Жанр: Драма
Ярмарка тщеславия
...ее собственный мальчуган был спасен - буквально спасен! -
неограниченными приемами каломели, когда от дорогого малютки отказались все
парижские врачи. Тут же упомянула она о том, как часто ей приходилось
слышать о леди Саутдаун от превосходного человека, преподобного Лоренса
Грилса, священника церкви в Мэйфэре, которую она посещает; о том, как сильно
ее взгляды изменились под влиянием тяжелых обстоятельств и несчастий и как
горячо она надеется, что ее прошлая жизнь, потраченная на светские
удовольствия и заблуждения, не помешает ей подумать серьезно о жизни
будущей. Она рассказала, сколь многим в прошлом была обязана религиозным
наставлениям мистера Кроули, коснулась попутно "Прачки Финчлейской общины",
которую прочла с огромной для себя пользой, и осведомилась о леди Эмили,
талантливой авторше этого произведения, ныне леди Эмили Хорнблоуэр,
проживавшей в Кейптауне, где ее супруг имел большие надежды сделаться
епископом Кафрарии.
Она окончательно утвердилась в расположении леди Саутдаун, когда после
похорон, почувствовав себя расстроенной и больной, обратилась к ее милости
за медицинским советом, и вдовствующая леди не только дала этот совет, но
самолично, в ночном одеянии и более чем когда-либо похожая на леди Макбет,
явилась в комнату Бекки с пачкой излюбленных брошюр и с лекарством
собственного приготовления, которое и предложила своей пациентке выпить.
Бекки сначала взялась за брошюры и, листая их с большим интересом,
завела с вдовствующей леди увлекательную беседу о содержании их и о спасении
своей души, в тайной надежде, что это избавит от врачевания ее тело. Но
когда религиозные предметы были исчерпаны, леди Макбет не покидала комнаты
Бекки до тех пор, пока не была опорожнена чаша с целебным питьем; и бедная
миссис Родон должна была с видом величайшей благодарности проглотить
лекарство под бдительным оком неумолимой старухи, которая только тогда
решилась оставить свою жертву, благословив ее на сон грядущий.
Это благословение не очень-то утешило миссис Родон, и муж, войдя, нашел
ее в довольно жалком состоянии. Когда же Бекки с неподражаемым юмором - хотя
на этот раз она смеялась над собой - описала все происшествие, в котором она
сделалась жертвой леди Саутдаун, Родон, по своему обыкновению, разразился
громким хохотом. Лорд Стайн и сын леди Саутдаун в Лондоне тоже немало
смеялись над этой историей, ибо, когда Родон с женой вернулись в свой дом в
Мэйфэре, Бекки изобразила перед ними всю сцену в лицах. Нарядившись в ночной
капот и чепец, она произнесла с весьма серьезным видом длинную проповедь о
достоинствах лекарства, которое она заставляла принимать мнимую больную, и
проявила при этом такое бесподобное искусство подражания, что можно было
думать, будто гнусавит сама графиня.
- Покажите нам леди Саутдаун с ее зельем! - восклицали гости в
маленькой гостиной Бекки в Мэйфэре. Впервые в своей жизни вдовствующая
графиня Саутдаун служила поводом для веселого оживления в обществе.
Сэр Питт помнил те знаки почитания и уважения, которые Ребекка
оказывала ему в прежние дни, и потому был милостиво к ней расположен.
Женитьба, хотя и необдуманная, значительно исправила Родона, - это было
видно из того, как изменились привычки и поведение полковника, - и разве не
был этот брачный союз удачею для самого Питта? Хитрый дипломат посмеивался
про себя, сознавая, что именно оплошности брата он обязан своим богатством,
и понимая, что у него меньше, чем у кого бы то ни было, оснований ею
возмущаться. Эту благожелательность только укрепляли в нем поведение
Ребекки, ее обращение и разговоры.
Она удвоила свою почтительность, которая и раньше так очаровывала его и
побуждала проявлять ораторские способности, удивлявшие его самого, ибо, хотя
он и всегда был высокого мнения о своих талантах, славословия Ребекки еще
укрепляли в нем эту веру. Своей невестка Ребекка с полной убедительностью
доказала, что миссис Бьют Кроули сама устроила их брак, а потом сделала его
предметом своего злословия. Только жадность миссис Бьют, надеявшейся
получить все состояние мисс Кроули и лишить Родона расположения тетки, была
причиною и источником всех отвратительных сплетен, которые распускались про
бедняжку Бекки.
