Жанр: Драма
Записки Барри Линдона, эксвайра, писанные им самим
...фон Клооц, уж не тот ли самый, который
впоследствии в Париже потерял голову на эшафоте?), Пиппи возобновил нашу
утреннюю ссору, и страсти разгорелись. Помнится, я запустил в него стулом,
сбил с ног и собирался выбросить в окно, но дядюшка, сохранивший обычное
хладнокровие (тем более что стоял великий пост), как всегда, начал разнимать
нас, и мы помирились - Пиппи извинился передо мной и признал, что был
неправ.
Зря я, конечно, поверил искренности вероломного итальянца - до этого
случая я каждое его слово брал под сомнение, а тут уж не знаю, какая на меня
напала дурь: я лег спать, оставив у него ключи от денежной шкатулки. В ней
находилось после нашего проигрыша около восьми тысяч фунтов стерлингов,
наличностью и векселями. Пиппи пожелал выпить мировую и, надо думать, влил в
пунш каких-то снотворных капель, так как мы с дядюшкой заспались дольше
обычного и проснулись в горячке и с сильной головной болью. Встали мы только
в полдень. Пиппи уже двенадцать часов как скрылся в неизвестном направлении,
забрав с собой все содержимое нашей кассы; вместо денег мы нашли
составленный им расчет, по которому выходило, что это лишь законная часть
его прибыли, так как на все наши расходы и транжирства он никогда согласия
не давал.
Итак, после полуторагодичной работы пришлось начинать сызнова. Но пал
ли я духом? Ни в малейшей мере! Наши с дядюшкой гардеробы по-прежнему стоили
больших денег - джентльмены в то время одевались не как приходские клерки,
светский щеголь часто носил платье и украшения, которые в глазах
какого-нибудь приказчика означали целое состояние. Итак, ни на минуту не
отчаиваясь и не обмолвившись ни одним резким словом (у дядюшки в этом
отношении был золотой характер), мы, не дав никому и намеком догадаться о
нашем разорении, заложили три четверти своего гардероба и драгоценностей
Мозесу Леве, банкиру, и с вырученной суммой плюс наши карманные деньги, что
составляло около восьмисот луидоров, опять воротились на арену.
Глава X
В полосе удачи
Я не собираюсь посвящать читателя во все подробности моей
профессиональной карьеры, как не занимал его анекдотами о моем солдатском
житье-бытье. Я мог бы при желании написать томы подобных увлекательных
историй, но, если двигаться такими темпами, исповедь моя затянется на много
лет, а ведь кто знает, когда мне придется оборвать ее? Я страдаю подагрой и
ревматизмом, камнями в почках и расстройством печени. Есть у меня и две-три
незаживающие раны, которые временами причиняют мне невыносимую боль, и сотни
других примет старческого угасания. Годы, болезни и невоздержанная жизнь
наложили свою печать на один из самых крепких организмов, на одно из самых
совершенных творений, когда-либо явленных миру. Увы! В 1766 году я не знал
ни одной из этих болезней; в то время не было в Европе человека столь
неуемного темперамента, столь блистательных достоинств и дарований, как
молодой Редмонд Барри.
До предательской каверзы, учиненной нам негодяем Пиппи, я посетил
немало славных европейских дворов, в особенности из более мелких, где
азартным играм оказывали покровительство и где профессоров этой науки
принимали с распростертыми объятиями. Особенно рады были нам в прирейнских
епископствах. Я не знаю более блестящих и веселых дворов, чем у курфюрстов
Трирского и Кельнского; здесь веселились и щеголяли роскошью даже больше,
чем в Вене, не говоря уже о Берлинском дворе, отдававшем казармой. Двор
эрцгерцогини, правительницы Нидерландской, был также спасительной гаванью
для нас, рыцарей игорного стола, искателей приключений, тогда как в
скаредной Голландской или нищей Швейцарской республиках джентльмену не
давали спокойно кормиться своим трудом.
После наших маннгеймских неудач мы с дядюшкой отправились в герцогство
X. Читатель без труда догадается, какое место я имею в виду; мне не хотелось
бы называть полным именем некоторых выдающихся особ, в чье общество я там
попал и вместе с коими был вовлечен в весьма необычное и трагическое
приключение.
