Жанр: Драма
Ярмарка тщеславия
...в его права; ваши сыновья могут унаследовать их и, возможно, еще
кое-что в придачу. А пока, дорогие мои, гордитесь и величайтесь своими
добродетелями, но только не здесь, и не напускайте на себя важность передо
мною. Что же касается доброго имени миссис Кроули, то я не стану унижать ни
себя, ни эту безупречную и ни в чем не повинную женщину, допуская хотя бы
намек на то, что ее репутация нуждается в защите. Будьте же любезны принять
ее с величайшим радушием, наравне со всеми теми, кого я ввожу в этот дом. В
этот дом? - Он рассмеялся. - Кто здесь хозяин? И что такое этот дом? Этот
Храм добродетели принадлежит мне. И если я приглашу сюда весь Ньюгет или
весь Бедлам, то и тогда, черт возьми, вы окажете им гостеприимство!
После этой энергической речи - одной из тех, какими лорд Стайн угощал
свой "гарем", едва лишь в его семействе обнаруживались признаки
неповиновения, - приунывшим женщинам оставалось только подчиниться. Леди
Гонт написала приглашение, которого требовал лорд Стайн, после чего, затаив
в душе горечь и обиду, самолично поехала в сопровождении свекрови завезти
миссис Родон карточки, доставившие, как мы знаем, столько удовольствия этой
невинной женщине.
В Лондоне были семьи, которые пожертвовали бы годовым доходом, лишь бы
добиться такой чести от столь знатных дам. Например, миссис Фредерик Буллок
проползла бы на коленях от Мэйфэра до Ломбард-стрит, если бы леди Стайн и
леди Гонт ждали ее в Сити, чтобы поднять с земли и сказать: "Приезжайте к
нам в будущую пятницу", - не на один из тех многолюдных и пышных балов в
Гонт-Хаусе, где бывали все, а на священный, недоступный, таинственный и
восхитительный интимный прием, приглашение на который считалось завидной
привилегией, честью и, разумеется, блаженством.
Строгая, безупречная красавица леди Гонт занимала самое высокое
положение на Ярмарке Тщеславия, и изысканная вежливость в обращении с нею
лорда Стайна приводила в восхищение всякого, кто его знал, заставляя даже
самых придирчивых критиков соглашаться с тем, что он безукоризненный
джентльмен и, что ни говори, сердце у него благородное.
Чтобы дать отпор общему врагу, дамы Гонт-Хауса призвали себе на помощь
леди Бейракрс. Одна из карет леди Гонт отправилась на Хилл-стрит за матушкой
миледи, так как все экипажи этой дамы были в руках бейлифов, и даже
драгоценности и гардероб ее, по слухам, были захвачены неумолимыми
израильтянами. Им принадлежал также и замок Бейракрс с его знаменитыми
картинами, обстановкой и редкостями: великолепными Ван-Дейками; благородными
полотнами Рейнольдса; блестящими и неглубокими портретами Лоренса, которые
тридцать лет тому назад считались не менее драгоценными, чем произведения
истинного гения; несравненною "Пляшущею нимфою" Кановы, для которой
позировала в молодости сама леди Бейракрс - леди Бейракрс, в то время
ослепительная красавица, окруженная ореолом богатства и знатности, теперь -
беззубая и облысевшая старуха, жалкий, изношенный лоскут от некогда пышного
одеяния. Ее супруг, на портрете Лоренса той же эпохи, размахивающий саблей
перед фасадом Бейракрского замка в форме полковника Тислвудского ополчения,
был теперь высохшим, тощим стариком в длиннополом сюртуке и парике a la
Brutus {В подражание Бруту (его прическе) (франц.).}, которого можно было
видеть слоняющимся по утрам около Грейз-инна и одиноко обедающим в клубах.
Он не любил теперь обедать со Стайном. В молодости они соперничали в погоне
за развлечениями с неизменным преимуществом для Бейракрса. Но Стайн оказался
крепче, и в конце концов победителем вышел он. Сейчас маркиз был в десять
раз могущественнее того молодого лорда Гонта, каким он был в 1785 году, а
Бейракрс уже сошел со сцены - старый, поверженный, разоренный и
раздавленный. Он задолжал Стайну слишком много денег, чтобы находить
удовольствие в частых встречах со старым приятелем. А тот, когда ему
хотелось позабавиться, насмешливо осведомлялся у леди Гонт, отчего отец не
навещает ее. "Он не был у нас уже четыре месяца, - говаривал лорд Стайн. - Я
всегда могу сказать по своей чековой книжке, когда мне нанес визит Бейракрс.