- Она добилась того, что мы сделались нищими, - говорила Ребекка с
видом ангельской кротости, - но как я могу сердиться на женщину, которая
дала мне одного из лучших на свете мужей? И разве ее собственная жадность не
оказалась достаточно наказанной крушенном всех ее надежд и потерей
состояния, на которое она так сильно рассчитывала? Мы бедны! - восклицала
она. - Ах, милая леди Джейн, что значит для нас бедность! Я с детства
привыкла к ней и часто думаю, как хорошо, что деньги мисс Кроули пошли на
восстановление блеска благородной семьи, быть членом которой для меня такая
честь. Я уверена, что сэр Питт употребит их куда лучше, чем Родон.
Конечно, все эти разговоры преданная жена передавала сэру Питту, и это
настолько усилило приятное впечатление, произведенное Ребеккой, что на
третий день после похорон, когда семья собралась за обедом, сэр Питт Кроули,
разрезавший кур, сидя во главе стола, сказал, обращаясь к миссис Родон:
- Гм! Ребекка, разрешите положить вам крылышко? - и при этом обращении
глаза маленькой женщины засверкали от удовольствия.
И все время, пока Ребекка была увлечена своими мыслями и планами, а
Питт Кроули занимался приготовлениями к церемониалу похорон и устройством
различных других дел, связанных с его будущим величием и успехами; пока леди
Джейн возилась в детской, насколько ей позволяла мамаша, а солнце всходило и
закатывалось и колокол на башенных часах замка призывал, как обычно, к обеду
и к молитве, - тело умершего владельца Королевского Кроули покоилось в
комнате, которую он занимал при жизни, безотлучно охраняемое приглашенными
для этой цели профессиональными лицами. Несколько женщин, три-четыре
служащих от гробовщика, лучшие, каких только мог предоставить Саутгемптон, в
полном трауре и с приличествующей случаю бесшумной и скорбной повадкой, по
очереди дежурили у гроба, а после дежурства собирались в комнате экономки,
где потихоньку играли в карты и пили пиво.
Члены семьи и слуги держались в стороне от мрачного места, где останки
благородного потомка древнего рода рыцарей и джентльменов дожидались
последнего упокоения в фамильном склепе. Никто не оплакивал его, кроме разве
бедной женщины, которая надеялась стать женой и вдовой сэра Питта и которая
сбежала с позором из замка, где едва не сделалась признанной правительницею.
Кроме нее да еще старого пойнтера, предмета нежной привязанности старика в
пору его слабоумия, у сэра Питта не было ни одного друга, который мог бы
пожалеть о нем, ибо за всю свою жизнь он не сделал ни малейшей попытки
приобрести друзей. Если бы лучший и добрейший из нас, покинув землю, мог
снова навестить ее, я думаю, что он или она (при условии, что какие-нибудь
чувства, распространенные на Ярмарке Тщеславия, существуют и в том мире,
куда мы все направимся) испытали бы сильное огорчение, убедившись, как скоро
утешились оставшиеся в живых! Так и сэр Питт был забыт, подобно добрейшим и
лучшим из нас... только на несколько недель раньше.
Те, кто хочет, может последовать за останками умершего до самой могилы,
куда они были отнесены в назначенный день с подобающими почестями. Их
сопровождали: родственники в черных каретах, с носовыми платками, прижатыми
к носу в ожидании слез, которые так и не появлялись; гробовщик и его
факельщики с глубокой скорбью на лицах; избранные арендаторы с выражением
подобострастного сочувствия к новому владельцу по случаю понесенной им
утраты; приходский священник с неизменными словами "об отошедшем от нас
дорогом брате". Траурный кортеж замыкали кареты соседних дворян, тащившиеся
со скоростью трех миль в час, пустые, но внушавшие зрителям благоговейную
печаль. Пока мы еще не расстались с телом умершего, мы разыгрываем над ним
комедию Тщеславия, обставляя ее богатой бутафорией и пышными церемониями. Мы
укладываем его в обитый бархатом гроб, забиваем золочеными гвоздями и в
довершение всего возлагаем на могилу камень с лживой надписью. Помощник
Бьюта, франтоватый молодой священник, окончивший Оксфорд, и сэр Питт Кроули
вместе составили подобающую латинскую эпитафию для покойного баронета;
франтоватый священник произнес классическую проповедь, призывая оставшихся в
живых не предаваться горю и предупреждая их в самых почтительных выражениях,
что в свое время и им предстоит пройти в мрачные и таинственные врата,
которые только что закрылись за останками их дорогого брата. Затем
арендаторы вскочили на коней, а часть осталась подкрепиться в трактире "Герб
Кроули". После завтрака, который был предложен кучерам в людской замка,
помещичьи экипажи разъехались по домам. Факельщики собрали веревки, покров,
бархат, страусовые перья и прочий реквизит, взгромоздились на катафалк и
укатили в Саутгемптон. И как только лошади, миновав ворота, пустились рысью
по большой дороге, лица факельщиков приняли обычное выражение, а вскоре
стайки их тут и там усеяли чернильными пятнами крылечки трактиров, и
оловянные кружки в их руках ярко заблестели на солнце. Больничное кресло
сэра Питта было отправлено в сарай, где хранились садовые инструменты.