Во всей Европе не было двора, где иностранцев принимали бы радушнее,
чем при дворе благородного герцога X., ни одного, где бы так гонялись за
наслаждениями и так самозабвенно им предавались. Правящий государь не
проживал в своей столице С., но, в подражание Версальскому двору, построил
себе великолепный дворец в нескольких лигах от главного города, а вокруг
дворца воздвиг изысканный аристократический городок, населенный
исключительно знатью, а также сановниками его пышного двора. Народ тяжко
страдал от поборов, которые взимались для поддержания всей этой роскоши, ибо
владения его высочества были весьма ограничены, а потому герцог мудро избрал
эту жизнь во внушительном уединении и редко показывался в столице,
предпочитая видеть вокруг себя лишь преданных домочадцев и сановников.
Дворец и сады Людвигслюста были на французский образец. Дважды в неделю во
дворце устраивались малые приемы и дважды в месяц - более торжественные.
Герцог гордился превосходной оперой, выписанной из Франции, и несравненным
по своему великолепию балетом; его высочество, страстный меломан и
балетоман, расходовал на эти развлечения? огромные суммы. Может быть, я
судил как неопытный юнец, но, кажется, никогда я не видел такого собрания
красавиц, как те, что выступали на придворной сцене в великолепных
мифологических балетах, бывших тогда в особенной моде, где вы видели Марса в
парике, в бальных туфлях на красных каблуках и Венеру в прелестных мушках и
фижмах. Теперь эти костюмы опорочены как неверные и заменены другими, но я,
хоть убейте, не видел более очаровательной Венеры, чем Корали, первая
танцовщица, а шлейфы, фалбала и пудра, украшавшие ее спутниц-нимф, нисколько
не портили мне впечатления. Два раза в неделю ставились оперы, после чего
кто-либо из видных сановников давал вечер с великолепным ужином, и повсюду
гремели в стаканчиках кости, и весь свет предавался игре. Я насчитал
семьдесят карточных столов, расставленных в большой галерее дворца, помимо
столов для фараона. Иногда сам герцог снисходил до участия в игре и
выигрывал и проигрывал с истинно царственной небрежностью.
В эти-то Палестины мы и направили свои стопы после маннгеймских
злоключений. Придворные любезно уверяли, что наша слава нас опередила, и
обоим ирландским дворянам был оказан радушный прием. В первый же вечер, во
дворце, мы потеряли семьсот сорок из наших восьмисот луидоров, но уже на
следующий, в доме у гофмейстера, я вернул весь наш проигрыш и выиграл еще
тысячу триста в придачу. Разумеется, в тот первый вечер мы и виду не подали,
что были на волосок от разорения; наоборот, я завоевал все сердца тем, как
спокойно принимал неудачи, и сам министр финансов разменял мне чек на
четыреста дукатов, выписанный на имя управляющего замком Баллибарри в
Ирландском королевстве. Правда, на следующий день этот чек был мне возвращен
его превосходительством вместе со значительной суммой наличных денег. При
этом благородном дворе все были записными игроками. Здесь вы видели в
герцогских прихожих лакеев, которые резались в карты, довольствуясь старыми
засаленными колодами; кучера и носильщики портшезов сражались во дворе, меж
тем как их господа понтировали наверху, в салонах; и даже у кухарок и
судомоек, как мне говорили, закладывался банк, на котором итальянец-кондитер
составил себе состояние: впоследствии он купил в Риме титул маркиза, и сын
его пользовался в Лондоне репутацией самого блестящего заезжего кавалера.
Бедняки солдаты спускали свое жалованье, едва им удавалось его получить,
что, впрочем, случалось редко, и во всей стране не было, кажется, офицера,
который не хранил бы в подсумке колоды карт и не берег свои игральные кости
пуще, чем свой темляк. И все это, заметьте, был отпетый народ. То, что
называется честной игрой, выглядело бы здесь чистейшим безумием. Господа
Баллибарри оказались бы сущими идиотами, вздумай они изображать голубков в
этом ястребином гнезде. Только люди редкой смелости и редких способностей
могли преуспеть в обществе таких прожженных плутов, но нам с дядюшкой и тут
удавалось за себя постоять, и даже более того.
