Жанр: Драма
Муки радости
... И отвечал Саул слугам своим: найдите мне человека, хорошо
играющего, и представьте его ко мне. Тогда один из слуг его сказал: вот я
усидел у Иессея, Вифлеемлянина, сына, умеющего" играть, человека храброго
и воинственного, и разумного в речах и видного собою, и Господь с ним".
Чуть дальше, в той главе, где Саул спрашивает, мудро ли поступил Давид,
выйдя на бой с Голиафом, Давид говорит:
"Раб твой пас овец у отца своего, и когда, бывало, приходил лев или
медведь, и уносил овцу из стада, то я гнался за ним, и нападал на него, и
отнимал из пасти его и если он бросался на меня, то я брал его за космы и
поражал его и умерщвлял его. И льва и медведя убивал раб твой".
Микеланджело сидел, глядя на строки: "Приходил лев или медведь... то я
брал его за космы и поражал его и умерщвлял его". Разве есть еще в Библии
подвиг силы и отваги величавее этого? Юноша, без оружия и брони,
преследует самых могучих зверей, хватает их и душит голыми руками.
А есть ли во Флоренции из всех изображений Давида, которые он видел,
хоть одно, где Давид казался бы способным на такую дерзкую мысль, не
говоря уже о ее осуществлении? Утром Микеланджело стоял перед картиной
Кастаньо, оглядывая юного Давида: тонкие бедра и голени, изящные,
маленькие руки и ступни ног, копна курчавых волос, венчающая нежно
выточенное милое лицо, - нечто среднее между мужчиной и женщиной.
Микеланджело пошел взглянуть и на более раннюю картину - на
"Давида-Победителя" Антонио Поллайоло у того Давид крепко упирался ногами
в землю, но его хрупкие, словно у дамы, пальчики были изогнуты так, будто
он собирался взять в руки чашечку сливок. У юноши был хорошо развитый торс
и чувствовалась некая решимость в позе, но отороченный кружевами кафтан с
кружевной же рубашкой флорентинского аристократа придавал ему вид, как
убеждался Микеланджело, самого изысканного, самого модного пастушка на
свете.
Скоро Микеланджело был во дворце Синьории и, поднявшись по лестнице,
направился в зал Лилий. Снаружи, возле дверей, стоял бронзовый "Давид"
Верроккио - задумчиво-нежный юноша. В самом зале находился первый "Давид"
Донателло, высеченный из мрамора. Микеланджело никогда не видел его раньше
и изумился тонкости отделки, чутью ваятеля в передаче телесной плоти. Руки
у Давида были сильные, та его нога, которую не скрывала длинная, роскошная
мантия, выглядела гораздо массивней и тяжелей, чем на картинах Кастаньо и
Поллайоло, шея толще. Но глаза были пустоватые, подбородок безвольный, рот
вялый, а лишенное экспрессии лицо украшал венок из листьев и ягод.
Микеланджело сошел по каменным ступеням во дворик и остановился перед
Донателловым "Давидом" из бронзы: эту статую когда-то он видел ежедневно в
течение двух лет, живя во дворце Медичи ныне, после того как дворец был
разграблен, городские власти перенесли ее сюда. Это изваяние он любил всей
душой: бедра, голени, ступни бронзового юноши были достаточно сильны,
чтобы нести тело, руки и шея крепкие и округлые. Однако теперь, когда он
смотрел на статую критически, он видел, что, как и у любой флорентийской
статуи Давида, у Донателлова изваяния слишком приятные, почти женские
черты лица, затененные богато декорированной шляпой, и чересчур длинные
кудри, рассыпавшиеся по плечам. Несмотря на мальчишеский детородный орган,
у него чувствовались слегка налившиеся груди юной девушки.
Микеланджело вернулся домой, в голове у него была полная сумятица. Все
эти Давиды, и в особенности два Давида любимого Донателло, - просто
хрупкие, слабые мальчики. Они не смогли бы задушить льва и медведя, а тем
более убить Голиафа, чья мертвая голова лежала у их ног. Почему же лучшие
художники Флоренции изображали Давида или нежным юношей, или выхоленным и
разнаряженным модником? Разве они знали лишь одно описание Давида: "Он был
белокур, с красивыми глазами и приятным лицом" - и не читали про него
ничего больше? Почему ни один художник не подумал как следует об этих
словах: "И если он бросался на меня, то я брал его за космы и поражал его
и умерщвлял его. И льва и медведя убивал раб твой".
