Жанр: Драма
Записки Барри Линдона, эксвайра, писанные им самим
...ротив нас союз; помню, когда вести о битве при
Лиссе достигли нашего богоспасаемого уголка в Ирландии, мы сочли это великой
победой протестантской веры: жгли потешные огни, разводили костры и
отслужили в церкви молебен, а потом из года в год отмечали дни рождения
прусского короля; дядюшка в этот день обязательно напивался, как, впрочем, и
при всяком удобном случае. Большинство рядовых, зачисленных вместе со мной,
были, конечно, католики (да и вообще английская армия кишит ими, их
безотказно поставляет наша страна), и вот католикам приходилось защищать
протестантскую веру вместе с Фридрихом, а он, в свою очередь, бил
протестантов-шведов и протестантов-саксонцев, не говоря уж о русских,
исповедующих православие, и о католических войсках императора и французского
короля. Именно против последних и действовал английский корпус, ибо, как
известно, в чем бы ни заключались нелады между англичанином и французом,
дело у них быстро доходит до драки.
Мы высадились в Куксгавене. Я и месяца не пробыл в курфюршестве, как
превратился в высокого ладного солдата и, будучи от природы склонен к
воинским экзерцициям, вскоре так понаторел в солдатской муштре, что разве
только старейший сержант в полку мог со мной тягаться. Однако мечтать о
военной славе хорошо, отдыхая у себя дома в покойных креслах или будучи
офицером в нарядном мундире, джентльменом среди джентльменов, с надеждами на
производство. Бедные же парни в шерстяных нашивках не знали этих окрыляющих
надежд. Когда мимо проходил офицер, я до слез стыдился своего грубого
красного кафтана; сердце у меня сжималось, когда во время обхода я слышал
веселые голоса, доносившиеся из офицерского буфета; гордость моя страдала
оттого, что, вместо помады, приличествующей джентльмену, мы вынуждены были
склеивать волосы свечным салом и мукой. Да, я всегда тянулся к возвышенному
и изящному, и то ужасное общество, куда я попал, внушало мне отвращение. Мбг
ли я рассчитывать на повышение в чине? Ведь у меня не было богатых
родственников, которые купили бы мне патент. Вскоре я так пал духом, что
мечтал о решительном сражении, призывал спасительную пулю и только дожидался
удобного случая дезертировать.
Подумать только, что мне, потомку ирландских королей, какой-то негодяй
мальчишка, едва со школьной скамьи в Итоне, грозил палочным караулом, и он
же звал меня в лакеи, а я ни в тот, ни в другой раз его не убил. В первом
случае (не стыжусь в том признаться) я разразился слезами и самым серьезным
образом подумывал о самоубийстве, так нестерпимо было мне подобное унижение.
Хорошо еще, что мой добрый друг Фэган вовремя меня утешил, поделившись со
мной следующими соображениями.
- Не принимай этого близко к сердцу, бедный мой мальчик! - сказал он. -
Палочные удары не такой уж позор. Все зависит от точки зрения. Прапорщика
Фэйкенхема всего лишь месяц назад самого пороли в Итоне. Держу пари, что
спина у него еще и сейчас свербит. Выше голову, мой мальчик! Неси честно
службу, будь джентльменом, и ничего худого с тобой не случится.
Потом уже я узнал, что мой заступник учинил мистеру Фэйкенхему разнос,
предупредив, что, если такое повторится, он, Фэган, сочтет это за личное
оскорбление, после чего тот на время унялся. С сержантами я сам поладил,
пригрозив, что, если кто меня ударит, я убью его на месте, я не посмотрю, ни
кто он таков, ни какое мне за это будет наказание. И было в моих словах
нечто столь убедительное, что вся свора приняла их во внимание, и пока я
находился на английской службе, ни одна трость не коснулась плеч Редмонда
Барри. Я и в самом деле был в таком бешеном, мрачном состоянии духа, что,
клянусь, только и мечтал услышать, как над моим гробом играют траурный марш.
С производством в капралы положение мое кое в чем улучшилось: в виде особой
милости мне было позволено столоваться с сержантами. Я угощал этих каналий
вином и проигрывал им деньги, которыми бесперечь снабжал меня мистер Фэган,
мой добрый друг.
