Жанр: Драма
Лошадь на крыше
...каше пять кусков хлеба.
Шесть. Восемь.
Муж Марик съедал все с одинаковой жадностью и равнодушием. Единственно, чего он не
любил категорически, это сложных блюд и красивого нижнего белья.
- А нельзя ли отдельно, на разные тарелки? Рис отдельно, помидорки отдельно и мясо
тоже, - просил Марик, и его кукольные глаза доверчиво наблюдали, как я сошвыривала
помидорки на отдельную тарелку.
Сразу после свадьбы я почти на всю свою стипендию купила новый лифчик, шелковый,
французский, с вышитыми атласными нитками бледно-лиловыми розочками.
- Посмотри, тебе нравится? - спросила я Марика, удивительно быстро переодевшегося
в пузырящиеся желтые треники, от которых никак не отстирывались застарелые коричневатые
пятна.
- А чё такое? - искренне удивился Марик.
Лифчик, действительно, вещь совсем бесполезная. Его нельзя продать, как плафон от
люстры, или выпить, как лосьон для чувствительной и склонной к веснушкам кожи...
- Как же вас угораздило замуж-то за него? - однажды совершенно неожиданно спросил
меня лечащий врач Марика, когда тот маялся в очередной алкогольной психушке.
Я не знала, что ответить, потому что сама уже начала сомневаться в своем
необыкновенном счастье в виде синеглазого брюнета и будущего известного всей стране
артиста Марика.
Я принеслась в больницу к жениху с утра пораньше с консервами и сигаретами "Ява".
Время было голодное, в психосоматике кормили плохо, а выкуривал Марик в день пачки по
три, потому что хотел выпить, но боялся, в сочетании с психотропными препаратами, помереть.
В психушках Марик всегда был очень несчастный, жаловался на неподходящее ему общество,
заглядывал мне в глаза и много плакал.
- Так как же это вы такого себе нашли? - улыбаясь, спрашивал тогда молодой врач,
разглядывая меня с непонятным мне удовольствием.
Мне в то время было странно любое мужское внимание. Марик как-то сумел быстро
убедить меня, что я удручающе некрасива и уже старовата для замужества, и лишь он, Марик,
сумел увидеть во мне нечто такое, что заставило его прописаться в мою квартиру на
Октябрьском поле... Я очень переживала, но ему верила. Наверно, я все же была влюблена в
красивого, беспородного Марика. Или очень хотела наконец кого-то любить.
- Я вылечу его, - ответила я молодому врачу.
- Правда? Может, тогда вы и остальных здесь вылечите? У вас дети есть?
- Н-нет.
- Это хорошо. А почему, кстати?
Почему... Потому что мои гипотетические рассуждения о будущих детях приводили
Марика в недоумение. "Кто их кормить-то будет?" - вслух задумывался Марик и терпеливо
ждал от меня ответа.
- Милая девушка! - Молодой врач слегка прикоснулся к моей заштопанной и вышитой
по штопке бисером маечке. - Вы только поймите: это ведь - крест. Это патология, ошибка
природы, если хотите.
- А вшиться, закодировать?
- Ну, если вам себя не жалко, - кодируйте, вшивайте...
Мой "крест" сам сбежал от меня, когда я внезапно заболела. От бесконечных стрессов,
переживаний, слез и непривычных мне суровых бытовых условий - два рубля до стипендии,
остальное Марик за один день пропил - у меня сначала пропал сон, потом аппетит, а затем -
голос... Первый врач, к которому я обратилась, пообещал мне, что аппетит со сном вернутся, а
вот насчет голоса... Придется полечиться и как следует за это заплатить... Второй же и третий
врачи, хмурясь и пожимая плечами, писали длинные сопроводительные объяснения и
направления на дальнейшие обследования. Это связано с этим, а то может быть и от этого, а
может и от другого... Хроническое, аллергическое, гормональное, нервное, сосудистое... Дом
заполнился банками, склянками, таблетками, полосканиями, крепко пахнущими травяными
настоями...
