Жанр: Драма
Записки Барри Линдона, эксвайра, писанные им самим
Уильям Мейкпис Теккерей.
Записки Барри Линдона, эсквайра, писанные им самим
Перевод Р.Гальпериной
Послесловие А. Елистратовой
Примечания Л. Зака
Собрание сочинений в 12 томах. Т. 3. "Художественная
литература", М., 1975.
OCR Бычков М.Н.
Мое родословие и моя фамильная хроника. Я одурманен нежной страстью
Так уж повелось с адамовых времен, что, где бы какая ни приключилась
напасть, корень зла всегда в женщине. С тех пор как существует наш род (а
это и есть почитай что с адамовых веков, столь древен, и знатен, и славен
дом Барри, как всякий знает), женщины оказывали на его судьбу поистине
огромное влияние.
Мне думается, в Европе не сыскать дворянина, который не был бы наслышан
о доме Барри из Барриога в Ирландском королевстве, а уж более прославленного
имени не найти ни у Гвиллима, ни у д'Озье; и хотя как человек света я знаю
цену притязаниям иных выскочек, чье родословье подошло бы лакею, начищающему
мне сапоги, и первым готов посмеяться над самохвальством многих моих
соотечественников, кои объявляют себя потомками ирландских королей и о
вотчине, где впору прокормиться свинье, толкуют, словно это княжеское
поместье, - а все же из уважения к истине долгом почитаю сказать, что род
мой был самым знатным на всем острове, если не в целом мире, и что владения
его, ныне столь ничтожные,ибо львиную долю их отторгли войны, предательство,
мешкотность и расточительство предков, а также их приверженность старой вере
и династии, - были некогда необозримы и охватывали многие графства во
времена, когда Ирландия была еще благоденствующей страной. И я по праву
увенчал бы свой фамильный герб ирландской короной, когда бы множество
пустоголовых выскочек не унизили это высокое отличие, присвоив его себе.
Кабы не женщина, вполне возможно, я ныне бы сам носил эту корону. Вы,
кажется, удивлены? А ведь что может быть проще! Найдись отважный
военачальник, который возглавил бы рать моих соотечественников, вместо
скулящих трусов, склонивших выю перед Ричардом II, ирландцы, пожалуй, были
бы сейчас свободными людьми; найдись решительный полководец, который дал бы
отпор кровавому насильнику Оливеру Кромвелю, мы бы навек избавились от ига
англичан. Но ни один Барри не встретил захватчика на поле брани; напротив,
мой предок Саймон де Барри передался первому из названных монархов и взял в
жены дочь мюнстерского короля, сыновей которого он безжалостно зарубил в
бою.
Во времена же Оливера звезда наша закатилась, и ни одному Барри не
пришлось уже кликнуть клич против кровавого пивовара. Мы больше не были
владетельными князьями, наш злосчастный род уже за век до того утратил
фамильное достояние вследствие гнусной измены. Я доподлинно это знаю, так
как не раз слышал от матушки, она даже увековечила это событие в шитой
цветными шерстями родословной, коей украсила одну из стен нашей желтой
Барривилльской гостиной.
То самое ирландское поместье, где ныне хозяйничают англичане Линдоны,
было некогда нашей родовой вотчиной. Рори Барри из Барриога владел им при
Елизавете, а также доброй половиной Мюнстера в придачу. Род Барри и род
О'Мэхони исстари враждовали, и вот случилось, что некий английский полковник
проходил через владения Барри с вооруженным отрядом в тот самый день, когда
О'Мэхони вторглись в наши земли и захватили богатую добычу, угнав наши отары
и стада.
Сей молодой англичанин по имени Роджер Линдон, Линден, или Линдейн, был
принят семейством Барри со всем радушием, а так как те как раз собирались
вторгнуться в земли О'Мэхони, он охотно пришел им на помощь со своими
копейщиками и выказал себя испытанным воякой, ибо О'Мэхони были разбиты на
голову, тогда как Барри не только вернули свое достояние, но, по
свидетельству старой хроники, захватили у неприятеля вдвое больше добра и
скота.