Его высочество герцог был вдов - вернее, после смерти герцогини он
вступил в морганатический брак с дамой, которую возвел в дворянское звание и
которая считала для; себя великой честью (таковы были нравы того времени)
именоваться "Северной Дюбарри". Он женился очень рано, и сын его, наследный
принц, был, в сущности, политическим главою государства, ибо правящий герцог
был более расположен к удовольствиям, нежели к политике, и общество своего
егермейстера или директора театра предпочитал встречам с послами и
министрами.
Наследный принц - назовем его принц Виктор - сильно отличался от своего
августейшего отца. Он участвовал в Войне за австрийское наследство и
Семилетней войне на службе у австрийской императрицы и стяжал в этих
кампаниях славу храброго полководца. Характер у него был суровый, он избегал
показываться при дворе, бывал только на официальных приемах и жил
отшельником в своих покоях, предаваясь ученым изысканиям, как выдающийся
астроном и химик. Вместе со многими своими современниками принц разделял
охватившее Европу увлечение поисками философского камня. Дядюшка часто
сожалел, что несведущ в химии, и завидовал лаврам Бальзамо (именовавшего
себя Калиостро), Сен-Жермена и других господ, помогавших принцу Виктору в
исследовании этой великой тайны и получавших на сие большие суммы.
Единственным развлечением принца была охота и военные смотры. Если бы
добродушный родитель не опирался во всем на сына, его солдаты только и
делали бы, что дулись в карты, поэтому весьма целесообразно, что правил
разумный принц.
Принцу Виктору было в то время за пятьдесят, тогда как его супруге
принцессе Оливии едва минуло двадцать три года. Они уже семь лет как
сочетались браком, и в первые годы этого союза принцесса родила супругу сына
и дочь. Суровые воззрения и привычки, мрачная и непривлекательная наружность
принца вряд ли располагали к нему блестящую, очаровательную женщину, которая
выросла на юге (она состояла в родстве с герцогским домом С.), два года
провела в Париже под опекой mesdames дочерей его христианнейшего величества,
а теперь, была душой герцогского двора, самая веселая в этом веселящемся
обществе, кумир старого герцога, да, в сущности, и всего двора. Ее нельзя
было назвать красивой, скорее обаятельной, как нельзя было назвать и
остроумной, но от каждого ее слова исходило то же очарование, что и от всего
ее существа. Она была расточительна сверх всякой меры и так лжива, что
нельзя было положиться ни на одно ее слово; однако самые ее недостатки
пленяли больше, чем добродетели других женщин, а ее эгоизм больше привлекал
сердца, чем иное великодушие. Я никогда не видел женщины, которую бы так
украшали ее пороки. Она не задумываясь губила людей, но это не мешало им
любить ее. Дядюшка видел своими глазами, как принцесса плутует, играя в
ломбер, и позволил ей выиграть четыреста луидоров, так и не остановив ее.
Она изводила своими капризами чиновников двора и услужающих женщин, но это
не мешало им ей поклоняться. Единственная в этой правящей фамилии, она
снискала популярность в народе. Когда она выезжала, карету ее провожали
восторженные клики, и, чтобы прослыть щедрой, она занимала у своих неимущих
статс-дам последние гроши, а потом забывала вернуть им эти деньги. В раннюю
пору их брачной жизни принц был очарован наравне со всеми, но ее капризы
приводили его в бешенство, и вскоре между супругами наступило охлаждение,
которое только иногда прерывалось чуть ли не бешеными вспышками былой
страсти. Я говорю о ее высочестве с полной искренностью и должным
восхищением, хотя мог бы с правом судить о ней более лицеприятно, принимая
во внимание ее отзывы обо мне. По ее словам, мосье Баллибарри-старший -
безукоризненный джентльмен, тогда как у младшего - манеры курьера. Свет
держался других взглядов, и я могу себе позволить записать для потомства
этот, чуть ли не единственный, приговор не в мою пользу. К тому же, как вы
скоро услышите, у принцессы было достаточно оснований меня ненавидеть.