Вот тогда Марику сразу и нашлось, куда уйти. Он панически боялся болезней, лекарств,
разговоров о процедурах и не учел, что некоторые диагнозы звучат страшнее, чем сами
болезни. А многие болезни, особенно в двадцать шесть лет, вылечиваются без следа.
Я даже не могла поверить, что так просто, без страданий, уговоров, концертов и драк муж
Марик расстанется с моей московской квартирой. "Зачем мне больная женщина?" - спросил
Марик перед уходом, посмотрел на меня напоследок синими глазами пупса, завязал потуже
кулек со своими нарядными кофточками и застиранными трениками и ушел.
"Пока!" - сказала я беззвучно, закрыла за ним дверь, бросила пакет с остатками его
вещей на балкон и на всякий случай перекрестилась. Видимо, судьба все-таки решила
исправить свою ошибку в отношении меня. Тем более что голос вскоре вернулся сам, внезапно,
вместе с глубоким, крепким сном и прекрасным аппетитом.
Как-то вечером перед сном я поняла, что хочу съесть свежего хлеба, лучше белого, и
обязательно с нежным, сливочным маслом. Я так захотела есть, что сходила на ночь глядя в
магазин и купила хлеба, масла, а также всего, на что у меня хватило денег. Дома я быстро съела
огромный бутерброд, запила его вкуснейшим чаем и легла спать, тут же провалившись в
глубокий сон без сновидений.
Я проснулась утром оттого, что я во сне что-то сказала. Я попробовала повторить, потом
пропеть что-нибудь... Голос был - мой, нормальный, громкий, чистый. И я подумала: похоже,
будто кто-то, в отчаянье наблюдавший за моими мучениями с Мариком, одним мановением
руки отнял у меня голос, чтобы Марика не стало в моей жизни. И одним же кивком вернул,
когда я вновь получила возможность делать в своей квартире и своей жизни все, что хочу, не
ожидая грубого окрика и насмешек. Я могла теперь подпевать соседке наверху, вполголоса,
чтобы не слышала соседка внизу, и так уставшая от бесконечных криков и истерик Марика...
Сейчас он иногда звонит:
- Это я! - кричит Марик так, словно он в лесу, а я на Луне. - Давай поговорим! Ну, как
дела? Ты родила?!
- Здравствуй, Марик. Ты меня уже спрашивал в прошлый раз. Нет, я не родила. И даже
не беременна.
- А я думал - ты родила! Давай поговорим! Алло! Алло!!!
- Слушаю тебя, Марик.
- Давай поговорим! Ну, как дела?!!
- Марик, ты меня плохо слышишь?
- Хорошо!!!
- И я тебя слышу. Зачем ты так кричишь? - говорю я и нажимаю отбой.
- Алло! - снова звонит Марик. - Алло! Прервалось! Ну, как дела?!
Мне надоедает, и я говорю:
- Давай выписывайся, идиот.
Тогда Марик обижается и с криком "Плати тридцать тыщ баксов, сволота!" пропадает
еще на полгода.
Бабушка
С бабушкой было сложно ездить в метро, а также ходить в театр и в магазин. К ней
приставали. Мужчины старые, пожилые и средних лет. Несмотря на то, что рядом была я.
Раньше она любила говорить, что родилась "в один год с Революцией!". Бабушка не умела
разговаривать без восклицательных знаков. Потом она стала объявлять, что родилась при царе.
- Ну и при каком же царе ты родилась? - пыталась я сбить ее с толку.
- Как это при каком?! - удивлялась бабушка. - При Николашке втором, конечно! При
каком еще? При последнем! Я старая, но не настолько же!
Споры были бесполезны, бравировать своим возрастом - это особый, очень смелый вид
кокетства, надо только выбрать момент, когда вокруг побольше народу. Потому что
обязательно находился кто-то, изумленно спрашивающий:
- Сколько-сколько?..
- Восемьдесят один! - гордо отвечала бабушка с высоты своих метра семидесяти пяти,
поправляла красивую шляпу и добавляла, взмахнув палантином: - У меня уже дети на пенсии
и две правнучки!
Своих очень рано рожденных детей она всегда воспринимала чуть ли не как ровесников,
округляя им сорок шесть до пятидесяти, и с годами могла попенять:
- Да что вы, в самом деле! Как не стыдно! Старые уже!