Как это удобно, мои милые: я банкир тестя одного из моих сыновей, а тесть
другого сына - мой банкир".
О других именитых особах, с которыми Бекки имела честь встретиться во
время своего первого выезда в большой свет, автору настоящей летописи
незачем долго распространяться. Там был его светлость князь Петроварадинский
с супругою - туго перетянутый вельможа с широкой солдатской грудью, на
которой великолепно сверкала звезда его ордена, и с красной лентой Золотого
Руна на шее. Князь был владельцем бесчисленных стад баранов. "Взгляните на
его лицо. Можно подумать, что он сам ведет свой род от барана", - шепнула
Бекки лорду Стайну. И в самом деле: лицо у его светлости было длинное,
важное, белое, и лента на шее еще усиливала его сходство с мордой почтенного
барана, ведущего за собою стадо.
Был там и мистер Джон Поль Джефферсон Джонс, номинально состоявший при
американском посольстве корреспондент газеты "Ньюйоркский демагог", который,
желая доставить обществу удовольствие, во время паузы в обеденной беседе
осведомился у леди Стайн, нравится ли его дорогому другу Джорджу Гонту
Бразилия: они с Джорджем очень подружились в Неаполе и вместе поднимались на
Везувий. Мистер Джонс составил об этом обеде подробный и обстоятельный
отчет, который в должное время появился в "Демагоге". Он упомянул фамилии и
титулы всех гостей, приведя краткие биографические сведения о наиболее
важных особах. С большим красноречием описал он наружность присутствовавших
дам, сервировку стола, рост и ливреи лакеев, перечислил подававшиеся за
обедом блюда и вина, упомянул о резьбе на буфете и подсчитал вероятную
стоимость столового серебра. По его вычислениям, такой обед не мог обойтись
дешевле пятнадцати или восемнадцати долларов на человека. С той поры и до
самого последнего времени мистер Джонс взял себе в обычай направлять своих
proteges с рекомендательными письмами к нынешнему маркизу Стайну, поощряемый
к тому дружбою, которою его дарил покойный лорд. Мистер Джонс очень
возмущался, что какой-то ничтожный аристократишка, граф Саутдаун, перебил
ему дорогу, когда вся процессия двинулась в столовую. "В ту минуту, когда я
выступил вперед, чтобы предложить руку чрезвычайно приятной и остроумной
светской даме, блестящей и несравненной миссис Родон Кроули, - писал он, -
юный патриций втерся между нами и увлек мою Елену, даже не извинившись. Мне
пришлось идти в арьергарде с полковником, супругом этой дамы, рослым,
краснолицым воином, отличившимся в сражении при Ватерлоо, где ему повезло
больше, чем некоторым из его собратий-красномундирников под Новым Орлеаном",
При вступлении в это изысканное общество физиономия полковника
покрылась таким же густым румянцем, какой заливает лицо шестнадцатилетнего
юноши, когда он попадает в компанию школьных подруг своей сестры. Здесь уже
упоминалось, что честный Родон ни в молодости, ни позже не имел случая
привыкнуть к дамскому обществу. С мужчинами в клубе или в офицерском
собрании он чувствовал себя прекрасно и мог ездить верхом, биться об заклад,
курить или играть на бильярде наравне с самыми бойкими из них. В свое время
он завязывал знакомства и среди женщин, но то было двадцать лет назад, и
дамы эти были того же общественного положения, что и те, с которыми общался
младший Марло в известной комедии, до того как был повергнут в смущение
появлением мисс Хардкасл. Время нынче такое, что никто не дерзает и словом
упомянуть о той особой среде, в которой тысячи наших молодых людей на
Ярмарке Тщеславия вращаются ежедневно, представительницы которой каждый
вечер наполняют казино и танцульки, которая, как всем известно, существует
наравне с колясками в Хайд-парке или паствой Сент-джеймского прихода, но
которую самое чопорное - если и не самое нравственное - общество в мире
твердо решило не замечать. Словом, хотя полковнику Кроули было уже от роду
сорок пять лет, ему не привелось встретиться на своем веку и с пятью
порядочными женщинами, если не считать его образцовой жены. Все женщины до
единой, кроме Ребекки и его доброй невестки леди Джейн, чей кроткий нрав
покорил и приручил достойного полковника, пугали его. И потому на первом
обеде в Гонт-Хаусе никто не слышал от него ни единого слова, кроме замечания
о том, что погода стоит очень жаркая. Говоря по правде, Бекки охотно
оставила бы его дома, но светские приличия требовали, чтобы супруг находился
подле нее и служил охраной и защитой для робкой перепуганной малютки при ее
первом появлении в большом свете.