Наступали холода, и гостеприимные хозяева уговорили молодого воина у
них перезимовать, людей же его расквартировали по хижинам вместе со своими
висельниками - по солдату на каждого холопа. Англичане, как им свойственно,
по-свински обращались с ирландцами, вследствие чего драки и убийства не
утихали, и местные жители поклялись разделаться с чужаками.
Барри-сын (от коего я веду свой род) не меньше ненавидел англичан, чем
любой смерд в его поместье, и, когда на предложение убраться восвояси
англичане ответили отказом, он сговорился с друзьями вырезать их всех до
одного.
И надо же было заговорщикам посвятить в свои планы женщину, наследницу
Родерика Барри! Она же, питая склонность к англичанину Линдону, выдала ему
сию тайну; проклятый англичанин, упреждая заслуженное возмездие, сам напал
на ирландцев, и в этой свалке был убит Фодриг Барри, мой предок, а также
сотни его людей. Крест, воздвигнутый на перекрестке Баррикросс у
Карригнадихиоула еще и ныне указывает, где происходила эта чудовищная бойня.
Линдон взял в жены дочь Родерика Барри и стал подбираться к его
поместью; и хотя живы были потомки Фодрига, чему я непреложное
доказательство {* Мы так и не нашли подтверждения тому, что мой пращур
Фодриг был обвенчан со своей супругой, из чего я заключаю, что оный Линдон
уничтожил брачный контракт и убил священника, равно как и свидетелей
венчального обряда. - Б. Л.}, английский суд присудил поместье англичанину,
как это всегда бывает, когда тягаются англичане и ирландцы.
Итак, если б не женская слабость, я по праву рожденья владел бы
поместьями, кои достались мне потом единственно в силу моих заслуг, как вы
со временем услышите. Но вернемся к моей фамильной хронике.
Батюшка был хорошо известен в избранных кругах как Англии, так и
Ирландии под прозванием Лихой Гарри Барри. Как и многие младшие отпрыски
благородных семейств, он готовился к профессии адвоката и был приписан к
конторе видного стряпчего на Сэквилл-стрит, в Дублине; при своем уме и
способностях он, несомненно, преуспел бы на этом поприще, когда бы его
светские таланты, пристрастие к мужским потехам, а также исключительные
личные достоинства не предначертали ему более славное призвание. Еще будучи
писцом у стряпчего, он содержал семь скаковых лошадей, и ни одна охота в
поместьях Килдеров и Уиклоу не обходилась без него; это он на своем сером
жеребце Эндимионе оспаривал первенство у капитана Пантера на знаменитых
скачках, о коих любители вспоминают и по сей день; я заказал картину,
увековечивающую это событие, и повесил ее над камином в столовой замка
Линдон. Год спустя отец на том же Эндимионе скакал в присутствии его
величества блаженной памяти Георга II и был удостоен кубка, а также
августейшей похвалы.
Хоть батюшка и был вторым сыном, он без больших хлопот унаследовал
фамильное достояние (ныне сведенное к жалкой ренте в четыреста фунтов); ибо
старший сын деда Корнелий Барри (прозванный шевалье Борнь {От французского
"borgne" - "кривой", "одноглазый".}, вследствие полученного в Германии
увечья) остался верен старой религии, которую от века исповедывало наше
семейство, и с честью сражался не только под чужими знаменами, но и против
его святейшего величества Георга II, участвуя в злополучном Шотландском
восстании 45-го года. В дальнейшем мы не раз встретимся с помянутым шевалье.