В детстве я побаивалась ее громогласных визитов и всей чрезмерной красоты - взбитых
рыжих кудрей и сверкающих зеленых глаз, колышущегося праздничного бюста,
поддерживавшего яркие драгоценности. Бабушка казалась мне огромной и толстой, мне гораздо
больше нравилась моя маленькая изящная мама, с голубыми глазами и нежным лицом. А
взрослые смотрели на нас и умилялись:
- Надо же, у Наташеньки - Клавина стать!..
Баба Клава фыркала и пыталась гладить меня крупной рукой, царапая кольцами и
малиновыми ногтями. А я убегала в свою комнату, ревела и выдирала ресницы, чтобы
положить ресничку на руку и, сдув ее с первого раза, загадать: "Хочу быть отличницей... Хочу,
чтобы никто не умирал... Не хочу быть такой огромной, как баба Клава!"
Отличницей я была всю свою жизнь, с моей нежной мамой по-другому не выходило.
Насчет второго я очень рано поняла, что так не бывает... А бабу Клаву я догнала по росту лет в
четырнадцать.
Бабушка не была моей подругой до тех пор, пока я не расшибла голову о свою
единственную и глубоко несчастную любовь, неожиданно за каких-нибудь полгода повзрослев,
с очень большим опозданием. Только что мне казалось, что я ничем не отличаюсь от соседки,
десятиклассницы. Мы гадали с ней на свечках, менялись джинсами, часами болтали по
телефону, звонили соседу-холостяку вредному и несимпатичному, и приглашали его на
свидание в давно не существующее кафе... И вдруг оказалось, что мне уже почти тридцать лет,
у меня на полке лежат два диплома о высшем образовании и некоторые вежливые люди при
знакомстве спрашивают, как меня звать по отчеству...
Как-то я в тоске листала сборник русской поэзии XIX века и вдруг с удивлением увидела
- то тут, то там мелькают знакомые бабушкины эпикурейские замечания, от которых я обычно
отмахивалась: "Бабуль, ну ладно, все, пока! Мне в дверь звонят. Потом..."
Ну конечно, это же Пушкин:
Напрасно время не губя -
Любите самого себя... ,
А вот это, оказывается, Тютчев. И его бабуля с энтузиазмом часто мне цитировала,
призывая оптимистичнее смотреть на беды и печали нашей ЖИЗНИ:
Живя, умей все пережить - печаль, и радость, и тревогу, О чем желать, чего тужить,
день пережит - и слава Богу!
И Одоевский тут оказался со своим "Хоть смерть в виду, но все же надо житъ.", и Фет, и
Лермонтов... А ведь она-то не училась ни на истфаке, ни на филфаке, и очень об этом всю
жизнь жалела, моя начитанная бабушка, ровесница революции.
Бабушка была замужем пятьдесят семь лет - с семнадцати лет и пока не умер дед. Она
была выше деда, младше его на одиннадцать лет и очень критически относилась как к нему
самому, так и ко всей мужской братии.
"Любви нет!" - не уставала восклицать баба Клава, доводя меня до бешенства. Я ведь
знала, много раз слышала, как она терпела-терпела лет восемнадцать, а потом поехала и
обстригла дедушкину несчастную подругу Юльку, любившую деда беззаветно и безнадежно с
войны и до самого конца...
- Но тебя-то дед любил? - подначивала я бабушку.
- Любил, - соглашалась она. - Ревновал - ужас...
Эту историю я тоже знала - как дед погнался за ней с трофейным пистолетом, за что,
естественно, лишился оружия. Бабушка Клава именное оружие у мужа отобрала, обернула в
тряпочку, туго обвязала своим ажурным чулком и швырнула в Москву-реку. А чтобы деду не
повадно было больше безобразничать, еще и разбила о его героическую голову
инкрустированную вазу из кабинета Геринга, которую деду после победы притащили
довольные адъютанты. Маленький тихий дед когда-то был красавцем и героем войны.
Если даже поделить на десять количество бабушкиных поклонников за всю ее бурную и
радостную жизнь, все равно получится многовато. Бабушка пользовалась колоссальным
успехом и у военных, и у штатских. Секрет ее успеха был прост.