Как только Бекки вошла, лорд Стайн направился к ней, пожал ей руку,
любезно приветствовал ее и представил леди Стайн и их милостям, ее дочерям.
Их милости сделали три глубоких реверанса, и старшая из дам даже удостоила
гостью рукопожатием, но рука ее была холодна и безжизненна, как мрамор.
Однако Бекки пожала эту руку смиренно и признательно и, делая реверанс,
который оказал бы честь лучшему балетмейстеру, как бы склонилась к ногам
леди Стайн со словами, что милорд был давним другом и покровителем ее отца и
что она, Бекки, привыкла с самого нежного возраста почитать и благословлять
семейство Стайнов. Лорд Стайн и в самом деле однажды приобрел две-три
картины у покойного Шарпа, и признательная сиротка не могла забыть этого
благодеяния.
Затем Бекки была представлена леди Бейракрс, причем и перед нею супруга
полковника присела весьма почтительно. Высокородная дама ответила ей
поклоном, исполненным сурового достоинства.
- Я имела удовольствие познакомиться с вашей милостью в Брюсселе десять
лет тому назад, - сказала Бекки самым пленительным тоном. - Я имела счастье
встретиться с леди Бейракрс на балу у герцогини Ричмонд, накануне сражения
при Ватерлоо. И я помню, как ваша милость и миледи Бланш, ваша дочь, сидели
в карете под воротами гостиницы, дожидаясь лошадей. Надеюсь, брильянты вашей
милости уцелели?
Все переглянулись. На пресловутые брильянты был наложен наделавший
много шума арест, о котором Бекки, конечно, ничего не знала. Родон Кроули и
лорд Саутдаун отошли к окну, причем последний залился неудержимым смехом,
когда Родон рассказал историю о том, как леди Бейракрс не могла достать
лошадей и "спасовала" перед миссис Кроули. "Эта женщина мне теперь, пожалуй,
не страшна", - подумала Бекки. Действительно, леди Бейракрс обменялась с
дочерью испуганным и сердитым взглядом и, отступив к столу, принялась весьма
усердно рассматривать какие-то гравюры.
Когда появилась владетельная особа с берегов Дуная, разговор перешел на
французский язык, и тут леди Бейракрс и младшие дамы, к своему великому
огорчению, убедились, что миссис Кроули не только гораздо лучше их владеет
этим языком, но что и выговор у нее гораздо правильнее. Бекки в бытность
свою во Франции в 1816-1817 годах встречалась с другими венгерскими
магнатами. Она с большим интересом стала расспрашивать о своих друзьях.
Знатные иностранцы решили, что она какая-нибудь видная аристократка, и князь
и княгиня с живейшим интересом осведомились у лорда Стайна и у маркизы,
когда шествовали с ними к столу, кто эта petite dame, которая так прекрасно
говорит по-французски.
Наконец, когда процессия сформировалась в том порядке, как описал ее
американский дипломат, гости проследовали в залу, где было сервировано
пиршество. А так как я обещал, что читатель останется им доволен, то
предоставляю ему полную свободу заказывать все в соответствии с собственными
вкусами и желаниями.
Но вот дамы остались одни, и Бекки поняла, что сейчас начнутся военные
действия! И действительно, тут маленькая женщина оказалась в таком
положении, что была вынуждена по достоинству оценить всю правильность
предупреждения лорда Стайна - остерегаться женщин, стоящих выше ее в
обществе. Говорят, что самые яростные ненавистники ирландцев - сами же
ирландцы; точно так же и жесточайшие мучители женщин - сами женщины. Когда
бедная маленькая Бекки, оставшись одна с дамами, подошла к камину, где
расположились знатные леди, - знатные леди немедленно отошли и завладели
столом с гравюрами. Когда же Бекки последовала за ними к столу с гравюрами,
они одна за другой опять отхлынули к камину. Она попыталась заговорить с
маленьким Джорджем Гонтом (Ребекка на людях обожала детей), но маменька
сейчас же отозвала его к себе. В конце концов самозванку стали третировать
так жестоко, что сама леди Стайн сжалилась над нею и подошла поговорить с
бедной, всеми покинутой женщиной.