Что до батюшкина обращения, то этим счастливым событием я обязан моей
дорогой матушке мисс Белл Брейди, дочери Юлайсеса Брейди из замка Брейди в
графстве Керри, эсквайра и мирового судьи. Мисс Белл слыла в Дублине первой
красавицей и щеголихой. Увидев ее в собрании, батюшка влюбился без памяти,
но она и слышать не хотела о католике да вдобавок - писце стряпчего; и вот,
побуждаемый любовью, драгоценный батюшка, воспользовавшись законами доброго
старого времени, присвоил себе права дяди Корнелия и отнял у него родовое
имение. Впрочем, не только ясные девичьи глаза совершили это чудо; несколько
джентльменов из лучшего общества также способствовали сей благотворной
перемене, - я не раз слышал, как матушка рассказывала, смеясь, о
торжественном отречении в трактире за доброй выпивкой в присутствии сэра
Дика Рингвуда, лорда Бэгуига, капитана Пантера и двух-трех юных городских
повес. Лихой Гарри выиграл в тот вечер в фараон триста гиней, а наутро дал
требуемые показания против брата; жаль только, что батюшкино обращение
посеяло холодок между кровными родственниками и побудило дядюшку Корни
примкнуть к бунтовщикам.
Как только досадное препятствие было устранено, милорд Бэгуиг
предоставил батюшке свою яхту, стоявшую на приколе в Пиджен-хаусе; и
красотка Белл Брейди, сдавшись на уговоры, бежала с ним в Англию, обманув
надежды стариков родителей и многочисленных обожателей, - а были это все
богач к богачу (как я тысячу раз слышал от самой матушки). Свадьбу сыграли в
"Савое". Дед вскоре умер, и, войдя в права наследства, Гарри Барри, эсквайр,
с честью поддерживал в Лондоне славу нашего имени. Это он продырявил шпагой
знаменитого графа Тирселина на пустоши позади Монтегью-хауса. Он был
завсегдатаем "Уайта" и всех шоколадных лавок столицы; матушка, надо отдать
ей должное, была ему достойной парой. И вот наконец, после славной
Ньюмаркетской победы, одержанной на глазах у его святейшего величества,
счастье улыбнулось Гарри Барри: милостивый монарх обещал о нем позаботиться.
Но - увы! - его предупредил другой монарх, чья воля не терпит
отлагательства: смерть настигла батюшку на Честерских скачках. Он умер в
одночасье, оставив меня беспомощным сиротой. Мир праху его! Были у него свои
недостатки: это батюшка промотал наше княжеское достояние, зато в храбрости
он не уступал ни одному человеку, когда-либо поднимавшему заздравную чашу
или объявлявшему число очков, бросая кости, и выезжал он цугом, как светский
кавалер, ни в чем не отступающий от моды.
Не знаю, оплакал ли милостивый монарх внезапную кончину моего отца, -
по словам матушки, он все же уронил королевскую слезинку, - но нам это мало
помогло. Единственное, что осталось в доме во утешение вдове и кредиторам,
был кошель с девяноста гинеями, и матушка, разумеется, прибрала его к
сторонке вместе с фамильным серебром, а также своим и мужниным гардеробом.
Погрузив эти пожитки в наш рыдван, она отправилась в Холихед, где и села на
судно, отплывающее в Ирландию. Останки батюшки сопровождали нас в самом
пышном катафалке с самыми пышными перьями, какие можно было достать за
деньги; ибо хоть супруги частенько ссорились, смерть батюшки все искупила
для этой женщины с пылким и благородным сердцем; она устроила ему невиданно
пышные похороны и воздвигла над его прахом памятник (спустя много лет мне
пришлось за него уплатить), на коем он был назван самым мудрым, беспорочным
и любящим из супругов.