Давид был мужчиной! Он совершал эти подвиги еще до того, как его избрал
господь. Все, чего он достиг, он достиг один, обязанный только своему
великому сердцу и могучим рукам. Такой человек мог без колебаний пойти на
Голиафа, будь Голиаф и великаном, носившим на себе чешуйчатую броню в пять
тысяч сиклей меди. Что этому юноше Голиаф, если он смотрел в глаза львам и
медведям и побеждал их в честном поединке?
Рано утром, прихватив с собой все, что нужно для замеров, Микеланджело
шел по мокрым после уборки улицам к мастерской при Соборе. Там он долго
прикидывал, как вписываются его рисунки в камень Дуччио, тщательно,
стараясь не ошибиться ни на волос, вычислял расстояние между самой
глубокой точкой впадины на глыбе и противоположной ее стороной, с тем
чтобы твердо убедиться, возможно ли высечь из этого блока Давида, самая
узкая часть фигуры которого - бедра - должна была войти в перешеек камня у
выемки.
- Толку не будет, - приговаривал Бэппе. - Вот уже пятьдесят лет я
гляжу, как скульпторы меряют этот камень то тут, то там. И всегда говорят
одно: "Плохо. Никакая фигура не получится".
- Все зависит от изобретательности, Бэппе. Гляди, я нарисую тебе
контуры этого камня и скажу, что выходит. Вот эта точка показывает крайнюю
глубину впадины и делит колонну по длине на две почти равные части. А
теперь давай предположим, что, уходя от впадины, мы сдвинем поясницу и
бедра в бок и для устойчивости позы высечем с противоположной стороны
резко выдвинувшееся запястье руки...
Бэппе задумчиво почесал себе зад.
- Эге, - воскликнул Микеланджело, - видно, ты понял, что толк будет. Я
ведь знаю, где ты чешешь свои телеса, когда бываешь чем-то доволен.
Шла неделя за неделей. Микеланджело стало известно, что Рустичи заявил,
будто работа над колонной Дуччио для него слишком сложна. Сансовино для
того, чтобы из камня получилось хоть что-то путное, потребовал
дополнительный блок мрамора. Многие скульпторы Флоренции, в том числе
Баччио, Бульони и Бенедетто да Роведзано, осматривали колонну и
разочарованно шли прочь, говоря, что поскольку поперек ее, почти на самой
середине, проходит глубокая выемка, то колонна в этом месте разломится
надвое.
Посыльный доставил пакет из Рима, в котором лежал договор с
Пикколомини.
"Преосвященный кардинал Сиены поручает Микеланджело, сыну Лодовико
Буонарроти Симони, скульптору из Флоренции, изготовить пятнадцать статуй
из каррарского мрамора, который должен быть новым, чистым, белым, без
пятен и прожилок, словом, таким совершенным, какой идет на первоклассные
по качеству статуи, каждая из которых должна быть в два локтя высоты и
которые должны быть все закончены в течение трех лет за сумму в пятьсот
больших золотых дукатов..."
Якопо Галли все же добивался аванса в сто дукатов, обязавшись
возвратить эти деньги кардиналу Пикколомини в том случае, если
Микеланджело умрет, не закончив трех последних статуй. Кардинал
Пикколомини уже одобрил первые Микеланджеловы наброски, но была в договоре
статья, прямо-таки взбесившая Микеланджело. "Поскольку Святого Франциска
уже ваял Пьетро Торриджани, но оставил незавершенными одеяние и голову,
Микеланджело должен из уважения и любезности закончить статую в Сиене, с
тем, чтобы эта статуя могла быть помещена среди других, изготовленных им,
и все, кто увидит ее, говорили бы, что это работа рук Микеланджело".
- Я и ведать не ведал, что Торриджани когда-то уже начинал эту работу,
- возмущался Микеланджело, разговаривая с Граначчи. - Какое бесчестье,
если я начну подчищать его пачкотню!