- Лорд Стайн рассказывал мне, миссис Кроули, - начала ее милость,
причем ее поблекшие щеки окрасились румянцем, - что вы отлично поете и
играете. Пожалуйста, спойте нам что-нибудь.
- Я сделаю все, что может доставить удовольствие лорду Стайну или вам,
- сказала Ребекка с искренней благодарностью и, усевшись за фортепьяно,
принялась петь.
Она спела несколько духовных песнопений Моцарта, которые в давние
времена любила леди Стайн, и пела с такой нежностью и чувством, что хозяйка
дома, сперва в нерешительности остановившаяся у фортепьяно, села возле
инструмента и слушала, пока на глазах у нее не показались слезы. Правда,
оппозиционно настроенные дамы, собравшиеся на другом конце комнаты,
непрестанно перешептывались и громко разговаривали, но леди Стайн не слышала
посторонних звуков. Снова она была ребенком - и опять, после сорокалетних
скитаний в пустыне, очутилась в саду родного монастыря. Это были те самые
мелодии, что исполняли тогда на церковном органе; сестра органистка, любимая
ее наставница, разучивала их с ней в те далекие счастливые дни. Снова она
была девочкой, и на какой-то миг снова расцвела краткая пора ее счастья. Она
вздрогнула, когда двери, скрипнув, распахнулись и веселая компания мужчин
вошла в комнату под громкий смех лорда Стайна.
С первого же взгляда он понял, что произошло в его отсутствие, и
впервые почувствовал благодарность к жене. Он подошел к ней, заговорил и
назвал ее по имени, что опять зажгло румянцем ее бледные щеки.
- Моя жена говорит, что вы пели, как ангел, - сказал он Бекки.
Но ангелы бывают двух сортов, и оба они, как говорят, очаровательны -
каждый по-своему.
Какова бы ни была первая часть вечера, конец его превратился для Бекки
в триумф. Она пела, как никогда, и пение ее было так восхитительно, что
мужчины все до одного столпились вокруг фортепьяно. Женщины, ее враги,
остались в полном одиночестве. И мистер Джон Поль Джефферсон Джонс, решив
снискать расположение леди Гонт, подошел к ней и расхвалил первоклассное
пение ее очаровательной приятельницы.
ГЛАВА L
содержит рассказ об одном тривиальном происшествии
Пусть муза, вдохновляющая автора этого комического повествования, - кто
бы она ни была, - теперь покинет аристократические выси, где она парила, и
соблаговолит опуститься на низкую кровлю Джона Седли в Бромптоне и описать,
какие события там происходят. И здесь также, в этом скромном жилище, обитают
заботы, недоверие и горе. Миссис Клеп, оставшись на кухне вдвоем со своим
супругом, ворчит из-за просроченной квартирной платы и подстрекает этого
добрейшего человека восстать против старого друга и патрона, а ныне -
жильца. Миссис Седли перестала посещать свою квартирную хозяйку в нижних
сферах дома и, собственно говоря, находится в таком положении, когда ей уже
нельзя больше обращаться к миссис Клеп покровительственно: как можно
снисходить к женщине, которой вы задолжали сорок фунтов и которая постоянно
делает вам намеки насчет этих денег? Прислуга-ирландка все так же ласкова и
почтительна, но миссис Седли чудится, что она становится дерзкой и
неблагодарной; и как вору в каждом кусте мерещится полицейский, так и ей во
всех речах и ответах девушки слышатся вызывающие нотки и неприятные намеки.
Маленькую мисс Клеп, теперь уже сильно подросшую, раздражительная старая
леди считает несносной и нахальной вертушкой. Миссис Седли не в состоянии
постичь, как это Эмилия может так любить ее, так часто пускать к себе в
комнату и постоянно ходить с нею гулять. Горечь бедности отравила жизнь этой
когда-то веселой и добродушной женщины. Она не чувствует к Эмилии никакой
благодарности за ее неизменно кроткое обращение, придирается к ней, когда та
старается ей чем-нибудь помочь или услужить, бранит за то, что она глупо
гордится своим ребенком, и упрекает за пренебрежение к родителям. Дома у
Джорджи не очень весело с тех пор, как дядя Джоз перестал им помогать, и
маленькое семейство живет почти что впроголодь.