Пять лет армейской службы и доскональное знание людей и света рассеяли
те романтические представления о Любви, с коими я вступал в жизнь, и теперь
я решил, как и должно джентльмену (ибо только люди низменной души женятся по
сердечной склонности), укрепить свое положение в обществе и свое состояние
женитьбой. Во время наших с дядюшкой странствий мы не раз пытались привести
этот план в исполнение, но многочисленные неудачи, о которых не стоит здесь
распространяться, помешали мне до той поры сделать партию, достойную
человека моего рождения, моих способностей и моей наружности. Столь частые в
Англии свадьбы увозом (обычай, способствовавший житейскому преуспеянию
многих достойных моих соотечественников) не столь популярны на материке.
Здесь возникают тысячи препятствий в виде опекунов, обрядов и иных
трудностей; искренней любви здесь не дают свободы, ей чинят препоны,
бедняжки женщины не вольны отдавать свои чистые сердца покорившим их
талантам. То у меня требовали дарственных записей; то возникали сомнения в
моей родословной и моих имущественных правах, хотя при мне были все планы
владений дома Баллибарри и роспись получаемой мною арендной платы, а также
родословная нашего семейства, восходящая к королю Брайену Бору, он же Барри,
весьма изящно вычерченная на бумаге; бывало и так, что молодую даму
упрятывали в монастырь в тот самый миг, когда она готова была упасть в мои
объятия; был случай, когда некая богатая вдова в Нидерландах уже мечтала
вверить мне свое дворянское поместье во Фландрии, как на меня свалился
полицейский приказ о выезде из Брюсселя в течение одного часа, а моя бедная
пассия была осуждена на домашний арест в своем chateau {Замке (франц.).}. И
только в X. представился мне случай сорвать крупный куш, когда бы ужасная
катастрофа не расстроила мое счастье.
Среди приближенных дам наследной принцессы выделялась девушка
девятнадцати лет, обладательница самого большого состояния в герцогстве.
Графиня Ида - как ее звали - была дочерью умершего министра и любимицей его
высочества герцога X. и его супруги. Оба они были ее восприемниками при
рождении, а когда она осиротела, взяли под свое августейшее покровительство
и опеку. Шестнадцати лет ее увезли из родового гнезда, где до той поры
разрешалось ей проживать, и определили в придворный штат принцессы Оливии.
Тетушка графини Иды, за малолетством своей питомицы управлявшая домом,
по глупости позволила ей привязаться к двоюродному брату, молодому человеку
без всяких средств, служившему в одном из пехотных полков герцога и уже
вознадеявшемуся захватить этот богатый приз; и надо сказать, что не будь он
неуклюжим болваном, то при всех преимуществах, какие давала ему возможность
частых встреч, полное отсутствие соперников, а также интимность, возникающая
при близком родстве, он мог бы, заключив негласный брак, завладеть молодой
графиней и ее состоянием. Вместо этого он совершил величайшую оплошность,
позволив ей оставить свое уединение и уехать на год ко двору, где ее
зачислили в свиту принцессы Оливии; засим молодой человек не нашел ничего
лучшего, как явиться к герцогу на утренний прием в своих линялых эполетах и
потертом мундире и по всей форме просить у августейшего опекуна руки самой
богатой наследницы в его владениях.
Поскольку графине Иде хотелось того же, что и ее недалекому кузену,
старый герцог, по своей благодушной натуре, может быть, и благословил бы
этот союз, если бы не вмешалась принцесса Оливия и не добилась от его
высочества окончательного и бесповоротного отказа молодому человеку. Причину
этого отказа тогда еще трудно было понять; ни о каких других претендентах
речь не возникала, и влюбленные продолжали переписываться в надежде, что его
высочество со временем сменит гнев на милость. Но тут лейтенант был
переведен в один из полков, предназначенных для продажи какой-либо из
воюющих великих держав (торговля эта была главным источником доходов принца
X., равно как и других государей того времени), и нежная связь между
молодыми влюбленными насильственно оборвалась.
Вызывало удивление, что принцесса Оливия не заступилась за молодую
девушку, свою любимицу, так как на первых порах, движимая
романтически-сентиментальными чувствами, столь присущими всякой женщине, она
скорее поощряла взаимную склонность графини Иды и ее неимущего воздыхателя,
- и вдруг такая резкая перемена; покровительственная нежность сменилась той
исступленной враждебностью, на какую иной раз способна женщина: принцесса
мучила свою жертву с неистощимой изобретательностью, донимала желчными
сарказмами, казнила презрением и ненавистью; когда я прибыл к X-скому двору,
молодые придворные называли бедную девушку не иначе как "Die dumme Grafin" -
графиня-дурочка. А та все больше замыкалась в себе; красивая, но бледная и
апатичная, какая-то деревянная, она сторонилась развлечений и на пышных
празднествах сохраняла неизменно мрачный и угрюмый вид, словно череп,
который, по преданию, римляне ставили у себя на пиршественных столах.