- Резко же ты выражаешься, - заметил Граначчи. - Лучше взглянуть на
дело по-иному: Торриджани не сумел изваять, как положено, даже одной
фигуры, и кардинал Пикколомини вынужден обратиться к тебе, чтобы работа
была выполнена достойно.
Галли торопил Микеланджело подписать договор и браться за дело
немедленно. "На будущую весну, когда братья Мускроны приедут из Брюгге, я
уговорю их заказать вам статую по вашему вкусу - "Богоматерь с Младенцем".
Таким образом, есть еще добрые надежды и на будущее".
Микеланджело собрал кипу новых рисунков к "Давиду" и снова отправился
уговаривать и убеждать Пьеро Содерини. Ведь заказ на статую попадет в его
руки только в том случае, если гонфалоньер будет решителен и заставит,
наконец, действовать цех шерстяников.
- Да, я могу его принудить к этому, - соглашался Содерини. - Но это
значит, что и цех шерстяников, и управа при Соборе пойдут против
собственной воли. И конечно, будут отвергать тебя. А нам требуется, чтоб
они, во-первых, заказали эту статую и, во-вторых, чтобы они сами избрали
тебя в качестве скульптора. Ты чувствуешь, что это разные вещи?
- Да, - с горечью ответил Микеланджело, - это, пожалуй, верно. Но ждать
я больше не могу.
Неподалеку от Виа дель Проконсоло, почти рядом о церковью Бадиа, под
одной из арок существовал проход - выглядел он так, словно вел во дворик
какого-то дворца. Микеланджело нырял под эту арку бесконечное число раз,
идя из дома в Сады Медичи, и знал, что за нею открывается площадь, где
жили мастеровые, - особый мир, наглухо отгороженный, окруженный задними
стенами дворцов, низкими башнями и приземистыми двухэтажными строениями.
Тут, на этой площади, ютилось десятка два разных мастерских - дубильных,
медных, столярных, красильных, канатных, изготовляющих ножи и ножницы.
Товар свой эти ремесленники сбывали на больших рынках и людных улицах
Корсо и Пелличчерии. Здесь Микеланджело снял пустовавшую мастерскую, в
которой когда-то работал сапожник, - мастерская выходила окнами на южную
сторону овальной по форма площади, и в ней почти весь день стояло солнце.
Оплатив помещение за три месяца вперед, Микеланджело послал письмо
Арджиенто в Феррару, зовя его на работу, и приобрел для него обычную у
подмастерьев низенькую кровать на колесиках, задвигавшуюся на день под
кровать хозяина.
В знойные дни июня мастеровые работали, расположившись на скамьях у
открытых дверей, - руки красильщиков отливали голубым, зеленым, красным,
металлисты трудились в кожаных фартуках, обнажив свои плотные тела до
пояса, столяры пилили и строгали дерево, отшвыривая в сторону пахнущие
свежестью стружки всякий инструмент производил особый, свойственный
только ему шум, сливающийся с шумом другого инструмента, и в тесном
пространстве площади они звучали согласно, как музыка, родная и близкая
слуху Микеланджело. Здесь, в мастерской, где буквально рядом жил простой
трудовой люд, у него было такое же чувство спокойного уединения, которое
он знал у своего рабочего стола в Риме, когда за окнами, подле гостиницы
"Медведь", сновала и суетилась пестрая людская толпа.
Арджиенто приехал покрытый пылью, в разбитых башмаках и, выскребая в
комнате последние следы пребывания сапожника, без умолку болтал все утро
он не мог сдержать своей радости по поводу того, что избавился от брата и
его хозяйства.
- Не понимаю тебя, Арджиенто. Когда мы жили в Риме, ты каждое
воскресенье спешил за город, чтобы посмотреть на лошадей.
Оторвавшись от ведра с мыльной пеной, Арджиенто поднял свое потное
лицо:
- Я люблю побывать в деревне, посмотреть, а работать там мне не
нравится.