Отдавая усопшему сей печальный долг, вдова истратила чуть ли не
последнюю гинею, но истратила бы несравненно больше, если б выполнила хотя
бы треть обязательств, налагаемых подобной церемонией. Соседи по Барриогу -
усадьбе, где стоял наш старый дом, - хоть и гневались на отца за
отступничество, не отвернулись от него в эту годину скорби, и плакальщики,
посланные мистером Плюмажем, лондонским гробовщиком, сопровождать
драгоценные останки, в сущности, оказались не у дел. Итак, памятник и склеп
в церковном подвале - вот и все, что осталось от моих обширных владений; ибо
мебель нашу до последнего стула отец продал некоему стряпчему Нотли, и в
покосившемся мрачном доме ожидали нас голые стены {* В другом месте
"Записок" мистер Барри называет свой родной дом одним из великолепнейших
дворцов Европы, - такие противоречивые заявления не редкость у его
соотечественников; что до ирландского поместья, на которое притязает мистер
Барри, то известно, что дед его был стряпчим и жил своим трудом. (Прим.
издателя.)}.
Столь пышные похороны завоевали матушке репутацию женщины независимой и
светской, и когда она написала своему брату Майклу Брейди, сей достойный
джентльмен, нимало не медля, прибыл издалека, чтобы обнять ее и пригласить
от имени своей супруги в замок Брейди.
Еще в пору батюшкина жениховства дядюшка Мик и Барри повздорили, как
это бывает между мужчинами, и дело у них дошло до крупной размолвки. Когда
Барри увез его сестру, Брейди поклялся, что в жизни не простит беглецов; но,
приехав в сорок шестом году в Лондон, он снова сдружился с Лихим Гарри,
гостил у него в его нарядном доме на Кларджес-стрит, проиграл ему с десяток
гиней, разбил при его содействии головы двум-трем ночным сторожам, - эти
дорогие воспоминания заронили в сердце добряка особую нежность к Белл и ее
сыну, и он принял нас с распростертыми объятиями. Миссис Барри поступила бы,
возможно, разумнее, если б сразу открыла родным свои печальные
обстоятельства; но, прибыв в раззолоченной коляске, украшенной огромными
гербами, она произвела на невестку и на прочих жителей графства впечатление
богатой и влиятельной особы.
Некоторое время миссис Барри, как и должно, заправляла всем в замке
Брейди. Она командовала слугами и преподала им не один урок лондонской
опрятности, в чем они, кстати, весьма нуждались. Что же до
"Редмонда-англичанина", как меня здесь называли, то со мной носились, точно
с маленьким лордом; ко мне были приставлены лакей и нянька, и честный Мик
исправно платил им жалованье, чем отнюдь не баловал собственных слуг, -
словом, из кожи лез, чтобы утешить сестру в ее горе. Матушка, со своей
стороны, обещала назначить любезному братцу изрядную сумму на свое и сына Роза флоры
Послание, обращенное юным высокородным
джентльменом к мисс Бр-ди, из замка Бр-ди
У Брейдской башни, средь всех невзрачных
Один завидный мне мил цвиток, -
Есть в замке Брейди красотка леди,
(Но как люблю я - вам невдомек);
Ей имя Нора. Богиня Флора
Дарит ей розу, любви залог.
И молвит Флора: "О леди Нора,
У Брейдской башни цвиточков тьма, -
Семь дев я знаю, но ты, восьмая,
Мужчин в округе свела с ума.
Ирландский остров, на зависть сестрам,
Твою взлилеял красу весьма!
Сравню ль с ЦВиТОЧКОМ? Столь алым щечкам,
Должно быть, роза ссудила свой
Румянец нежный и безмятежный, -
А взор - фиалки синей с лехвой!
И нету спора, что эта Нора
Затмит лилею красой живой!
"Пойдем-ка, Нора, - взывает Флора, -
Туда, где бедный грустит юнец,
То некий местный поэт безвестный,
Но вам известный младой певец;
То Редмонд Барри, с ним, юным, в паре,
Пойти б вам стоило под винец!"