Поговаривали, будто шевалье де Маньи, молодой дворянин французского
происхождения, шталмейстер правящего герцога, в свое время представлявший
его высочество в Париже при его официальном бракосочетании с принцессой
Оливией, будто сей шевалье предназначен в супруги богатой наследнице; но
никаких сообщений по этому поводу не делалось, и многие подозревали тут
какую-то темную интригу; последующие события ужаснейшим образом подтвердили
эту догадку.
Шевалье де Маньи был внук барона де Маньи, дослужившегося у герцога до
генеральского чина. Еще отец старого барона, с отменой Нантского эдикта
изгнанный из. Франции, нашел убежище и службу в герцогстве X., где и жил до
самой смерти. Сын пошел по стопам отца: в противоположность тем родовитым
французам, с какими преимущественно сводила меня судьба, это был холодный,
суровый кальвинист, человек неукоснительного долга, малодоступный в личном
обращении и почти не бывавший при дворе, но связанный узами тесной дружбы с
герцогом Виктором, которого он весьма напоминал суровым нравом.
Шевалье, его внук, был истый француз, он и родился во Франции, где его
отец, сын старого генерала, выполнял для герцога какую-то дипломатическую
миссию. Молодой человек чувствовал себя как рыба в воде среди развлечений
самого блистательного двора в мире, где он был принят как свой; вечно он
рассказывал нам об увеселениях в petites maisons, о тайнах Pare aux Cerfs, о
неистовых кутежах Ришелье и его собутыльников. Как и отец в свое время, он
потерял все свое состояние за карточным столом; вырвавшись из-под ферулы
непреклонного старика барона, оба - и сын и внук - вели беспутную жизнь.
Воротясь домой из Парижа вскоре после завершения своей посольской миссии,
связанной с женитьбой герцога Виктора, внук был неласково принят дедом;
однако старик и на этот раз уплатил его долги и пристроил его на службу к
герцогскому двору. Вскоре шевалье де Маньи вошел в милость к своему.,
августейшему господину; он привез парижские моды в развлечения, устраивал
все новые маскарады и балы, набирал в труппу балетных танцовщиц, словом,
являл в герцогском замке недосягаемый образец блестящего молодого
придворного.
Мы и месяца не погостили в Людвигслюсте, как старый барон де Маньи стал
добиваться нашей высылки за пределы герцогства. Однако весь двор поднялся за
нас горой, и особенно хлопотал шевалье де Маньи, когда вопрос обсуждался у
его высочества. Шевалье не излечился от своей страсти к игре. Он регулярно
посещал наш банк, и некоторое время ему везло, когда же счастье ему
изменило, регулярно платил свои карточные долги, чем приводил в изумление
всех знавших, сколь ограничены его доходы и какую расточительную жизнь он
ведет.
Ее высочество принцесса Оливия тоже была страстным игроком. Те
пять-шесть раз, что мы метали банк при дворе, я видел, как азартно она
играет. Я видел - вернее, мой наблюдательный дядюшка видел - и нечто
большее. Между мосье де Маньи и сиятельной дамой чувствовалось какое-то
взаимопонимание.
- Пусть я ослепну и на второй глаз, - сказал мне дядюшка как-то после
игры, - если ее высочество не втюрилась в этого французишку!
- И что же отсюда следует? - спросил я.
- Что отсюда следует? - повторил дядюшка, испытующе на меня глядя. -
Неужто ты еще так наивен, что не понимаешь? А то, что счастье твое в твоих
руках, мой мальчик; если возьмешься за дело с умом, глядишь, годика через
два выкупим наши родовые поместья.
- Каким же образом? - недоумевал я, все еще ничего не понимая.
На что дядюшка сухо ответил:
- Вовлекай де Маньи в игру; неважно, платит он или не платит: бери с
него расписки. Чем больше он нам задолжает, тем лучше, лишь бы играл.