Наш полк, расквартированный под Штаде и Лунебургом, получил приказ
срочно двигаться на юг, к Рейну; ибо поступили сообщения, что при Бергене
близ Франкфурта-на-Майне наш фельдмаршал принц Фердинанд Брауншвейгский
потерпел поражение - или, вернее, встретил отпор - в своей атаке на
французов под командою герцога Бролио и вынужден был отойти на новые
позиции. Но едва союзники отступили, французы двинулись вперед в неудержимом
марше, угрожая занять Ганноверское курфюршество нашего всемилостивейшего
монарха, как это уже было однажды, когда д'Эстре побил героя Куллоденского,
доблестного герцога Кэмберлендского, и принудил его подписать капитуляцию в
Зевенском монастыре. Наступление на Ганновер всякий раз вселяло смятение в
царственную грудь английского короля: мы получили свежие подкрепления, нам и
нашему союзнику прусскому королю были присланы конвойные суда с казной, и
если, невзирая на такую подмогу, армия под началом принца Фердинанда была
все же значительно слабее, нежели силы вторгнувшегося неприятеля, то зато мы
могли похвалиться лучшим снабжением, а также величайшим в мире полководцем,
- я мог бы сюда прибавить испытанную британскую храбрость, но чем меньше мы
об этом скажем, тем лучше! К сожалению, милорду Джорджу Сэквиллу не удалось
увенчать себя лаврами под Минденом; в противном случае, там была бы одержана
одна из величайших побед нашего времени.
Выйдя наперерез французам в их продвижении в глубь курфюршества, принц
Фердинанд мудро взял в полон вольный город Бремен, сделав его своим
цейхгаузом и арсеналом, и стал собирать вокруг него войска, готовясь дать
знаменитое Минденское сражение.
Когда бы эти записки не придерживались правды, когда бы я отважился
сказать здесь хоть слово, на которое не давали бы мне право мои личные
наблюдения, я, уж верно, изобразил бы себя героем какого-нибудь чудесного
увлекательного приключения и по примеру наших романистов представил бы
читателю великих людей того замечательного времени. Эти борзописцы (я имею в
виду сочинителей романов), избрав героем какого-нибудь барабанщика или
мусорщика, непременно сведут его с могущественными лордами или другими
выдающимися личностями страны; ручаюсь, что ни один из них, описывая битву
при Миндене, не упустил бы случая вывести на сцену принца Фердинанда,
милорда Джорджа Сэквилла и милорда Грэнби. Мне ничего не стоило бы сказать,
будто я присутствовал при том, как лорд Джордж получил предписание двинуть в
бой кавалерию и разгромить французов и как он отказался выполнить этот
приказ и таким образом упустил величайшую победу. Дело в том, что я
находился в двух милях от кавалерии, когда на лорда нашли роковые сомнения,
и никто из нас, простых рядовых, не знал, что случилось, пока мы не
разговорились о событиях этого дня, собравшись вечером за котлами, чтобы
отдохнуть от кровопролитных трудов. В этот день я не видел никого рангом
выше нашего полковника или нескольких полковых адъютантов, промчавшихся мимо
в пороховом дыму, - вернее, никого из наших. Ничтожный капрал (каковым я был
тогда, к великому моему стыду) обычно не приглашается в общество командиров
и великих мира сего; зато, уж будьте покойны, я побывал в отличном обществе,
если говорить о французах, так как их полки - Лотарингский и Королевских
кроатов - атаковали нас в течение всего дня; а на такие смешанные сборища
доступ открыт равно знатным и незнатным. Хоть я и не люблю хвалиться, однако
должен упомянуть, что я весьма коротко познакомился с полковником кроатов,
ибо проколол его насквозь штыком, а также уложил беднягу прапорщика - он был
так молод, так мал и тщедушен, что, кажется, случись мне задеть его
косичкой, я из него и то бы вышиб дух. Кроме того, я убил еще четырех
офицеров и нижних чинов, а в кармане бедняги прапорщика обнаружил кошелек с
четырнадцатью луидорами и серебряную коробочку с леденцами: первый подарок
пришелся мне особенно кстати. Сдается мне, если бы люди так попросту
рассказывали о битвах, в коих они участвовали, истина только выиграла бы.