- Терпеть я их всех не могу! - искренне признавалась моя бабуля, не позволявшая себе
выйти из дома без перчаток, драгоценностей и легкого, но выразительного макияжа.
Второе, кроме возраста, чем она любила сражать интересующихся, было сформулировано
ею самой:
- Я - не домохозяйка! - гордо заявляла бабушка, ни разу не сходившая на работу за
всю свою восьмидесятишестилетнюю жизнь. - Я работаю больше всех! По двенадцать часов в
сутки!
И правда, бабушку невозможно было застать врасплох, лежащей на диване в безделье или
просто болтающей по телефону. Бабушка день и ночь шила. Шила всю жизнь: когда были
деньги и когда их было мало, в войну и после войны - в эйфории трофейных подарков и
роскоши немецких особняков в зоне советской оккупации.
Уже очень пожилая, она шила себе, мне, маме, племяннице, правнучкам, снохе, подругам,
их детям, внукам, соседям, а также всем, кто ее просил. Хоть раз увидев ее туалеты, ее просили
все. Лет сорок назад ее приглашали в Дом моделей манекенщицей, демонстрировать одежду
для зрелых дам. "Я - модельер!" - с достоинством отказалась тогда моя бабушка, имевшая
таинственное образование чертежницы плюс к четырем классам общеобразовательной
школы...
Иногда бабушка уставала. Тогда она выволакивала все свои туалеты из гардероба,
выбирала самый "роскошный" и шла на балет в Большой театр. Бабушка всегда сидела не
дальше третьего ряда, потому что билетерша в генеральских кассах тоже любила хорошо
одеваться. Когда же билеты в Большой стали стоить больше, чем вся бабушкина пенсия, она
начала смотреть балеты и концерты по телевизору, перешивая при этом что-нибудь меховое.
Устав, бабушка могла отшвырнуть распоротую шубу и позвонить моей маме или мне.
- Всё! - с ходу кричала бабушка в трубку. - Всё! Больше никому не шью! Ну их всех!
Буду жить для себя!
- Правильно, бабуль! - вздыхала я, предчувствуя: сейчас начнется долгий разговор о ее
молодости и былых временах...
- Конечно! Сколько можно! А ты что вздыхаешь? Я тебе вчера жакетик кожаный
раскроила. Когда мерить придешь? Я думаю, надо сделать совсем коротко! По моде! Чтобы
сзади все видно было! Ну, сама понимаешь - вся красота!
- Бабуль, не надо мне никакого жакета. У меня все есть.
- И рыжую лису к воротничку! - заводясь от моего безжизненного голоса, продолжала
бабуля. - А то ты все, как монашка, ходишь! Со скорбным лицом! Улыбайся, Наташка, тебе
так идет улыбка!
Дальше следовал знакомый рецепт.
- Вот послушай!..
- Я это уже сто раз слышала... - спорить было бесполезно, можно было только
повесить трубку, но мне было жалко бабушку. - Ну, давай...
- Слушай внимательно. Каждое утро надо вставать, подходить к зеркалу, улыбаться и
говорить себе: "Здравствуй, красавица!"
- Ясно...
Однажды утром, проснувшись в хорошем настроении, я попробовала действовать по
бабушкиному рецепту. Предварительно потерев щеки и разгладив челку, я подошла к зеркалу.
Попыталась улыбнуться. И честно поздоровалась:
- Здравствуй, страх.
Мне этот бабушкин ген не достался - способность восхищаться собой только оттого, что
я есть.
На тему любви за всю жизнь у нас с бабушкой Клавой было два разговора.
Первый - и я жалею о нем - завела я.
Я сидела у нее на кухне и ковыряла какой-то салат, который бабушка только что
сосредоточенно нарезала, справляясь по рецепту из "Золотой книги здоровья". Зелень
проросших бобов, молодой чеснок, пол-ложки оливкового масла...
- И ни капли соли! - Бабушка прожевала салат, с трудом проглотила и посмотрела на
меня. - Ешь! Вкусно!