Столяр, живший напротив, помог Микеланджело сколотить рисовальный стол,
и они поставили его у самых дверей. Арджиенто обегал всю Скобяную улицу,
разыскивая подержанный горн. Микеланджело купил железные бруски и корзину
каштановых углей - надо было изготовлять резцы. Он нашел во Флоренции два
блока мрамора величиной в аршин и двадцать дюймов, наказав доставить еще
три блока из Каррары. Затем, не прибегая ни к восковым, ни к глиняным
моделям и не заглядывая в рисунки, одобренные кардиналом Пикколомини, он
начал обрабатывать белоснежные блоки - теперь он чувствовал только одно:
жажду приложить свои руки к мрамору. Он изваял сначала Святого Павла, с
бородой, с красивыми чертами лица, - в этом первом проповеднике
христианства был и римский колорит, и налет греческой культуры тело его,
несмотря на обширную мантию, Микеланджело сделал мускулистым и
напряженным. Не дав себе передышки, он тотчас приступил к статуе Святого
Петра - ближайшего из учеников Христа, свидетеля его воскресения, того
Петра-камня, на котором была воздвигнута новая церковь. Эта статуя была
гораздо сдержанней, спокойней, в ней ощущалась одухотворенная
задумчивость продольные складки мантии святого выразительно оттенял
тяжелый шарф, наброшенный поперек груди и плеч.
Трудовой люд на площади принял Микеланджело как еще одного искусного
мастерового, который в рабочей одежде приходит в свою каморку чуть не на
заре, сразу после того, как подмастерья вымоют мостовую, и кончает работу
затемно - его волосы, щеки, нос, рубашка, голые до колен ноги бывают к
тому времени усыпаны белой мраморной пылью, в точности так, как они могли
быть усыпаны стружкой, обрезками кожи или хлопьями пакли. Порой
какой-нибудь столяр или красильщик, напрягая голос, чтобы перекрыть визг
пилы, стук молотков, острые скрипы ножей и песню резцов Микеланджело,
взрезающих белый мрамор подобно тому, как взрезает весеннюю почву лемех
плуга, кричал:
- Это прямо-таки чудо! Вся Флоренция задыхается от зноя, а на нашей
площади белая метель.
Он держал местонахождение своей мастерской в тайне ото всех, за
исключением Граначчи тот, идя домой обедать, заглядывал сюда по пути и
приносил свежие городские новости.
- Я не верю своим глазам! Девятнадцатого июня ты подписал договор,
сейчас только середина июля, а у тебя уже готовы две статуи. И они вполне
хороши, хотя ты и плачешься, что не можешь больше изваять ничего
достойного. Если дело так пойдет и дальше, ты закончишь пятнадцать статуй
в семь месяцев.
- Эти две первые статуи неплохие, в них вложена моя жажда работы. Но
когда их втиснут в узенькие ниши, они тут же умрут, исчезнут. Следующие
две фигуры у меня - папа Пий Второй и Григорий Великий, в тиарах, как
полагается, и в длинных жестких мантиях...
- Но почему ты не поедешь в Сиену и не разделаешься с Торриджани? -
прервал его Граначчи. - Поверь, тебе сразу станет легче.
В тот же день Микеланджело уехал в Сиену.
4
Тоскана - благословенный край. Земля ее вылеплена так любовно, что взор
обнимает горы и долины, не спотыкаясь ни об один камень. Скаты и верхи
мягко расступающихся холмов, отвесные линии кипарисов, террасы, высеченные
многими поколениями людей, вложивших в эти утесы и скалы всю свою нежность
и мастерство, геометрически расчерченные поля, по которым словно бы
прошлась, в двойной заботе о красоте и урожае, рука художника зубчатые
стены замков по гребням холмов и высокие башни, отливающие среди лесной
зелени серо-голубым и золотистым, воздух такой чистоты, что каждая пядь
земли во всех мелочах виднеется с ослепительной ясностью. Под ногами
Микеланджело расстилались нивы, где под июльским солнцем уже вызрели
ячмень и овес, бобы и свекла по обеим сторонам дороги тянулись шпалеры
виноградника, вплетенного в горизонтальные ветви серебристо-зеленых олив,
- этот сквозной, будто перепончатый сад навевал мысли о вине, об оливковом
масле, о прелести кружевной листвы.