Все, что мне известно о знаменитом Минденском сражении (не считая книг),
сводится к вышесказанному. Серебряная бонбоньерка прапорщика и его кошелек с
золотом; восковое лицо бедного малого, когда он упал навзничь; крики "ура"
моих товарищей, когда я под сильным огнем подполз к нему, чтобы обшарить его
карманы; их вопли и проклятия, когда мы схватились врукопашную с французами,
- все это поистине не слишком возвышенные воспоминания, и лучше на них не
задерживаться. Когда мой добрый друг Фэган упал, сраженный пулей, другой
капитан, его собрат и близкий приятель, повернувшись к лейтенанту Росону,
немногословно сказал: "Фэган вышел из строя; Росон, переймите, вы
командование ротой!" Вот и вся эпитафия, которой удостоился мой храбрый
покровитель. "Я оставил бы тебе сотню гиней, Редмонд, - были его последние
слова, - но вчера мне чертовски не повезло в фараон". И он слабо сжал мне
руку; но тут раздался приказ: "Вперед!" - и мне пришлось его покинуть. Когда
же мы вскоре вернулись на это место, он все еще был там, но дыхание жизни
оставило его. Кто-то из наших успел сорвать с него эполеты и, конечно,
побывал в его кошельке. Вот в каких негодяев и головорезов превращает людей
война! Хорошо вам, джентльмены, рассуждать о рыцарских временах! А вы
вспомните лучше, какое голодное зверье вы за собой ведете - людей,
взращенных в нищете, скотски невежественных, людей, наученных гордиться
своими кровавыми подвигами, людей, не знающих иных развлечений, кроме
пьянства, разврата, и грабежа. Вот каковы те ужасные орудия, с помощью
которых ваши великие воины и короли совершили свои злодеяния в этом мире. И
если мы в наши дни восхищаемся "Фридрихом Великим", как его теперь зовут, -
его философией, либерализмом, его военным гением, то я, который служил ему и
видел как бы из-за кулис это явленное миру феерическое зрелище, не могу
вспомнить о нем без ужаса. Сколько преступлений, несчастий, сколько насилий
над чужой свободой надо сложить, чтобы получить в сумме этот апофеоз славы!
Мне вспоминается день, недели три спустя после Минденского сражения, и
крестьянская хижина, куда мы забрели; и как старая крестьянка с дочерьми,
дрожа всем телом, угощала нас вином; и как мы перепились; и как запылало
жилище гостеприимных хозяев: горе несчастному, который спустя какое-то время
вернется в родные края, чтобы разыскать свой дом и свою семью!
Глава V,
в которой Барри пытается как можно дальше бежать от военной славы
После смерти моего покровителя, капитана Фэгана, я, как ни грустно
сознаться, угодил в дурную компанию и впал в распутную жизнь. Фэган, и сам
всего лишь грубый наемный солдат, чувствовал себя одиноким среди офицеров
полка; англичане всячески подчеркивали свое презрение к ирландцу, - черта
присущая многим их соотечественникам, - они высмеивали его произношение и
мужиковатые неотесанные манеры. Одному или двум из них мне как-то случилось
нагрубить, и только заступничество Фэгана спасло меня от наказания. Особенно
недолюбливал меня мистер Росон, сменивший моего друга в командовании ротой;
в битве под Минденом выбыл у нас сержант, и Росон взял на вакантное место не
меня, а другого. Столь явная несправедливость еще усилила мое отвращение к
службе, и вместо того, чтобы рассеять недовольство моих начальников,
снискать их милость примерным поведением, я искал утешение в низменных
удовольствиях и забавах. В чужой стране, перед лицом неприятеля, среди
населения, которое тяжко страдало от поборов и той и другой стороны, наши
войска, при молчаливом попустительстве начальства, совершали беззакония,
каких им никто б не разрешил в мирное время. Постепенно я опустился до того,
что уже не отделял себя от сержантов, был с ними запанибрата и участвовал во
всех их дебоширствах. Излюбленным нашим занятием были, стыдно сказать,
попойки и карты. Мальчишка, семнадцатилетний недоросль, я, однако, так
быстро перенял их дурные повадки, что вскоре стал у них коноводом, даром что
были в их среде прожженные негодяи, опытные мастера по части всякого
беспутства. Если бы мне пришлось задержаться на английской службе, я бы,
конечно, не миновал военной тюрьмы, но тут произошел случай, который самым
неожиданным образом помог мне расстаться с английской армией.