{Перевод А. Голембы.}
В воскресенье, едва матушка ушла в церковь, я кликнул камердинера Фила,
со всей строгостью велел принести мое лучшее платье, в каковое и облачился
(убедившись при этом, что все стало мне за время болезни до смешного коротко
и узко), и, прихватив заветный листок со стихами, понесся во всю прыть в
замок Брейди, мечтая увидеть мою богиню. Воздух был свеж и чист, птицы
звонко распевали в зеленых ветвях, я испытывал давно незнакомую мне радость
и бежал по широкой просеке (дядюшка, конечно, постарался свести весь лес в
своих владениях) вприпрыжку, точно проворный молодой фавн. Сердце мое
отчаянно колотилось, когда я поднимался по заросшим травой ступеням и
распахнул покосившуюся дверь сеней. Господа ушли в церковь, сообщил мне
мистер Скру, дворецкий (с удивлением разглядывая мое осунувшееся лицо и
тощую долговязую фигуру), и с ними шесть барышень.
- И мисс Нора в том числе? - осведомился я.
- Нет, мисс Нора не с ними, - ответил мистер Скру с непроницаемым,
загадочным видом.
- Где же она?
На этот вопрос он ответил - или сделал вид, что ответил, - с обычной
для ирландца уклончивостью, предоставив мне гадать, поехала ли Нора с братом
в Килванген, пристроившись за его седлом, отправилась ли на прогулку с одной
из сестер или лежит в своей комнате больная. А пока я пытался решить этот
вопрос, мистер Скру незаметно скрылся.
Я бросился на задний двор, к конюшням, и здесь увидел драгуна,
насвистывавшего на мотив "Да здравствует английский ростбиф!" и чистившего
скребницей кавалерийского коня.
- Чья это лошадь, малый? - спросил я.
- Какой я тебе малый! - заворчал англичанин. - Это капитапова лошадь,
он тебе покажет малого!
Я не стал задерживаться, дабы намять ему шею, что непременно сделал бы
во всякое другое время, - у меня мелькнуло ужасное подозрение, и я со всех
ног кинулся в сад.
То, что я увидел, почему-то нисколько меня не удивило. По аллее
прогуливалась Нора с капитаном Квином. Негодяй вел Нору под руку, поглаживая
и нежно сжимая ей пальчики, доверчиво прильнувшие к его распроклятой
жилетке. За первой парой, немного отступя, шествовала вторая, - капитан
Килвангенского полка Фэган, по-видимому, усердно волочился за Нориной
сестрицей Майзи.
Вообще-то я не робкого десятка, но это зрелище меня подкосило; колени у
меня дрожали и такая вдруг нашла слабость, что я чуть не рухнул в траву под
дерево, к которому прислонился, и минуты две почти ничего не сознавал;
однако, взяв себя в руки, я шагнул навстречу милой парочке и выхватил из
ножен серебряный кортик, бывший при мне неотлучно, ибо собирался
расправиться с вероломными злодеями, насадив их на клинок, словно двух
голубей. Умолчу о том, какие чувства, помимо гнева, раздирали мою душу,
какое горькое разочарование, какое безрассудное, неистовое отчаяние,
ощущение, будто подо мною проваливается земля; не сомневаюсь, что и ты,
читатель, не раз бывал обманут женским коварством, вспомни же, что ты
чувствовал под тяжестью первого удара.
- О нет, Норилия, - говорил капитан, - (в то время в обычае у
любовников было награждать друг друга выспренними именами из романов), -
клянусь богами, в сердце моем только вы да еще четверо других зажгли
божественный огонь.
- О мужчины, мужчины, все вы таковы, Евгенио! - проворковала Нора
(негодяя звали, кстати, Джон). - Вашу любовь не сравнить с нашей. Мы
подобно... гм... одному растению, о котором я читала, цветем лишь однажды и
умираем!
- Так, значит, вы ни к кому до меня не испытывали сердечной склонности?
- осведомился капитан Квин.
- Ни к кому, кроме тебя, мой Евгенио! Как можешь ты смущать стыдливую
нимфу таким вопросом?