Старый пойнтер первое время принимался изредка выть - и это было
единственное проявление горя в замке, которым сэр Питт Кроули управлял почти
шестьдесят лет.
Так как в имении водилось много дичи, а охота на куропаток как бы
входит в обязанность английского джентльмена с наклонностью к
государственной деятельности, то, лишь только прошло первое потрясение от
горя, сэр Питт Кроули, в белой шляпе с черными плерезами, начал понемногу
выезжать и принимать участие в названном развлечении. Вид скошенных полей и
плантаций, составлявших теперь его собственность, доставлял ему немало
тайных радостей. Иногда в избытке смирения он не брал с собой иного оружия,
как мирную бамбуковую трость, предоставляя Родону и егерям палить из ружей.
Деньги и земли Питта производили на брата сильное впечатление. Не имевший ни
пенни за душой, полковник был преисполнен подобострастия к главе семьи и уже
больше не презирал "мокрой курицы Питта". Сочувственно выслушивал он планы
старшего брата о посадках и осушении болот, давал советы относительно
конюшен и рогатого скота, ездил в Мадбери осматривать верховую лошадь,
которая, по его мнению, должна была подойти для леди Джейн, предлагал
объездить ее и т. д. Мятежный драгун совсем присмирел, стушевался и сделался
вполне приличным младшим братом.
Он получал из Лондона постоянные бюллетени от мисс Бригс об оставленном
там маленьком Родоне; мальчик и сам присылал известия о себе. "Я жив-здоров,
- писал он. - Надеюсь, что и ты жив-здоров. Надеюсь, что и мама здорова.
Пони жив-здоров. Грэй берет меня кататься в Парк. Я научился скакать
галопом. Я встретил того мальчика, с которым катался верхом. Он заплакал,
когда поскакал. А я не плачу".
Родон читал эти письма брату и леди Джейн, которая приходила от них в
восторг. Баронет обещал платить за мальчика в школу, а его добросердечная
жена дала Ребекке банковый билет с просьбой купить подарок от нее маленькому
племяннику.
День проходил за днем; дамы в замке проводили время в тихих занятиях и
развлечениях, какими обычно довольствуются женщины, живя в деревне. Колокол
созывал их к молитве и к столу. Каждое утро после завтрака молодые девицы
упражнялись на фортепьяно, и Ребекка давала им советы и указания. Затем они
надевали башмаки на толстой подошве и гуляли в парке и в роще или, выйдя за
ограду, в деревню, заходили в коттеджи и раздавали больным лекарства и
брошюры леди Саутдаун. Сама леди Саутдаун выезжала в фаэтоне; Ребекка в этих
случаях занимала место рядом с вдовствующей леди и с глубоким интересом
слушала ее назидательные речи. По вечерам она пела Генделя и Гайдна и начала
вязать большую шаль из шерсти, как будто родилась для таких занятий и как
будто ей предстояло продолжать их, пока она не сойдет в могилу в преклонных
летах, оставив после себя безутешных родственников и большое количество
процентных бумаг, - как будто не было ни забот, ни назойливых кредиторов, ни
интриг, уловок и бедности, карауливших за воротами парка, чтобы вцепиться в
нее, как только она высунет нос наружу.
"Не велика хитрость быть женой помещика, - думала Ребекка. - Пожалуй, и
я была бы хорошей женщиной, имей я пять тысяч фунтов в год. И я могла бы
возиться в детской и считать абрикосы на шпалерах. И я могла бы поливать
растения в оранжереях и обрывать сухие листья на герани. Я расспрашивала бы
старух об их ревматизмах и заказывала бы на полкроны супу для бедных.