В год смерти короля Георга II наш полк удостоился чести принять участие
в Варбургской битве, в коей маркиз Грэнби и его конница полностью смыли
позор, навлеченный на нашу кавалерию просчетом лорда Джорджа Сэквилла в
Миндене и в коей принц Фердинанд вторично наголову разбил французов. Во
время этого сражения мой лейтенант мистер Фэйкенхем из Фэйкенхема - тот
самый, который, как вы помните, грозился поставить меня в палки, был ранен
пулею в бедро. Молодой лейтенант был не трус и не раз доказал это в
многочисленных стычках с французами; но то было его первое ранение, и он
страшно испугался. Он обещал пять гиней тому, кто переправит его в город,
тут же неподалеку, и я вместе с другим солдатом, положив раненого на плащ,
отнесли его в весьма порядочный дом, где его уложили в постель и куда наш
молодой лекарь (только и мечтавший убраться подальше от ружейного огня)
явился его перевязать.
Чтобы проникнуть в этот дом, нам пришлось, нечего греха таить, маленько
пострелять в замочные скважины, в ответ на каковые настойчивые призывы нам
отворила его обитательница, прехорошенькая черноглазая молодая особа,
проживавшая со своим полуслепым отцом, бывшим ягдмейстером герцога
Кассельского, ныне удалившимся на покой. Когда в городе стояли французы, эти
люди пострадали не меньше, чем их соседи, и старик был не склонен пускать
новых постояльцев; но первый же наш стук в дверь возымел действие, а тут еще
и мистер Фэйкенхем, достав из туго набитого кошелька несколько гиней, сумел
убедить этих почтенных людей, что они имеют дело с человеком порядочным.
Оставив пациента на попечение врача (который и не желал ничего лучшего)
и получив условленную мзду, я вместе с товарищем поспешил обратно в полк, не
забыв отпустить на прощание черноглазой варбургской красотке несколько
комплиментов на ломаном немецком языке, и только-только завистливо
размечтался, до чего приятно было бы очутиться здесь на постое, как мой
спутник бесцеремонно прервал мои размышления, предложив поделиться с ним
заработанными гинеями.
- Вот твоя доля, получай, - сказал я, протягивая олуху золотой, что
было вполне справедливо, так как главою экспедиции был я. Но негодяй,
разразившись чудовищным проклятием, потребовал у меня половину. Когда же я
послал его в одно место, коего не стану здесь называть, разбойник так двинул
меня по голове прикладом, что я как подкошенный рухнул наземь. Очнувшись, я
увидел, что валяюсь в луже крови, натекшей из большой раны на голове. У меня
только и хватило сил добраться до дома, где мы оставили лейтенанта, и я
замертво свалился у порога.
Здесь, по-видимому, и нашел меня лекарь, уходя от больного. Очнулся я
уже в верхнем этаже дома, черноглазая девушка поддерживала меня сзади, между
тем как доктор отворял мне кровь из руки. В комнате, где лежал лейтенант,
стояла запасная кровать, на которой обычно спала горничная Гретель; теперь
на нее уложили меня, тогда как раненому офицеру Лизхен, ибо так звали нашу
прелестную хозяйку, уступила свою.
- Кого это вы кладете на вторую постель? - спросил Фэйкенхем по-немецки
слабым голосом, ибо у него только что извлекли пулю из бедра и он еще не
пришел в себя от боли и потери крови.
Ему сказали, что это капрал, доставивший его сюда.
- Капрал? - переспросил он уже по-английски. - Гоните его в шею!
Можете себе представить, как польстили мне его слова. Но обоим нам было
не до комплиментов и препирательств. Меня бережно уложили в постель; а пока
меня раздевали, я имел возможность убедиться, что солдат-англичанин, сбивший
меня с ног, не преминул очистить мои карманы. Отрадно было, по крайней мере,
сознавать, что я в надежных руках. Молодая девушка, приютившая меня, вскоре
принесла мне освежающее питье. Принимая его из рук моей хозяюшки, я не мог
удержаться, чтобы не пожать ее пальчики, и этот порыв благодарности был,
видимо, встречен милостиво.
Установившаяся между нами короткость только росла с дальнейшим
знакомством. Лизхен оказалась нежнейшей из сиделок. Какое бы лакомство ни
готовилось для раненого лейтенанта, его сосед по койке непременно получал
свою долю, к великой досаде этого сквалыги. Болезнь лейтенанта изрядно
затянулась. На второй день у него открылась горячка, и несколько ночей он
пролежал в беспамятстве. Помню, заглянул к нам офицер из высшего
командования, под видом инспекторского смотра, а на самом деле, как я
догадываюсь, чтобы устроиться здесь на квартире, но больной встретил его
сверху такими воплями и бешеной бранью, что начальство поспешило
ретироваться. Я в это время уютно посиживал внизу, так как рана моя
заживала, и только когда начальник сердито спросил, почему я не возвращаюсь
в полк, раздумался я над тем, как хорошо мне, в сущности, здесь живется и
насколько это лучше, чем вместе с пьяной солдатней заползать в постылую
палатку, или шататься в ночных караулах, или вставать чуть свет, торопясь на
ученье.
