагедии, случившейся на подъемнике. На лицах приехавших застыли
выражения ужаса и жалости, но под этим скрывались гораздо более сильные чувства
- возбуждение от ошеломляющей драмы, которую они упустили, и бесконечное
облегчение при мысли о том, что катастрофа произошла сегодня, а не днем поз
...Закладка в соц.сетях