Подумаешь, какая потеря при пяти-то тысячах в год! Я даже могла бы ездить за
десять миль обедать к соседям и одеваться по моде позапрошлого года. Могла
бы ходить в церковь и не засыпать во время службы или, наоборот, дремала бы
под защитой занавесей, сидя на фамильной скамье и опустив вуаль, - стоило бы
только попрактиковаться. Я могла бы со всеми расплачиваться наличными - для
этого нужно лишь иметь деньги. А здешние чудотворцы этим и гордятся. Они
смотрят с сожалением на нас, несчастных грешников, не имеющих ни гроша. Они
гордятся тем, что дают нашим детям банковый билет в пять фунтов, а нас
презирают за то, что у нас нет его".
Кто знает, быть может, Ребекка и была права в своих рассуждениях, и
только деньгами и случаем определяется разница между нею и честной женщиной!
Если принять во внимание силу соблазна, кто может сказать о себе, что он
лучше своего ближнего? Пусть спокойное, обеспеченное положение и но делает
человека честным, оно, во всяком случае, помогает ему сохранить честность.
Какой-нибудь олдермен, возвращающийся с обеда, где его угощали черепаховым
супом, не вылезет из экипажа, чтобы украсть баранью ногу; но заставьте его
поголодать - и посмотрите, не стащит ли он ковригу хлеба. Так утешала себя
Бекки, соразмеряя шансы и оценивая распределение добра и зла в этом мире.
Старые любимые места, знакомые ноля и леса, рощи, пруды и сад, комнаты
старого дома, где некогда она провела целых два года, - все это Бекки обошла
опять. Здесь она была молода, или сравнительно молода, - потому что она уже
не помнила, когда была действительно молодой, - но она помнила свои мысли и
чувства семилетней давности и сравнивала их с теперешними, когда она уже
видела свет, общалась со знатными людьми и высоко поднялась по сравнению со
своим первоначальным скромным положением.
"Я добилась этого, потому что у меня есть голова на плечах, - думала
Бекки, - и потому, что мир состоит из дураков. Я не могла бы теперь
вернуться назад и якшаться с людьми, с которыми встречалась в студии отца.
Ко мне приезжают лорды со звездами и орденами Подвязки вместо бедных
артистов с табачными крошками в кармане. У меня муж - джентльмен, у меня
невестка - графская дочь, и я живу в том самом доме, где несколько лет тому
назад мое положение мало чем отличалось от положения прислуги. Но лучше ли я
обеспечена теперь, чем когда была дочерью бедного художника и выпрашивала
чай и сахар в ближайшей лавочке? Если бы я вышла замуж за Фрэнсиса, который
так любил меня, я и то не была бы бедное, чем сейчас. Ах, с каким
удовольствием я променяла бы свое положение в обществе и все мои связи на
кругленький капиталец в трехпроцентных бумагах!"
Вот каким образом воспринимала Бекки тщету человеческих дел, и вот в
какой надежной пристани она мечтала бросить якорь.
Может быть, ей и приходило в голову, что, если бы она была честной и
скромной женщиной, выполняла свои обязанности и шла в жизни прямым путем,
она была бы сейчас не дальше от того счастья, к которому пробиралась
окольными тропами. Но как дети в Королевском Кроули обходили ту комнату, где
лежало тело их отца, так и Бекки, если эти мысли и возникали у нее, обходила
их стороной. Она избегала и презирала их, предпочитая следовать другим
путем, сойти с которого представлялось ей уже невозможным. Мне лично
кажется, что угрызения совести - наименее действенное из моральных чувств
человека: если они и пробуждаются, подавить их легче всего, а некоторым они
и вовсе не знакомы. Мы расстраиваемся, когда нас уличают, или при мысли о
стыде и наказании; но само по себе чувство вины отравляет жизнь лишь очень
немногим на Ярмарке Тщеславия.
Итак, Ребекка за время своего пребывания в Королевском Кроули приобрела
столько друзей среди служителей мамоны, сколько было в ее власти. Леди Джейн
и ее супруг простились с нею с самыми теплыми изъявлениями чувств. Они
возлагали надежду на скорую встречу в Лондоне, когда фамильный дом на
Гонт-стрит будет отремонтирован и отделан заново. Леди Саутдаун снабдила
Ребекку небольшой аптечкой и послала через нее преподобному Лоренсу Грилсу
письмо, в котором просила этого джентльмена спасти "подательницу сего" от
вечного огня. Питт проводил их в карете четверкой до Мадбери, послав вперед
на повозке их багаж вместе с запасом дичи.