- Он не в состоянии уплатить и шиллинга, - ответил я. - А евреи ничего
не дадут под его заемные письма.
- И прекрасно. Увидишь, как они нам пригодятся, - ответил старый
джентльмен.
И я должен признать, что задуманный им план был необычайно смел,
остроумен и вполне добропорядочен.
Итак, мне было приказано вовлекать де Маньи в игру, что, впрочем,
большого труда не составляло. Мы находили с ним много общего, он был такой
же, как я, азартной натурой, и вскоре между нами установились приятельские
отношения. Маньи не мог спокойно смотреть на игральные кости: стоило ему их
увидеть, как он тянулся к ним, как ребенок к лакомству.
Сначала он выигрывал, потом стал проигрывать; я не отказывался ставить
деньги против драгоценностей, которые он приносил, уверяя, что это фамильное
достояние; во всяком случае, вещицы были стоящие. Он, правда, просил меня
распорядиться ими за пределами графства, что я и обещал ему, и свое обещание
выполнил. Просадив драгоценности, он начал рассчитываться расписками, а
поскольку ему не подобало играть при дворе и на публике в долг, то он был
только рад возможности удовлетворять свою страсть келейно. Часами просиживал
он у меня в павильоне (который я отделал богато, в восточном вкусе),
побрякивая игральными костями, пока не наставало время идти на службу, и так
проводили мы день за днем. Потом он опять приносил мне драгоценности -
жемчужное ожерелье, старинную изумрудную пряжку и другие безделки, - в
возмещение проигрыша, ибо нечего и говорить, что я не стал бы играть с ним
так долго, если бы выигрывал он. Примерно с неделю ему везло, а потом
счастье от него отвернулось, и он задолжал мне огромную сумму. Не стоит
называть ее здесь, во всяком случае, она была так велика, что он никогда бы
не мог со мной расплатиться.
Зачем же я, собственно, с ним возился? Зачем попусту терял время, играя
келейно с банкротом, когда меня ждали, казалось, более выгодные дела? Не
стану скрывать своей истинной цели. Я хотел выиграть у шевалье де Маньи не
его деньги, а его нареченную - графиню Иду. Кто окажет, что я был не вправе
пуститься на любую хитрость во имя любви? А впрочем, любовь тут ни при чем.
Мне нужно было богатство этой дамы: я любил ее не меньше, чем Маньи, не
меньше, чем любит стыдливая семнадцатилетняя дева, выходящая замуж за
семидесятилетнего лорда. Я только следовал обычаю, узаконенному светом,
решив женитьбою поправить свои дела.
Каждый раз как Маньи проигрывал мне ту или другую сумму, я брал у него
заемное письмо примерно такого содержания:
"Уважаемый мосье де Баллибарри! Настоящим подтверждаю, что я проиграл
вам сегодня в ландскнехт (или в пикет, или в другую азартную игру -
безразлично, я был сильнее его в любой игре) сумму в триста дукатов и буду
крайне признателен, если вы соблаговолите подождать с этим долгом некоторое
время, по истечении коего вы получите все сполна с превеликой благодарностью
от вашего покорнейшего слуги".
Что касается драгоценностей, которые он приносил, то я тоже, в видах
предосторожности (по дядюшкиному совету, весьма разумному), позаботился
обеспечить себя своего рода описью и письмом, коим он просил меня принять
эти безделки в счет уплаты долга.
Когда я его так опутал, что податься было некуда, я заговорил с ним
напрямик, без околичностей, как водится между людьми светскими.
- Я не столь дурного о вас мнения, мой друг, - начал Я;_ чтобы
предположить, будто вы ожидаете, что я намерен и дальше играть с вами на
прежних основаниях и что меня хоть сколько-нибудь устраивает ворох
бесполезных клочков бумаги с вашей подписью или расписок, по которым, как
мне известно, вы никогда не сможете со мной расплатиться. Не смотрите на
меня волком; вы знаете, Редмонд Барри владеет шпагой лучше, чем вы; да я и
не так глуп, чтобы драться с человеком, который мне столько должен; лучше
выслушайте, что я собираюсь вам предложить.
Вы дарили меня своей откровенностью этот месяц нашей взаимной приязни,
и я полностью посвящен в
...Закладка в соц.сетях