Эмилия все думает, все ломает голову над тем, как бы увеличить жалкие
доходы, на которые еле-еле существует семья. Не может ли она давать
какие-нибудь уроки? расписывать подставки для визитных карточек? заняться
вышиванием? Но она видит, что женщины, которые шьют лучше ее, работают не
разгибая спины за два пенса в день. Эмилия покупает в художественном
магазине два листа бристольского картона с золотым обрезом и расписывает их
в меру своего умения: на одном изображается румяный улыбающийся пастушок в
пунцовом камзоле на фоне живописного пейзажа, на другом - пастушка,
переходящая через мостик, с собачкой, очень тонко заштрихованной.
Рассматривая эти беспомощные произведения искусства, приказчик магазина
сувениров и бромптонского художественного хранилища (где она купила экраны в
тщетной надежде, что он приобретет их обратно, когда она разукрасит их своею
рукой) не может скрыть презрительной усмешки. Искоса взглянув на
дожидающуюся ответа даму, он заворачивает оба листа в оберточную бумагу и
вручает их бедной вдове и мисс Клеп, которая никогда в жизни не видела
ничего прекраснее и была совершенно уверена в том, что торговец заплатит за
экраны по меньшей мере две гинеи. Затем, еще теша себя слабой надеждой, они
пробуют обратиться в другие магазины в центре Лондона. "Не нужно!" - говорят
в одном магазине. "Уходите!" - грубо отвечают в другом. Три шиллинга и шесть
пенсов истрачены впустую. Экраны попадают в спальню мисс Клеп, которая
продолжает считать их прелестными.
Потратив немало времени на составление текста и черновик, Эмилия пишет
самым своим красивым почерком изящное объявление, извещая публику, что:
"Леди, имеющая в своем распоряжении несколько свободных часов, желает
заняться воспитанием девочек, которым она могла бы преподавать английский и
французский языки, географию, историю и музыку. - Обращаться к Э. О., по
адресу мистера Брауна". Это объявление Эмилия вручает джентльмену в
художественном хранилище, соблаговолившему дать разрешение положить его на
прилавок, где оно постепенно покрывается пылью и засиживается мухами. Эмилия
много раз печально проходит мимо дверей хранилища - в надежде, что мистер
Браун сообщит ей какие-нибудь приятные известия, но он никогда не приглашает
ее в магазин. Когда она заходит туда за какими-нибудь мелкими покупками,
никаких новостей для нее не оказывается. Бедная, скромная женщина, нежная и
слабая, - тебе ли бороться с жестокой и беспощадной нуждой?
С каждым днем заботы и горе гнетут ее все сильнее; она не спускает с
сына тревожного взора, значения которого мальчик не может понять. Она
вскакивает по ночам и украдкой заглядывает в его комнату, чтобы
удостовериться, что он спит и его не похитили. Сама она спит теперь мало. Ее
мучают неотвязные думы и страхи. Как она плачет и молится в долгие
безмолвные ночи! Как старается скрыть от себя самой мысль, которая снова и
снова к ней возвращается, - мысль, что она должна расстаться с мальчиком,
что она - единственная преграда между ним и его благополучием! Она не может,
не может! Во всяком случае, не теперь; когда-нибудь в другое время. О,
слишком тяжело думать об этом, и вынести это невозможно!
Ей приходит в голову одна мысль, от которой она краснеет и смущается:
пусть ее пенсия остается родителям; младший священник женится на ней, - он
даст приют ей и ребенку. Но портрет Джорджа и память о нем всегда с ней и
горько ее упрекают. Стыд и любовь отвергают такую жертву. Эмилия вся
сжимается, как от греховного прикосновения, и эти мысли не находят себе
пристанища в ее чистом и нежном сердце.
Борьба, которую мы описываем в нескольких фразах, длилась в сердце
бедной Эмилии много недель. И все это время она никому не поверяла своих
терзаний. Она не могла этого сделать, как не могла допустить и мысли о
возможности капитуляции, хотя все больше отступала перед врагом, с которым
ей приходилось биться. Одна истина за другой молчаливо надвигались на нее и
уже не сдавали позиций. Бедность и нужда для всех, нищета и унижение для
родителей, несправедливость по отношению к мальчику - один за другим падали
форты ее маленькой цитадели, где бедняжка ревниво охраняла единственную свою
любовь и сокровище.