Она сердито отодвинула "Книгу здоровья" и кинула сверху на нее журнальчик с
телепрограммой и невероятными сплетнями про известных людей. На первой странице
обложки журнала во весь рот улыбалась мгновенно вспыхнувшая звездочка эстрады. Бабушка
проворчала:
- Живут с кем попало... соплюхи...
- Ну и что, ты сама разве с дедом не жила? - из принципа вяло возразила я.
Бабушка аж задохнулась:
- Я? Я?!!
- Ну ты, ты. Чего уж ты прямо так гордишься? Ты что, с ним до свадьбы не жила?
- Я?!! Нет!
- Хорошо. А во сколько лет ты замуж вышла?
- В семнадцать!
- А расписались вы когда?
- Что?
- Что - "что"? Сколько тебе было лет, когда вы поженились?
- Восемнадцать с половиной!
- А почему?
- Потому что в семнадцать не расписывают!
- Ну, а в восемнадцать?
А в восемнадцать я уже была Колькой беременная! Куда бы я с таким животом пошла,
мне стыдно было! - ответила бабушка сердито и полезла за стремянкой.
- Что ты хочешь делать?
- На антресоли мне надо!
На антресолях бабушка держала лекарства. Если хранить их под рукой, то привыкнешь и
будешь пить постоянно. А от лекарств, по твердому убеждению моей бабушки, стареют и
сходят с ума.
Второй наш разговор о любви произошел, когда я переживала очередное расставание с
Комаровым. Прошел месяц. Обычно, в прошлые разы, мне хватало этого времени, чтобы
прийти в себя и начать задумываться - а не к добру ли наше расставание? За этим обычно
следовало неожиданное появление страшно довольного Комарова - это ведь самая интересная
часть игры, его игры, вынужденно играя в которую, я чудом тогда не погибла... На этот раз, я
тоже месяц спустя уже не плакала, но мне вдруг все стало скучно и неинтересно - все вообще.
Я не хотела играть спектакли, не хотела есть, ни утром, ни вечером, не хотела ничего. Странно,
но я даже не думала о смерти, хотя раньше, бывало, мысль о смерти, легкая, радостная, казалась
единственным реальным выходом из тупиковой, измучившей меня ситуации и хоть каким-то
внятным поступком.
День за днем я превращалась в собственную тень и не хотела этому сопротивляться.
Бабушка звонила мне по два раза в день и растерянно пыталась вдохнуть в меня хоть каплю
своей бешеной энергии. Тормошила меня, ободряла стихами Пушкина и Фета. Она раздражала
меня не больше и не меньше, чем все остальные. Чем мама, призывавшая меня пожалеть ее и
себя. Чем врач, выписывавший мне таблетки, чтобы ночью спать, не просыпаясь, а днем не
засыпать на ходу и на репетициях. Чем подружки, у которых была какая-то бурная и
неинтересная мне жизнь... Бабушка раздражала меня даже меньше, чем я сама, потерявшая
контроль над своей собственной судьбой.
Как-то я забрела к ней, бледная, погасшая, с зареванными ненакрашенными глазами и
серым лицом. Бабушка заметалась, стала наливать мне по всем чашкам кофе, чай, бульон,
вскрывать банки с вареньем, обставила меня розеточками с медом, орехами, забралась в шкаф
за какими-то древними перчатками и красной шляпой.
- Бабушка, сядь, успокойся, пожалуйста. А то я уйду.
- Да ты что?!
- Тогда сядь. Не надо мне ничего. Давай лучше поговорим... о чем-нибудь...
Она все-таки с грохотом вывалила мне коробки с аккуратно сложенными перчатками,
сама выбрала пар семь: золотые, бордовые выше локтя, с жемчугом, со стразами; те, в которых
она была, когда солист Большого театра признавался ей в любви; те, которые она надевала на
прием в чешское посольство, и жена посла была потрясена ее нарядом с парчовым
пиджачком...
Я смотрела, как бабушка энергично открывает рот, тряся старыми перчатками, и слышала
только негромкий гул где-то внутри себя, ровный, плоский и поглощающий все остальные
звуки. Бабушка поняла, что надо заходить с другого конца, и села напротив.