- Голубка моя, Норилия! - просюсюкал он, поднося ее пальцы к губам.
Я хранил на груди пунцовый бант, - Нора как-то подарила его мне,
отколов от лифа, - и я с ним не расставался. И вот, достав из-за пазухи
бант, я швырнул его в лицо капитану и бросился вперед с занесенным клинком,
восклицая:
- Не верьте ей, она обманщица, капитан Квин! Обнажите меч, сэр, и
защищайтесь как мужчина! - С этими словами я подскочил к нему и схватил
негодяя за шиворот, меж тем как Нора оглашала воздух пронзительными воплями.
Услышав их, к нам поспешила Майзи с другим капитаном.
Хоть за время болезни я вытянулся, как сорная трава, и почти достиг
полного своего роста в шесть футов, однако по сравнению с огромным капитаном
казался хрупкой тростинкой, ибо он обладал икрами и плечами, которым
позавидовал бы носильщик портшезов в Бате. Когда я напал на него, он сначала
побагровел, а потом сделался мертвенно-бледен; отпрянув, он схватился за
эфес шпаги, но тут Нора в ужасе повисла на нем с криком:
- Нет, нет, Евгенио! Ради бога, пощадите его, капитан Квин! Ведь он еще
ребенок!
- И заслуживает порки за свою наглость, - отпарировал капитан. - Но
успокойтесь, мисс Брейди, я его пальцем не трону. Вашему любимцу ничто не
угрожает. - Говоря это, он наклонился, поднял ленту, упавшую к Нориным
ногам, подал ей и добавил язвительно: - Когда молодые леди дарят
джентльменам такие сувениры, другим джентльменам остается только убраться
восвояси.
- Господи, Квин! - вскричала девушка. - Да ведь он еще мальчик!
- Не мальчик, а мужчина! - взревел я. - И я докажу это.
- Все равно что ручной попугай или комнатная собачка. Неужто нельзя
подарить кузену несчастный клочок ленты?
- Сколько угодно, мисс, хоть целый аршин! - продолжал язвить капитан.
- Чудовище! - возопила эта славная девушка. - Вот и видно, что папенька
у вас аршинник, вы мерите все на аршин. Но не думайте, что ваша низость
сойдет вам с рук! И ты потерпишь, Редди, чтобы меня оскорбляли?
- Не сомневайтесь, мисс Нора! - вскричал я. - Он за все заплатит
кровью. Это так же верно, как то, что меня зовут Редмонд!
- Я прикажу конюху высечь тебя, мальчишка! - пригрозил капитан, к
которому вернулось самообладание. - А что до вас, мисс, честь имею
кланяться!
Он церемонно снял шляпу и, помахав ею у самых ног, хотел уже
ретироваться, но тут подоспел мой кузен Мик, очевидно, тоже привлеченный
криками Норы.
- Вот так так! Что случилось, Джек Квин? Что здесь происходит? -
спросил Мик. - Я вижу Нору в слезах, дух Редмонда грозится обнаженным мечом,
а вы куда-то спешите?
- Я скажу вам, что здесь происходит, мистер Брейди, - ответствовал
англичанин. - Я сыт по горло вашей мисс Норой и вашими ирландскими
порядками. Я иначе воспитан, сэр!
- Ну, ну, ничего не значит, - добродушно заметил Мик (как выяснилось,
он задолжал Квину много денег), - либо мы вас приучим к ирландским порядкам,
либо у вас переймем английские.
- У нас, англичан, не положено, чтобы дамы заводили себе по двое
обожателей. Вы меня крайне обяжете, мистер Брейди, уплатив должок, а я
отказываюсь от притязаний на эту молодую особу. Если опа предпочитает
школьников, я ей не помеха.
- Полно вам, Квин, вы, кажется, шутить изволите? - спросил Мик.
- Я никогда не был настроен серьезнее, - возразил Квин.
