Жанр: Драма
Ярмарка тщеславия
...ю попытку
публика встречала взрывами сочувственного смеха. Когда певица кончила и
оркестр заиграл симфонию, изображая как бы щебетание птичек, вся зала
единодушно потребовала повторения номера. Аплодисментам и букетам не было
конца. Лорд Стайн кричал и аплодировал громче всех. Бекки - соловей -
подхватила цветы, которые он ей бросил, и прижала их к сердцу с ВРДОМ
заправской актрисы. Лорд Стайн был вне себя от восторга. Его гости дружно
ему вторили. Куда девалась черноокая гурия, появление которой в первой
шараде вызвало такие восторги! Она была вдвое красивее Бекки, но та
совершенно затмила ее своим блеском. Все голоса были отданы Бекки. Стивенс,
Карадори, Ронци де Беньис - публика сравнивала ее то с одной из них, то с
другой и приходила к единодушному выводу - вероятно, вполне основательно, -
что, будь Бекки артисткой, ни одна из этих прославленных певиц не могла бы
ее произойти. Бекки достигла вершины своего торжества, ее звонкий голосок
высоко и радостно взлетал над бурей похвал и рукоплесканий. После спектакля
начался бал, и все устремились к Бекки, как к самой привлекательной женщине
в этой огромной зале. Особа королевской фамилии клятвенно заверяла, что
Бекки - совершенство, и снова и снова вступала с нею в разговор. Осыпаемая
этими почестями, маленькая Бекки задыхалась от гордости и счастья; она
видела перед собой богатство, славу, роскошь. Лорд Стайн был ее рабом; он
ходил за нею по пятам и почти ни с кем, кроме нее, не разговаривал, оказывая
ей самое явное предпочтение. Она все еще была одета в костюм маркизы и
протанцевала менуэт с господином де Трюфиньи, атташе господина герцога де ля
Жаботьера. И герцог, верный традициям прежнего двора, заявил, что мадам
Кроули вполне могла бы учиться у Вестриса и блистать на балах в Версале.
Только чувство собственного достоинства, подагра и строжайшее сознание долга
удержали его светлость от намерения самому потанцевать с Бекки. И он
провозгласил во всеуслышание, что дама, которая умеет так говорить и
танцевать, как миссис Родон, достойна быть посланницей при любом европейском
дворе. Он успокоился, только когда услышал, что она по рождению наполовину
француженка. "Никто, кроме моей соотечественницы, - объявил его светлость, -
не мог бы так исполнить этот величественный танец".
Затем Бекки выступила в вальсе с господином Клингеншпором, двоюродным
братом и атташе князя Петроварадинского. Восхищенный князь, обладавший
меньшей выдержкой, чем его французский коллега - дипломат, тоже пожелал
пригласить очаровательное создание на тур вальса и кружился с Бекки по зале,
теряя брильянты с кисточек своих сапог и гусарского ментика, пока совсем не
запыхался. Сам Папуш-паша был бы не прочь поплясать с Бекки, если бы такое
развлечение допускалось обычаями его родины. Гости образовали круг и
аплодировали Бекки так неистово, словно она была какой-нибудь Нобле или
Тальони. Все были в полном восторге, не исключая, разумеется, и самой Бекки.
Она прошла мимо леди Станингтон, смерив ее презрительным взглядом. Она
покровительственно разговаривала с леди Гоит и с ее изумленной и
разобиженной невесткой, она буквально сокрушила всех своих соперниц. Что же
касается бедной миссис Уинкворт и ее длинных кос и больших глаз, имевших
такой успех в начале вечера, то где она была теперь? Она осталась за флагом.
Она могла бы вырвать все свои длинные волосы и выплакать свои большие глаза,
и ни один человек не обратил бы на это внимание и не посочувствовал бы ей.
Самый большой триумф ждал Бекки за ужином. Ее посадили за особый стол
вместе с его королевским высочеством - тем самым членом царствующего дома, о
котором мы уже упоминали, - и прочими знатными гостями. Ей подавали яства на
золотых блюдах. Как новая Клеопатра, она могла бы повелеть, чтобы в ее
бокале с шампанским растворили жемчуг, а владетельный князь Петроварадинский
отдал бы половину брильянтов, украшавших его ментик, за ласковый взгляд ее
сверкающих глаз. Жаботьер написал о Бекки своему правительству. Дамы за
другими столами, где ужин подавался на серебре, заметили, какое внимание
лорд Стайн оказывает Бекки, и в один голос заявили, что такое ослепление с
его стороны чудовищно и оскорбительно для всякой женщины благородного
происхождения. Если бы сарказм мог убивать, леди Станингтон сразила бы Бекки
на месте.