Горячечный бред мистера Фэйкенхема навел меня на мысль прикинуться
сумасшедшим. Был у нас в Брейдитауне убогий человечишко, по прозванию
"Бесноватый Билли", мальчишкой я ловко представлял его безумные ужимки, и
теперь они мне пригодились. В тот вечер я испробовал их на Лизхен и напугал
ее до смерти своим криком и идиотской ухмылкой; отныне, кто бы ни явился в
дом, я начинал беситься. Контузия в голову, очевидно, подействовала на мой
рассудок - наш лекарь готов был в этом поклясться. Как-то вечером я стал
уверять его шепотом, будто я Юлий Цезарь и узнаю в нем мою нареченную,
царицу Клеопатру, чем окончательно убедил его в том, что я повредился в
рассудке. Да и то сказать, если бы ее величество походила на моего эскулапа,
у нее была бы борода морковного цвета, а такую не часто встретишь в Египте.
Какая-то переброска войск на французской стороне заставила нас
продвинуться вперед. Город был эвакуирован, за исключением небольшого отряда
пруссаков, врачам которого был поручен присмотр за всеми остающимися здесь
ранеными и отправка их по мере выздоровления в полк. Однако я решил не
возвращаться. У меня был план добраться до Голландии, почти единственной в
то время нейтральной страны в Европе, а там на каком-нибудь судне махнуть в
Англию и оттуда в родной Брейдитаун.
Если мистер Фэйкенхем еще жив, приношу ему свои извинения: я поступил с
ним не слишком деликатно. Но он был очень богат, со мной же обращался
по-свински. Я нагнал на его слугу, который после Варбургского дела приехал
ухаживать за ним, такого страху, что бедный простофиля пустился наутек. С
тех пор я иногда оказывал больному кое-какие услуги, за что он неизменно
платил мне презрением. Мне, однако, важно было не подпускать к нему никого
другого, и я отвечал на его грубости величайшей учтивостью и смирением, а
между тем обдумывал про себя, как бы лучше отплатить ему за господскую
ласку. Впрочем, не я один страдал от грубости достойного джентльмена. Он
помыкал и очаровательной Лизхен, донимал ее бесцеремонными ухаживаниями,
придирался к ее супам и хаял ее омлеты, попрекал каждым грошом, который
выдавал на свое пропитание, так что хозяйка наша ненавидела его в такой же
мере, в какой, могу сказать, не хвалясь, благоволила ко мне.
Собственно, говоря на прямоту, я не шутя приударивал за моей хозяюшкой,
ибо таково мое обыкновение со всеми представительницами прекрасного пола,
независимо от возраста и степени их миловидности. Человеку, который сам
пробивает себе дорогу, эти милые создания всегда могут пригодиться так или
иначе; пусть они даже не отвечают на вашу страсть - неважно: они нисколько
на вас не рассердятся и лишь станут еще участливее во внимание к вашему
разбитому сердцу. Что касается Лиз-хен, то я сочинил для нее слезную повесть
о моих приключениях (повесть, несравненно более романтическую, чем
рассказанная здесь, поскольку я не связывал себя уважением к истине, каковой
неуклонно придерживаюсь на этих страницах) и покорил ею сердце бедняжки, а
кроме того, значительно усовершенствовался под ее руководством в немецком
языке. Милые леди! Не называйте меня жестокосердным обманщиком: сердце
Лизхен, до того, как я подверг его осаде, было уже не раз взято приступом и
не однажды меняло хозяев; оно выкидывало то французский, то зелено-желтый
саксонский, то черно-белый прусский флаг, смотря по обстоятельствам, - да и
какая прекрасная молодая леди, отдав свое сердце военному мундиру, не должна
быть готова к быстрой смене возлюбленных, а иначе сколь незавиден будет ее
удел!
Лекарь-немец, приставленный к нам после ухода англичан, только раза два
удосужился нас навестить; и я, к великой досаде мистера Фэйкенхема, но имея
в виду свои особые цели, постарался встретиться с ним в полутьме, с
завешенными окнами, ссылаясь на то, что после контузии в голову не выношу
света. Чтобы сойти за сумасшедшего, я закутывался в простыни с головой и
объявлял доктору, что я египетская мумия или что-нибудь другое в этом роде.