- Ешь! Вареньице хорошее получилось? Вишня была сочная, ягодка к ягодке... Ну,
пробуй! Хорошее?
- Хорошее.
Я видела, что она готовится сказать что-то важное. И ищет слова, которые бы меня не
отпугнули.
- Я вот не знаю, конечно... Все люди разные... - начала она не очень уверенно,
постукивая рукой по столу. Бабушка даже дома носила крупные кольца и серьги, сильно
оттягивавшие уши.
- Разные... - подтвердила я, жалея, что пришла.
- Но я не понимаю... - Бабушка набрала воздуху: - Я вот никогда никого не любила!..
- Тогда что же ты мне можешь сказать?
- Да нет, ну, то есть, любила, конечно... Но чтобы вот так, как ты... изводить себя...
Пусть они любят. А ты позволяй!
- Я позволяю. А он не любит.
- Кто? Да нет, я не о нем...
- А о ком тогда? - Я чмокнула ее в упругую белую щеку. - Пойду я, бабуль. Варенье у
тебя прекрасное. Ты не расстраивайся, я не помру. Наверное.
Не успела я прийти домой, бабушка уже звонила мне:
- Ты дошла нормально?
- Дошла.
- Я волновалась - темно!
- Да.
- Я подумала... Убиваться, конечно, так не надо...
- Конечно.
- Надо привести себя в порядок. Ты же актриса, тебе нужна красота...
- Бабушка!..
Но, с другой стороны, ты ведь ничего бы не сыграла, если бы не пережила все это! У
актрисы не должно быть личного счастья! - торжественно заключила моя бабушка, и в голосе
ее опять звенели все обычные восклицательные знаки.
Она не успокаивалась, пока не находила повод порадоваться. Порадоваться жизни...
На следующий день я мучительно привела себя в порядок, подрисовала губы, распустила
волосы и снова пошла к бабушке. Удовлетворенно оглядев меня, бабушка коротко посмотрела
мне в глаза и засмеялась:
- "Не верь весне, ее промчится гений!.."
И неожиданно я засмеялась вместе с ней.
Перед тем, как ехать в больницу, откуда она уже не вернулась, бабушка крепко-крепко
обняла меня, обдав ароматом пряных духов, которые я подарила ей несколько лет назад, и
громко прошептала:
- Хочу пожить еще, Наташка! Годика два хотя бы...
Бабушка прожила после этого всего две недели. Она умерла на ходу, заходя к себе в
палату после мучительной и уже бесполезной процедуры. Вздохнула и опустилась на руки
подоспевшей медсестре.
Бабушка мне часто снится. Не в шляпах, без драгоценностей - ее драгоценности лежат
теперь у меня в шкафу, под стопкой шарфов и палантинов, которые я так и не научилась легко
и небрежно забрасывать за спину.
В моих снах она всегда строга и недовольна мной. Я долго не понимала - почему Ведь
она так любила и баловала меня при жизни, и я не забываю ее ни на один день, часто
рассказываю о ней дочке, и всегда - только с теплом и любовью...
А потом поняла. Ведь я - живу! Но не так страстно и отчаянно радуюсь жизни, как учила
меня бабушка. Могу всплакнуть в хмурое утро. Могу посетовать на одиночество, да еще в
присутствии дочки, которая еще слишком мала, поэтому наивно удивляется:
- Мам, ты забыла! У тебя же есть я!..
Могу в сердцах обидеть бабушкину дочку, свою маму, уже очень немолодую и
беспомощную.
Поэтому бабуля и является ко мне во сне. И сердится, что лишь во сне может напомнить
то основное, что она и своими словами, и с помощью классиков не уставала всегда твердить
мне: живешь - уже счастье! Ручки-ножки есть? Счастье вдвойне! А еще есть голос, есть
что-то, не дающее спокойно жевать котлеты и бездумно спешить к концу... Так что ж ты,
Наташка?!
Всякий раз, когда я забываю о том, как короток век и еще короче молодость, срок которой
каждый все же назначает себе сам, мне снится бабушка, как будто говоря: живи за себя, другой
возможности не будет; живи хотя бы за меня - мне так хотелось еще чуть-чуть пожить, еще
хотя бы одну весну встретить, одно лето проводить, смеяться, шить красивые платья и носить
шляпы с цветами, ловить восхищенные взгляды... И в самый ненастный, самый последний день
говорить себе в зеркале: "Здравствуй, красавица!"