Родона Кроули эти триумфы пугали. Казалось, они все больше отдаляли от
него жену. С чувством, очень близким к боли, он думал о том, как ему далеко
до Бекки.
Когда настал час разъезда, целая толпа молодых людей вышла провожать
Бекки до кареты, вызванной для нее лакеями; крик лакеев подхватили
дежурившие за высокими воротами Гонт-Хауса слуги с фонарями, которые желали
счастливого пути каждому гостю, выезжавшему из ворот, и выражали надежду,
что его милость приятно провел время.
Карета миссис Родон Кроули после должных выкриков подъехала к воротам,
прогрохотала по освещенному двору и подкатила к крытому подъезду. Родон
усадил жену в карету, и она уехала. Самому полковнику мистер Уэн-хем
предложил идти домой пешком и угостил его сигарой.
Они закурили от фонаря одного из слуг, стоявших за воротами, и Родон
зашагал по улице рядом со своим другом Уэнхемом. Два каких-то человека
отделились от толпы и последовали за обоими джентльменами. Пройдя несколько
десятков шагов, один из этих людей приблизился и, дотронувшись до плеча
Родона, сказал:
- Простите, полковник: мне нужно поговорить с вами по секретному делу.
В ту же минуту его спутник громко свистнул, и по его знаку к ним быстро
подкатил кеб - из тех, что стояли у ворот Гонт-Хауса. Тот, кто позвал
карету, обежал кругом и занял позицию перед полковником Кроули.
Бравый офицер сразу понял, что с ним приключилось: он попал в руки
бейлифов. Он сделал шаг назад - и налетел на того человека, который первым
тронул его за плечо.
- Нас трое: сопротивление бесполезно, - сказал тот.
- Это вы, Мосс? - спросил полковник, очевидно, узнав своего
собеседника. - Сколько надо платить?
- Чистый пустяк, - шепнул ему мистер Мосс с Кэрситор-стрит,
Чансери-лейи, чиновник мидлсекского шерифа. - Сто шестьдесят шесть фунтов
шесть шиллингов и восемь пенсов по иску мистера Натана.
- Ради бога, одолжите мне сто фунтов, Уэнхем, - сказал бедняга Родон. -
Семьдесят у меня есть дома.
- У меня нет за душой и десяти, - ответил бедняга Уэнхем. - Спокойной
ночи, мой милый.
- Спокойной ночи, - уныло произнес Родон.
И Уэихем направился домой, а Родон Кроули докурил свою сигару, когда
кеб уже оставил позади фешенебельные кварталы и въехал в Сити.
ГЛАВА LII,
в которой лорд Стайн показывает себя с самой привлекательной стороны
Когда лорд Стайн бывал к кому-нибудь расположен, он ничего не делал
наполовину, и его любезность по отношению к семейству Кроули
свидетельствовала о величайшем такте в проявлении такой благосклонности.
Милорд распространил свое благоволение и на маленького Родона: он указал
родителям мальчика на необходимость помещения его в закрытую школу; Родон
уже достиг того возраста, когда соревнование, начатки латинского языка, бокс
и общество сверстников могут принести ему величайшую пользу. Отец возражал,
говоря, что не настолько богат, чтобы отдать ребенка в хорошую закрытую
школу; мать указывала, что Бригс - отличная наставница для мальчика и
достигла с ним замечательных успехов (так оно и было в действительности) в
английском языке, основах латинского и других предметах;. Но все эти
возражения не могли сломить великодушной настойчивости: маркиза Стайна. Его
милость был одним из попечителей знаменитого старого учебного заведения,
носившего наименование "Уайтфрайерс". В давние времена, когда на поле
Смитфилд еще устраивались турниры, рядом находился цистерцианский монастырь.
Сюда привозили закоренелых еретиков, которых удобно было сжигать по
соседству, все на том же Смитфилде, Генрих VIII, защитник веры, захватил
монастырь со всеми его угодьями и перевешал и замучил тех из монахов,
которые не могли приспособиться к темпу его реформ. В конце концов какой-то
крупный купец купил здание монастыря и прилегавшие к нему земли и при
содействии других богатых людей, пожертвовавших землю и деньги, основал там
знаменитый приют-богадельню для стариков и детей. При этом почти монашеском
учреждении выросло потом училище, существующее до сих пор и сохранившее свои
средневековые одеяния и обычаи. Все цистерцианцы молятся об его дальнейшем
процветании.