В начале этой борьбы Эмилия написала брату в Калькутту, слезно умоляя
его не отнимать поддержки, которую он оказывал родителям, и в простых, но
трогательных словах описывая их беспомощное и бедственное положение. Она не
знала жестокой правды: пособие от Джоза выплачивалось по-прежнему регулярно,
но деньги получал один из ростовщиков в Сити. Старик Седли продал пособие
сына, чтобы иметь средства для осуществления своих безрассудных планов. Эмми
с нетерпением высчитывала время, которое должно пройти, пока письмо ее будет
получено и на него придет ответ. Она отметила в своей записной книжечке день
отсылки письма. Опекуну своего сына, доброму майору в Мадрасе, она не
сообщала ни о каких своих огорчениях и заботах. Она не писала ему с тех пор,
как послала письмо с поздравлением по поводу предстоящего брака. С тоской и
отчаянием думала она о том, что этот друг - единственный друг, который питал
к ней такую привязанность, - теперь для нее потерян.
Однажды, когда им приходилось особенно туго, - когда кредиторы
наседали, мать от горя совсем потеряла голову, отец был мрачнее
обыкновенного, члены семейства избегали друг друга и каждый втайне терзался
своими несчастьями и обидами, - отец с дочерью случайно остались вдвоем, и
Эмилия, чтобы утешить старика, рассказала ему о своем поступке: она написала
письмо Джозефу; ответ должен прийти через три или четыре месяца. Джоз всегда
был великодушен, хотя и недостаточно заботлив. Он не может отказать, когда
узнает, в каком стесненном положении находятся его родители.
Тогда несчастный старик открыл Эмилии всю правду: его сын по-прежнему
присылает деньги, но он лишился их по собственному своему безрассудству. Он
не посмел рассказать об этом раньше. Он решил, что полный отчаяния и ужаса
взгляд, который Эмилия устремила на него, когда он трепетным, виноватым
голосом пролепетал свое признание, таит в себе укор за его скрытность.
- Ну вот, - произнес он дрожащими губами, отворачиваясь от нее, - ты
теперь презираешь своего старого отца!
- О папа, нет! Не в этом дело! - воскликнула Эмилия, бросаясь ему на
шею и целуя его. - Ты хороший и добрый. Ты хотел, чтобы всем нам было лучше.
Я не из-за денег; это... О, боже мой, боже мой! Сжалься надо мной и дай мне
сил перенести это испытание! - И она опять бурно поцеловала отца и выбежала
из комнаты.
Но отец не понял ни смысла этих слов, ни взрыва отчаяния, с каким
бедная женщина покинула его. Дело было в том, что она почувствовала себя
побежденной. Приговор был произнесен: ребенок должен уехать от нее... к
другим, забыть ее. Ее сердце, ее сокровище, ее радость, надежда, любовь, ее
кумир - почти ее бог! Она должна отказаться от него, а потом... потом она
уйдет к Джорджу, и они вместе будут охранять ребенка и ждать его, пока он не
придет к ним на небеса.
Едва сознавая, что делает, Эмилия надела шляпу и отправилась бродить по
переулкам, по которым Джорджи возвращался из школы и куда она часто выходила
навстречу ему. Был май, уроки в тот день кончались рано. Деревья уже
покрывались листвой, погода стояла чудесная. Румяный, здоровенький мальчик
подбежал к матери, напевая что-то; пачка учебников висела у него на ремне.
Вот он! Обеими руками она обняла его. Нет, это невозможно. Неправда, что они
должны расстаться!
- Что случилось, мама? - спросил мальчик. - Ты такая бледная.
- Ничего, дитя мое, - ответила она и, наклонившись, поцеловала сына.
В тот вечер Эмилия заставила мальчика прочесть ей историю пророка
Самуила о том, как Анна, мать его, отняв ребенка от груди, принесла его к
первосвященнику Илии для посвящения ребенка богу. И Джорджи прочел
благодарственную песнь, которую пела Анна и в которой говорится о том, кто
делает нищим и обогащает, унижает и возвышает, и еще - что бедный будет
поднят из праха и что не силою крепок человек. Затем мальчик прочел, как
мать Самуила шила ему "одежду малую" и приносила ее ему ежегодно, приходя в
храм для принесения положенной жертвы. А потом мать Джорджи бесхитростно и
простодушно пояснила ему эту трогательную историю. "Анна, - говорила она, -
хотя и сильно любила своего сына, но рассталась с ним, потому что дала такой
обет. И она всегда думала о нем, когда сидела далеко от него, у
...Закладка в соц.сетях