- Что за чушь вы городите, будто вы египетская мумия? - брюзгливо
спросил меня мистер Фэйкенхем.
- Скоро узнаете, сэр! - отвечал я.
В следующий приход доктора я не стал его дожидаться, уткнувшись в
подушку в темной спальне, а засел внизу в столовой играть в карты с Лизхен.
На этот раз я завладел шлафроком моего лейтенанта и другими предметами его
гардероба, которые пришлись мне впору и, смею надеяться, придавали мне вид
совершеннейшего джентльмена.
- Доброе утро, капрал, - сердито буркнул доктор в ответ на мою
приветливую улыбку.
- Капрал? Лейтенант, хотите вы сказать! - вскричал я со смехом, лукаво
подмигивая Лизхен, которая еще не была посвящена в мои планы.
- Как так лейтенант? - вскинулся на меня доктор. - Ведь не вы
лейтенант, а...
- Полноте, доктор! - воскликнул я, смеясь. - Слишком много чести! Вы,
кажется, путаете меня с рехнувшимся капралом наверху. Чудак уже дважды
выдавал себя за офицера... Наша любезная хозяюшка лучше вам скажет, кто из
нас кто.
- Вчера он вообразил себя принцем Фердинандом, - подхватила Лизхен, - а
в прошлый ваш приход - помните - все представлялся египетской мумией.
- Верно, верно! - подтвердил доктор. - Помню. Но как же это, ха-ха-ха,
подумайте, лейтенант, ведь вы у меня в журнале значитесь капралом.
- Не говорите мне о болезни этого несчастного, сейчас он вроде
успокоился.
Мы с Лизхен посмеялись ошибке доктора, точно самой забавной шутке на
свете, а когда он собрался наверх послушать пациента, я посоветовал ему не
говорить с помешанным о его болезни, - сегодня он показался мне особенно
возбужденным.
Читатель уже, разумеется, понял из этого разговора, в чем заключался
мой план. Я замыслил бежать, и бежать под именем лейтенанта Фэйкенхема,
позаимствовав у него оное, как говорится, нахрапом. Этот отчаянный поступок
был продиктован суровой необходимостью. Называйте это подлогом, грабежом,
если хотите, ибо, говоря по правде, я забрал у него также деньги и одежду;
но, окажись я сегодня в таком же безвыходном положении, я без колебаний
сделал бы то же самое; ведь я не мог бежать, не воспользовавшись его
кошельком, равно как и его именем, а потому и счел себя вправе присвоить как
то, так и другое.
Пользуясь тем, что лейтенант по-прежнему пригвожден к постели, я забрал
к себе его форменное платье, предварительно осведомившись у доктора, не
задержался ли здесь кто из моих однополчан. Заключив из его ответа, что я не
рискую встретить знакомых, я стал беспечно прогуливаться по городу в
обществе мадам Лизхен, щеголяя в форме лейтенанта. Попутно я расспрашивал,
не продает ли кто лошадь, а также явился с рапортом к коменданту под видом
Фэйкенхема, лейтенанта английского пехотного полка, выздоравливающего и был
даже приглашен на обед к офицерам прусского полка и остался крайне недоволен
их кухней. Воображаю, как взбесился бы Фэйкенхем, знай он, как бесцеремонно
я пользуюсь его именем!
Когда этот достойный джентльмен спрашивал, где его платье, - а он
частенько осведомлялся о нем, пересыпая свою речь бранью и угрозами, что,
вернувшись в полк, прикажет меня выпороть за неисправную службу, - я
почтительнейше уверял его, что оно внизу, убрано в сохранное место: оно и в
самом деле было аккуратно сложено, однако в ожидании моего отъезда. Свои
документы и деньги больной держал под подушкой. Между тем я присмотрел
лошадь, и мне надо было расплатиться с ее хозяином.
Итак, я назначил час, когда барышник должен был привести мне моего
скакуна и получить причитающиеся ему деньги (не стану описывать здесь мое
прощание с любезной хозяюшкой, скажу только, что оно было орошено слезами);
собравшись с духом для предстоящего подвига, я поднялся к Фэйкенхему, одетый
в его форму и в его кивере, лихо сдвинутом на левую бровь.
- Ах ты пвохвост пвоклятый! - накинулся он на меня,
...Закладка в соц.сетях