Попечителями этого знаменитого учреждения состоят некоторые из
знатнейших английских вельмож, прелатов и сановников; и так как мальчики
живут там с большими удобствами, хорошо питаются и обучаются и впоследствии
получают стипендии в университетах и церковные приходы, то многих маленьких
джентльменов посвящают духовной профессии с самого нежного возраста, и
добиться зачисления в эту школу не так-то легко. Первоначально она
предназначалась для сыновей бедных и заслуженных духовных особ или мирян, но
многие из знатных ее попечителей, благосклонность которых проявлялась в
более широких размерах или, пожалуй, носила более капризный характер,
выбирали и другого рода объекты для своей щедрости. Бесплатное образование и
гарантия обеспеченного существования и верной карьеры в будущем были так
заманчивы, что этим не гнушались и многие богатые люди. И не только
родственники великих людей, но и сами великие люди посылали своих детей в
эту школу. Прелаты посылали туда своих родственников или сыновей
подчиненного им духовенства, а, с другой стороны, некоторые
высокопоставленные особы не считали ниже своего достоинства оказывать
покровительство детям своих доверенных слуг; таким образом, мальчик,
поступавший в это заведение, оказывался членом очень разношерстного
общества.
Хотя сам Родон Кроули за всю жизнь не изучил ни одной книги, кроме
Календаря скачек, и хотя его воспоминания о школе связывались главным
образом с порками, которые он получал в Итоне в ранней юности, однако он,
подобно всем английским джентльменам, искренне уважал классическое
образование и радовался при мысли, что его сын будет обеспечен, а может
быть, даже станет ученым человеком. И хотя мальчик был его единственной
отрадой и верным товарищем, хотя их связывали тысячи невидимых уз, о которых
Родон предпочитал не разговаривать с женой, всегда выказывавшей полнейшее
равнодушие к сыну, все же Родон сразу согласился на разлуку и ради блага
мальчугана отказался от своего величайшего утешения. Он и сам не знал, как
дорог ему ребенок, пока не пришлось с ним расстаться. Когда мальчик уехал,
Родон тосковал больше, чем мог бы в этом признаться, - гораздо больше самого
мальчика, который даже радовался вступлению в новую жизнь и обществу
сверстников. Бекки разражалась громким смехом, когда полковник пытался, как
всегда неуклюже и бессвязно, выразить свою скорбь по поводу отъезда сына.
Бедняга чувствовал, что у него отняли самую его большую радость, самого
дорогого друга. Он печально поглядывал на пустую кроватку, стоявшую в его
туалетной, где обычно спал ребенок. Он больно чувствовал его отсутствие по
утрам и во время своих одиноких прогулок по Парку. Пока не уехал сынишка,
Родон не знал, как он одинок. Он полюбил тех, кто был расположен к мальчику,
и целыми часами просиживал у своей ласковой невестки, леди Джейн, беседуя с
нею о хорошем характере мальчика, о его красоте и прочих достоинствах.
Тетка юного Родона очень его любила, так же как и ее дочурка, которая
горько плакала, провожая кузена в школу. Старший Родон был благодарен матери
и дочери за их любовь. Самые лучшие и благородные чувства обнаруживались в
безыскусственных излияниях отцовской любви, к которым поощряло его
сочувствие леди Джейн и ее дочки. Он снискал не только симпатию леди Джейн,
но и ее искреннее уважение за проявленные им чувства, которым он не мог дать
волю перед собственной женой.
Две эти дамы встречались как можно реже. Бекки ядовито насмехалась над
чувствительностью и мягкосердечием Джейн, а та, при своей доброте и
кротости, не могла не возмущаться черствостью невестки.
Это отдаляло Родона от жены больше, чем он сам себе в том признавался.
Жену такое отчуждение ничуть не огорчало. Родон был ей глубоко безразличен.
Она смотрела на него как на своего посыльного или как на покорного раба.
Каким бы он ни был мрачным или печальным, Бекки не обращала на это внимания
или только насмехалась над ним. Она думала лишь о своем положении, о своих
удовольствиях и успехах в обществе. Поистине, она была достойна занять в нем
видное место!