- Как рады вы будете опять увидеть вашего милого мальчика! - сказала
леди Джейн Кроули, прощаясь с родственницей.
- О да, так рада! - простонала Ребекка, закатывая свои зеленые глаза.
Она была безмерно счастлива покинуть Королевское Кроули, но уезжать ей не
хотелось. Правда, здесь можно пропасть от тоски, но все-таки воздух гораздо
чище, чем тот, которым она привыкла дышать. Обитатели замка скучны, но
каждый по-своему относился к ной хорошо.
"Это все результат длительного обладания трехпроцентными бумагами", -
говорила себе Бекки и, вероятно, была права.
Как бы то ни было, лондонские фонари весело сияли, когда почтовая
карета въехала на Пикаднлли; на Керзон-стрит Бригс жарко растопила камин, и
маленький Родон не ложился спать, чтобы самому встретить папу и маму.
ГЛАВА XLII,
в которой речь идет о семье Осборнов
Много лет прошло с тех пор, как мы виделись с нашим почтенным другом,
старым мистером Осборном с Рассел-сквер, и нельзя сказать, чтобы за это
время он чувствовал себя счастливейшим из смертных. Произошли события,
которые не способствовали улучшению его характера. Далеко не всегда
удавалось ему поставить на своем, а всякое противодействие столь разумному
желанию воспринималось этим джентльменом как личное оскорбление, и сделалось
для него тем более несносным, когда подагра, старость, одиночество и горечь
многих разочарований сообща придавили его своей тяжестью. После смерти сына
его густые темные волосы начали быстро седеть; лицо стало еще краснее; руки
дрожали все сильнее, когда он наливал себе стакан портвейна. Он превратил
жизнь своих конторщиков в Сити в сущий ад, да и домашним его жилось не
легче. Я сомневаюсь, чтобы Ребекка, которая молила бога о процентных
бумагах, променяла свою бедность вместе с отчаянным азартом и взлетами и
падениями своей жизни на деньги Осборна и на беспросветный мрак, окружавший
его. Он сделал предложение мисс Суорц, но был отвергнут кликою этой леди,
которая выдала ее замуж за молодого отпрыска древнего шотландского рода. В
сущности, Осборн не постоял бы за тем, чтобы жениться даже на женщине самого
низкого звания, и потом отчаянно изводил бы ее, но, как на грех, ни одной
такой подходящей особы ему не подвернулось, и потому он тиранил дома свою
незамужнюю дочь. У мисс Осборн был чудесный экипаж и прекрасные лошади, она
сидела во главе стола, уставленного превосходнейшим серебром; у нее была
своя чековая книжка, образцовый ливрейный лакей, сопровождавший ее во время
прогулок, и неограниченный всюду кредит; в лавках, где она забирала товар,
ее встречали с поклонами - словом, она пользовалась всеми преимуществами
богатой наследницы, но жизнь у нее была жалкая. Маленькие сиротки из приюта,
метельщицы на перекрестках, самая бедная судомойка в людской были
счастливицами в сравнении с этой несчастной, теперь уже немолодой девицей.
Фредерик Буллок, эсквайр, из фирмы "Буллок, Халкер и Кo", женился-таки
на Марии Осборн, но только после длительных торгов и брюзжания со стороны
сего взыскательного джентльмена. Когда Джордж умер и был исключен из
завещания отца, Фредерик настаивал, чтобы половина состояния старого
коммерсанта была закреплена за Марией, и очень долго отказывался "ударить по
рукам" (по собственному выражению этого джентльмена) на каких-либо иных
условиях. Осборн указывал, что Фред согласился взять его дочь с приданым в
двадцать тысяч и что он не считает нужным брать на себя дополнительные
обязательства. Фред может получить то, что ему полагается, или отказаться, а
тогда пусть убирается к черту! Фред, у которого зубы разгорелись, когда
Джордж был лишен наследства, считал, что старый коммерсант бессовестно его
обманул, и некоторое время делал вид, будто намерен вовсе отказаться от
женитьбы. Осборн закрыл свой текущий счет у "Буллока и Халкера", ходил на
биржу с хлыстом, клянясь, что огреет по спине одного негодяя, не называя
его, однако, по имени, и вообще вел себя со свойственной ему свирепостью.