- А тогда берегитесь, сэр, черт возьми! - вскипел Мик. - Бессовестный
обманщик, подлый обольститель! Вы завлекли в сети этого ангела, эту
страдалицу, вы завладели ее сердцем, а теперь намерены ее покинуть? Уж не
думаете ли вы, что некому за нее заступиться? Обнажите вашу шпагу, лакей,
холоп! Или я вырежу из тела ваше подлое сердце.
- Да это форменное убийство! - воскликнул Квин, пятясь назад. - Двое
против одного! Надеюсь, Фэган, вы не допустите, чтобы меня зарезали!
- Вот еще! - сказал Фэган, которого, видимо, забавляла эта сцена. -
Заварили кашу, капитан Квин, сами и расхлебывайте! - И, подойдя ко мне,
шепнул: - Всыпь ему как следует, малыш!
- Раз мистер Квин отказывается от своих притязаний, - возразил я, - мое
дело сторона.
- А я и отказываюсь, - подхватил Квин, все более теряясь.
- Защищайтесь же как мужчина, черт бы вас побрал! - снова взревел Мик.
- Майзи, уведи несчастную жертву! Редмонд и Фэган последят, чтоб это был
честный поединок.
- Да я... дайте мне подумать... я еще сам не решил, - запутался тут
между вами.
- Как осел между двумя вязанками сена, - сухо заметил мистер Фэган. -
Не знает, куда и кинуться.
в которой я выказываю незаурядную отвагу
Во время этих споров кузина Нора поспешила сделать то, что сделала бы
на ее месте всякая молодая особа, а именно - хлопнулась по всем правилам в
обморок. Я пререкался с Миком, что и помешало мне броситься к ней на помощь,
к тому же капитан Фэган (удивительно черствая натура этот Фэган!) удержал
меня, говоря:
- Оставьте молодую леди в покое, мастер Редмонд, тем скорее она
очнется.
Так оно и случилось - вернейшее доказательство того, что Фэган был дока
в житейских делах; с тех пор я не раз видел, как быстро приходят в себя дамы
в подобных обстоятельствах. Квин тоже, конечно, не кинулся ее спасать,
бесчестный хвастунишка воспользовался переполохом, чтобы обратиться в
бегство.
- Кто же из нас вызовет капитана Квина? - спросил я Мика, ибо это было
мое первое дело на поле чести, и я радовался ему, как радовался бы новой
бархатной паре, обшитой позументом. - Кто из нас - я или ты, кузен Мик, -
удостоится чести проучить наглеца англичанина? - Говоря это, я протянул
кузену руку, ибо растаял под впечатлением победы и уже готов был его обнять.
Однако он отверг столь искреннее предложение дружбы.
- Ты, ты, - повторял он, задыхаясь от бешенства, - повесить тебя мало,
негодный мальчишка! Вечно ты не в свое дело суешься! Болван, молокосос, а
туда же лезет! Да как ты посмел завести ссору с человеком, у которого тысяча
пятьсот фунтов годового дохода?
_ Ох! - простонала Нора, лежавшая пластом на каменной скамье. - Я умру!
Я знаю, что умру! Мне уже не подняться с этого места!
- Капитан здесь, никуда он не делся, - шепнул ей Фэган, и Нора, смерив
его негодующим взглядом, вскочила и убежала в дом.
- И что тебе взбрело, ублюдок, волочиться за девушкой из порядочного
дома? - продолжал Мик меня отчитывать.
- Сам ты ублюдок! - вскинулся я. - Посмей еще раз, Мик Брейди, так меня
назвать, и я всажу тебе в горло этот клинок! Вспомни, как ты не справился с
одиннадцатилетним мальчишкой! А теперь я ни в чем тебе не уступаю и, богом
клянусь, так измолочу тебя, как - как всегда колачивал твой младший брат.
Удар пришелся по больному месту, и Мик позеленел от злос
...Закладка в соц.сетях