Укладкой скромного багажа, который мальчику нужно было взять в училище,
занялась честная Бригс. Горничная Молли рыдала в коридоре, когда он уезжал,
- добрая, верная Молли, которой уже давно не платили жалованья. Миссис Бекки
не позволила мужу взять ее карету, чтобы отвезти мальчика в школу. Гонять
лошадей в Сити! Неслыханная вещь! Пусть наймут кеб. Бекки даже не поцеловала
сына на прощание; да и он не выразил желания обнять ее, но зато поцеловал
старую Бригс (перед которой обычно стеснялся выражать свои чувства) и утешил
ее, сказав, что будет приезжать домой по субботам и это даст ей возможность
видаться с ним. Когда кеб по катил по направлению к Сити, карета Бекки
помчалась в Парк. Бекки болтала и смеялась с толпой молодых денди на берегу
Серпентайна, когда отец с сыном въезжали в старые ворота училища, где Родон
оставил мальчика и откуда ушел с таким чувством, печальнее и чище которого
этот несчастный, никчемный человек не знавал, вероятно, с тех пор, как сам
вышел из детской.
Весь путь домой он проделал пешком, в очень грустном настроении, и
пообедал вдвоем с Бригс. Он был очень ласков с нею и благодарил ее за любовь
к мальчику и за боты о нем. Совесть мучила его за то, что он взял у Бригс
деньги взаймы и помог обмануть ее. Они беседовали о маленьком Родоне долго,
потому что Бекки вернулась домой только для того, чтобы переодеться и уехать
на званый обед. А затем, не находя себе места, он отправился к леди Джейн
пить чай и сообщить ей обо всем происшедшем: что маленький Родои расстался с
ним молодцом, что он будет теперь носить мантию и штанишки до колен и что
юный Блекбол, сын Джека Блекбола, прежнего товарища по полку, взял мальчика
под свою защиту и обещал но обижать его.
В первую же неделю юный Блекбол сделал маленького Родона своим фагом,
заставлял чистить ему сапоги, поджаривать гренки на завтрак, посвятил его в
таинства латинской грамматики и раза три-четыре вздул, но не очень жестоко.
Славная, добродушная мордочка мальчугана вызывала к нему невольные симпатии.
Били его не больше, чем то было для него полезно. Что же касается чистки
сапог, поджаривания гренков и вообще исполнения обязанностей фага, то разве
эти обязанности не считаются необходимой частью воспитания каждого
английского джентльмена?
В нашу задачу не входит писать о втором поколении и о школьной жизни
юного Родона, иначе мы бы никогда не закончили эту повесть. Полковник спустя
короткое время отправился проведать сына и нашел мальчугана достаточно
здоровым и счастливым, - одетый в форменную черную мантию и короткие брючки,
он весело смеялся и болтал.
Отец предусмотрительно задобрил Блекбола, вручив ему соверен, и
обеспечил доброе расположение этого юного джентльмена к своему фагу.
Вероятно, школьные власти также были склонны относиться к ребенку достаточно
внимательно, как к protege знатного лорда Стайна, племяннику члена
парламента и сыну полковника и кавалера ордена Бани, чье имя появлялось на
столбцах "Морнинг пост" в списках гостей, присутствующих на самых
фешенебельных собраниях. У мальчика было вдоволь карманных денег, которые он
тратил с королевской щедростью на угощение своих товарищей пирогами с
малиной. Его часто отпускали по субботам домой к отцу, и тот всегда
устраивал в этот день настоящий праздник. Если он бывал свободен, он водил
мальчика в театр, а не то посылал его туда с лакеем. По воскресеньям
маленький Родон ходил в церковь с Бригс, леди Джейн и ее детьми. Полковник с
увлечением слушал рассказы мальчика о школе, о драках и о заботах фага.
Очень скоро он не хуже сына знал фамилии всех учителей и наиболее
замечательных школьников. Он брал к себе из школы однокашника маленького
Родона и после театра закармливал обоих детей пирожными и устрицами с
портером. Он с видом знатока разглядывал латинскую грамматику, когда
маленький Родон показывал ему, "докуда" они прошли в школе по латинскому
языку.
- Старайся, милый мой, - говаривал он сыну с большой серьезностью. -
Нет ничего лучше классического образования... ничего!
Презрение Бекки к супругу росло с каждым днем.