Джейн Осборн выражала сочувствие своей сестре Марии по поводу этой семейной
распри.
- Я говорила тебе, Мария, что он любит твои деньги, а не тебя, -
утешала она сестру.
- Во всяком случае, он выбрал меня и мои деньги, а не тебя и твои
деньги, - отвечала Мария, вскидывая голову.
Однако разрыв был только временный. Отец Фреда и старшие компаньоны
фирмы советовали ему, в расчете на будущий раздел состояния, взять Марию
даже с двадцатью тысячами приданого, половина которого выплачивалась сейчас,
а половина - после смерти мистера Осборна. Итак, Фред "пошел на попятный"
(опять же по его собственному выражению) и послал старого Халкера к Осборну
с мировой. Это все его отец, уверял теперь Фред, это он не хотел свадьбы и
чинил ему всякие затруднения, а сам он очень желает сохранить в силе их
прежний уговор. Извинения жениха были угрюмо приняты мистером Осборном.
Халкер и Буллок были известными фамилиями среди аристократии Сити и имели
связи даже среди "вест-эндской знати". Старику было приятно, что он сможет
говорить: "Мой сын, сэр, из фирмы "Буллок, Халкер и Кo", сэр; кузина моей
дочери, сэр, леди Мэри Манго, дочь достопочтенного графа Каслмоулди".
Воображение уже наполняло его дом знатными гостями. Поэтому он простил
молодого Буллока и согласился на свадьбу.
Это было пышное празднество. Родные жениха устроили завтрак у себя, так
как они жили около церкви св. Георга, Ганновер-сквер, где происходило
венчание. Была приглашена "вест-эндская знать", и многие из них расписались
в книге. Тут были мистер Манго и леди Мэри Манго, а юные Гвендолина и
Гуиневер Манго были подружками невесты; полковник Бледайер гвардейского
полка (старший сын фирмы "Братья Бледайер" на Минсинг-лейн), кузен жениха, с
достопочтенной миссис Бледайер; достопочтенный Джордж Боултер, сын лорда
Леванта, с супругой, урожденной мисс Манго; лорд-виконт Каслтоддн;
достопочтенный Джеймс Мак-Мул и миссис Мак-Мул (урожденная мисс Суорц) и
целый сонм знати, породнившейся с Ломбард-стрит и в значительной степени
способствовавшей облагораживанию Корнхилла.
У молодой четы был дом близ Баркли-сквер и небольшая вилла в
Роухемптоне, среди местной колонии банкиров. Дамы в семье Фреда считали, что
он сделал мезальянс: хотя дед Буллоков воспитывался в приюте, но они через
своих мужей породнились с лучшими представителями английской аристократии. И
Марии пришлось, чтобы возместить недостаток происхождения, держаться
особенно гордо и проявлять сугубую осторожность в составлении списка гостей;
она чувствовала, что и отец с сестрою теперь не подходящая для нее компания.
Было бы нелепо предполагать, что она совершенно порвет со стариком, у
которого можно было выцарапать еще несколько десятков тысяч. Фред Буллок
никогда не допустил бы этого. Но она была еще молода и не умела скрывать
свои чувства; и так как она приглашала своего папа и сестру на вечера
третьего сорта, обращалась с ними очень холодно, когда они приходили, а сама
избегала Рассел-сквер и бестактно просила отца покинуть эту ужасную
вульгарную местность, то всем этим легкомысленно и опрометчиво поставила под
сомнение свои шансы на получение наследства, - словом, так испортила дело,
что его не могла поправить даже дипломатия Фреда.
- Так, значит, Рассел-сквер недостаточно хорош для миссис Марии, а? -
говорил старый джентльмен, с шумом поднимая стекла в карете, когда они с
дочерью ехали однажды вечером домой после обеда у миссис Фредерик Буллок. -
Так она приглашает отца и сестру на другой день после своих званых обедов
(черт меня возьми, если эти блюда или "онтри" {Исковерканное французское
entree - блюдо, подаваемое в начале обеда.}, как она их называет, не
подавались у них вчера!) вместе с купчишками из Сити и какими-то писаками, а
графов, графинь и всех "достопочтенных" приберегает для себя?
Достопочтенные! Черт бы побрал этих достопочтенных! Я простой английский
купец, а могу купить всех этих нищих собак оптом и
...Закладка в соц.сетях