Лошадь на крыше
Когда она первый раз пришла ко мне на урок английского, я решила: заниматься с ней не
буду.
Мне не понравился ее неподвижный взгляд и торопливая, как будто неуверенная манера
говорить, с растянутым, слишком широким даже для московского уха "а".
А она настаивала. Я откладывала и откладывала следующий урок, а она ждала. Наконец я
сдалась и назначила занятие.
Элеонора пришла, благоухающая крепкими французскими духами "Живанши". Она
представила их, как собачку, - тряхнув легким шарфиком, объяснила: "Мои любимые духи.
Всегда со мной. Пахнут даже после стирки".
Сев за стол, она расстегнула короткий зеленый пиджачок и сняла огромные
перламутровые клипсы, положив их рядом с тетрадкой.
- Уши болят, - застенчиво засмеялась она.
Элеонора сделала домашнее задание тщательно, как ребенок, - переписав набело,
подчеркнув красным новые слова.
К концу урока Элеонора перестала называть меня по отчеству, и я сразу почувствовала
себя обманщицей. За час с небольшим она поняла, что я младше ее лет на двадцать и
представляюсь по отчеству просто для солидности. А скорей всего, она поняла это еще в
первый раз... Элеонора заметила мое смущение и улыбнулась:
- Сразу видно, Наташенька, что вы очень молоды. Но я еще никогда не занималась у
такого замечательного педагога!
Что-то в ней вызывало у меня такой протест, что я неожиданно для самой себя сказала:
- Я актриса, Элеонора. Английским просто подрабатываю на жизнь, потому что
артистам в театре платят мало.
Обычно я никому из учеников об этом не говорила, скрывая свою профессию до
последнего. Что это за преподавательница английского, играющая в театре...
Элеонора, которая по возрасту вполне могла бы приводить ко мне на уроки
семи-восьмилетнего внука, восторженно распахнула глаза:
- Я сразу почувствовала, Наташенька, что вы какая-то необыкновенная! Актриса...
Потрясающе... И где же вы играете?
- В самом обычном, ничуть не знаменитом театре, Элеонора. И я тоже - совсем
обычная, артистка четырнадцатого разряда.
Элеонора смотрела на меня во все глаза.
- Когда у вас ближайший спектакль? Я мечтаю прийти к вам.
Элеонора посмотрела все мои спектакли. Она дарила цветы на каждом и скромно уходила
домой, хотя нам было по пути. Потом, на занятиях, она вежливо и осторожно хвалила меня.
Мне казалось, что она видела во мне кого-то, очень похожего на меня, но гораздо лучше,
красивее, тоньше, талантливее... И честнее.
Уроков через шесть она вдруг пришла с бутылкой сухого вина и предложила:
- Знаете, я заплачу за занятие. Давайте заниматься сегодня не будем. Выпьем вина...
Мне хочется просто с вами пообщаться.
- Элеонора, я даже не знаю... - Я не стала продолжать, потому что у моей ученицы из
немигающих, тщательно накрашенных глаз вдруг вниз по щекам поехали неприятные слезинки.
- Мне так одиноко, Наташенька! Муж - сам по себе... Иногда мы с ним слова друг
другу не скажем за вечер... А на работе все совсем молодые, девчонки - сразу после школы, у
них какие-то свои проблемы... И дочка так далеко... Да и у нее тоже не все слава богу... - Она
неожиданно достала большой синий носовой платок, совсем непохожий на все ее старательно
подобранные вещи, некрасивый и уже мокрый, и вытерла им глаза и нос.
Я сама люблю поплакать, но, как мужчины, совершенно теряюсь при виде плачущей
женщины. И одновременно раздражаюсь, особенно если понимаю, что я - отчасти причина
этих слез.
- Спасибо за вино. Не надо плакать. У вас все будет хорошо. - Я взяла вино и поставила
в ба
...Закладка в соц.сетях