- Делайте, что хотите: обедайте, где угодно, наслаждайтесь лимонадом и
опилками у Астли или пойте псалмы с леди Джейн, - только не ждите от меня,
чтобы я возилась с мальчишкой. Мне нужно заботиться о ваших делах, раз вы
сами не можете о них позаботиться. Интересно знать, где бы вы сейчас были и
в каком вращались бы обществе, если бы я за вами не смотрела?
Следует сказать, что никто не интересовался бедным старым Родоном на
тех званых вечерах, которые посещала Бекки. Ее теперь часто приглашали без
него. Ребекка говорила о великих людях так, словно Мэйфэр был ее вотчиной; а
когда при дворе объявляли траур, она всегда одевалась в черное.
Пристроив маленького Родона, лорд Стайн, проявлявший такой родственный
интерес к делам этого милого бедного семейства, решил, что Кроули могут
сильно сократить свои расходы, отказавшись от услуг мисс Бригс, и что Бекки
достаточно сметлива, чтобы самостоятельно вести свое домашнее хозяйство. В
одной из предыдущих глав было рассказано о том, как благосклонный вельможа
дал своей protegee денег для уплаты ее маленького долга мисс Бригс, которая,
однако, по-прежнему осталась жить у своих друзей. Из этого милорд вывел
прискорбное заключение, что миссис Кроули употребила доверенные ей деньги на
какую-то иную цель. Однако лорд Стайн не был так груб, чтобы поделиться
своими подозрениями на этот счет с самой миссис Бекки, чувства которой могли
быть больно задеты всякими разговорами о деньгах; у нее могло быть множество
прискорбных причин для того, чтобы иначе распорядиться щедрой ссудой
милорда. Но он решил выяснить истинное положение дел и предпринял
необходимое расследование в самой осторожной и деликатной форме.
Прежде всего он при первом же удобном случае расспросил мисс Бригс. Это
была нетрудная операция: самого ничтожного поощрения бывало достаточно,
чтобы заставить эту достойную женщину говорить без устали и выкладывать все,
что было у нее на душе. И вот однажды, когда миссис Родон уехала кататься
(как легко узнал доверенный слуга его милости мистер Фич на извозчичьем
дворе, где Кроули держали свои экипаж и лошадей, или, лучше сказать, где
содержатель двора держал экипаж и лошадей для мистера и миссис Кроули),
милорд заехал в дом на Керзон-стрит, попросил Бригс угостить его чашкой
кофе, сообщил, что имеет хорошие вести из школы о маленьком Родоне, и через
пять минут выведал у экономки, что миссис Родон ничего ей не дала, кроме
черного шелкового платья, за которое мисс Бригс бесконечно ей благодарна.
Лорд Стайн смеялся про себя, слушая этот бесхитростный рассказ. Дело в
том, что наш дорогой друг Ребекка преподнесла ему самый обстоятельный доклад
о том, как счастлива была Бригс, получив свои деньги - тысячу сто двадцать
пять фунтов, - и в какие процентные бумаги она их обратила. И как жалко было
самой Беккн выпустить из рук столько денег. "Как знать, - вероятно, думала
при этом милая женщина, - быть может, он мне еще что-нибудь прибавит?"
Однако милорд не сделал плутовке никакого такого предложения, по всей
вероятности, считая, что и так уже проявил достаточную щедрость.
Затем он полюбопытствовал, в каком состоянии находятся личные дела мисс
Бригс, и та чистосердечно рассказала его милости все: как мисс Кроули
оставила ей наследство; как Бригс отдала часть его своим родственникам; как
полковник Кроули забрал другую часть, поместив деньги под вернейшее
обеспечение и хорошие проценты, и как мистер и миссис Родон любезно взялись
договориться с сэром Питтом, который озаботится наиболее выгодным помещением
остальных ее денег, когда у него будет время. Милорд спросил, какую сумму
полковник уже поместил от ее имени, и мисс Бригс правдиво поведала ему, что
сумма эта составляет шестьсот с чем-то фунтов.
Но, рассказав все это, болтливая Бригс тотчас раскаялась в своей
откровенности и начала умолять милорда не сообщать мистеру Кроули о
сделанных ею признаниях. Полковник был так добр... Мистер Кроули может
обидеться и вернуть деньги, а тогда она уж нигде больше не получит за них
таких хороших процентов.
Лорд Стайн со смехом обещал сохранить их беседу в тайне, а когда они с
мисс Бригс расстались, он посмеялся еще веселее.
"Вот чертенок! - думал он. - Какая замечательная актриса и какой делец.
На днях она своими уловками едва не вытянула у меня еще такую же сумму. Она
оставляет за флагом всех женщин, каких я знавал за всю свою с толком
прожитую жизнь. Они просто дети по сравнению с нею! Я и сам перед нею
молокосос и дурак, старый дурак! Лжет она неподражаемо!" Преклонение его
милости перед Бекки неизмеримо возросло после такого доказательства ее
ловкости. Получить деньги нетрудно, но получить вдвое больше, чем ей было
нужно, и никому не заплатить - вот это мастерский ход! А Кроули, думал
милорд, Кроули уж вовсе не такой дурак, каким он вы глядит и прикидывается.
Он тоже ловко обделал это дельце! Никто бы не заподозрил по его лицу и
поведению, что ему хоть что-нибудь известно об этой афере, а ведь это он
научил жену и деньги, конечно, сам растратил. Мы знаем, что милорд ошибался,
придерживаясь такого мнения, но оно сильно повлияло на его отношение к
полковнику Кроули, с которым он начал обходиться даже без того подобия
уважения, какое выказывал ему раньше. Покровителю миссис Кроули и в голову
не приходило, что маленькая леди могла сама прикарманить денежки; и весьма
возможно, если уж говорить правду, что лорд Стайн судил о полковнике Кроули
по своему опыту с другими мужья ми, которых он знавал в течение своей долгой
и с толком прожитой жизни, познакомившей его со многими слабостями
человеческого рода. Милорд купил на своем веку стольких мужей, что, право,
его нельзя винить, если он предположил, будто узнал цену и этому.
Он пожурил Бекки, когда встретился с нею наедине, и добродушно
поздравил ее с блестящим умением получать больше денег, чем ей нужно. Бекки
смутилась только на мгновение. Кривить душой было не в обычае этого милого
создания, если ее не принуждала к тому крайняя необходимость, но в таких
чрезвычайных обстоятельствах она врала без зазрения совести. И вот в один
миг у нее была готова новая, вполне правдоподобная и обстоятельная история,
которую она и преподнесла своему покровителю. Да, все, что она ему
рассказывала раньше, - выдумка, злостная выдумка! Она в этом признается. Но
кто за ставил ее лгать?
- Ах, милорд, - говорила она, - вы не знаете, сколько мне приходится
молча сносить и терпеть. Вы видите меня веселой и счастливой, когда я с
вами... но какие муки я терплю, когда рядом со мной нет моего покровителя!
Муж угрозами и грубейшим обхождением наставил меня обратиться к вам с
просьбой о тех деньгах, относительно которых я вас обманула. Это он,
предвидя, что меня могут спросить о назначении этих денег, заставил меня
придумать объяснение, которое я вам дала. Он взял деньги. Он сказал мне, что
уплатил долг мисс Бригс. Я не считала возможным, я не смела не поверить ему!
Простите зло, которое должен был причинить вам человек, дошедший до
крайности, и пожалейте жалкую, жалкую женщину. - И она залилась слезами.
Никогда еще гонимая добродетель не являла такого обворожительного скорбного
вида!
Между ними произошел долгий разговор, пока они круг за кругом катались
по Риджент-парку в карете миссис Кроули, - разговор, подробности которого
нам незачем повторять. Но привел он к тому, что Бекки, вернувшись домой, с
сияющим лицом бросилась к своей милой, дорогой Бригс и объявила, что хочет
сообщить ей очень хорошие вести. Лорд Стайн поступил в высшей степени
благородно и великодушно. Он всегда только и думает о том, как бы сделать
кому-нибудь добро. Теперь, когда маленький Родон в школе, ей, Бекки, уже
больше не нужна ее дорогая помощница и подруга. Она горюет свыше всякой меры
при мысли о разлуке с Бригс, но их средства требуют строжайшей экономии, а
печаль миссис Кроули смягчается сознанием, что ее щедрый покровитель может
устроить дорогую Бригс гораздо лучше, чем она в своем скромном доме. Миссис
Пилкингтон, экономка в Гонтли-Холле, совсем одряхлела и страдает
ревматизмом, она уже не в состоянии справляться с работой по управлению
таким огромным домом, поэтому приходится подыскивать ей преемницу. Это
блестящее положение! Семейств
...Поділитися у соцмережах