Поднимаясь по отлогому кряжу все выше и выше, к чистейшему итальянскому
небу, вдыхая этот дивный воздух, Микеланджело испытывал восторг: все его
существо теперь словно бы облагородилось, суета и убожество обыденщины
спадали с плеч - такое наслаждение он чувствовал лишь в те минуты, когда
резал и рубил белый мрамор. Тоскана как бы размыкала все узлы человеческих
страстей и печалей, выметая зло из земного мира. Бог и человек соединили
свои силы, чтобы создать это величайшее творение искусства. По
живописности и красоте, думал Микеланджело, здесь мог бы быть Эдем,
райский сад. Адам и Ева покинули его, но для глаз скульптора, озирающего
волнистые отроги гор, распахнутых в огромном пространстве, нежную нить
зеленой реки, вьющейся внизу, среди долины, пятна каменных домиков с
солнечно-яркими черепичными кровлями и далекие лиловые стога, - для его
глаз Тоскана была раем. И он припомнил вдруг строки, которые напевал в
детстве:
Италия - это сад Европы,
Тоскана - это сад Италии,
Флоренция - цветок Тосканы.
Еще до заката солнца он достиг высоты, господствующей над Поджибонси:
Апеннины здесь были уже покрыты девственным лесом, реки и озера под косыми
вечерними лучами сверкали, словно расплавленное серебро. Обширным скатом
холма он спустился к Поджибонси, городку виноделов, кинул свою кладь в
чистенькой, с выскобленным полом гостинице и поднялся на окрестные горы.
Ему хотелось оглядеть творение Джулиано да Сангалло - Поджо Империале.
Этот дворец-крепость был возведен по приказу Лоренцо, чтобы препятствовать
вражеским армиям проникать отсюда в долину, ведущую прямо к Флоренции, но
когда Лоренцо умер, Имперский Холм был оставлен без присмотра.
Он с трудом сошел в город по скалистой тропе. Во дворе гостиницы ему
подали ужин, он хорошенько выспался, встал с петухами и затем пустился во
вторую половину пути.
Сиена оказалась городом красно-коричневого цвета - кирпич здесь делался
из местной красноватой земли, точно так, как кирпич в Болонье - из
жжено-оранжевой болонской земли. Микеланджело миновал городские ворота и
въехал на площадь дель Кампо, напоминающую по очертаниям огромную
раковину, - тут по холму, огибающему площадь, сплошной стеной тянулись
частные особняки, а на противоположной стороне высился дворец Общины, над
ним пронзала небо прекрасная и дерзкая в своем полете башня Манджиа: от
совершенства ее скульптурной пластики захватывало дух.
Спешившись, он прошел на середину площади - здесь каждое лето сиенцы
устраивали бешеные конные скачки. Обозрев чудесный фонтан работы делла
Кверча, Микеланджело поднялся по пологому маршу каменной лестницы к
баптистерию: в нем была купель, созданная делла Кверча, Донателло и
Гиберти.
Обойдя вокруг купели и полюбовавшись работой лучших скульпторов Италии,
он вышел из баптистерия и стал взбираться на крутой, как гора, холм, к
кафедральному собору. С чувством благоговения смотрел он на черно-белый
мраморный фасад собора с его великолепно изваянными фигурами работы
Джованни Пизано, на круглые ажурные окна, на черно-белую мраморную
кампанилу. Войдя внутрь, он ступил на мощные мраморные плиты с черно-белой
мозаикой, изображающей сцены из Ветхого и Нового завета.
И тут его сердце словно оборвалось и упало. Перед ним был алтарь
Бреньо, - ниши алтаря оказались гораздо мельче, чем он воображал, и над
каждой из них надстроен похожий на раковину купол с густой насечкой: под
такою кровлей лица предполагаемых фигур должны были утратить всякое
выражение. Некоторые ниши помещались столь высоко, что о том, какие в них
стоят изваяния, зритель не мог и догадаться.
Микеланджело принялся было измерять эти ниши, прикидывая в уме, на
какой высоте следует поставить фигуры святых, и вдруг заметил, что к нему
приближается смотритель - довольно приятный на вид румяный мужчина средних
лет.
- Ах, это вы тот самый Микеланджело Буонарроти, которого мы ожидали, -
сыпал словами смотритель, едва успев поздороваться. - Святого Франциска
привезли из Рима уже несколько недель назад. Я поставил его в прохладном
помещении неподалеку от баптистерия. Кардинал Пикколомини велел мне
хорошенько позаботиться о вас. Вам приготовлена комната в нашем доме, как
раз напротив площади. Моя жена отлично готовит, у нас бывает прекрасная
сиенская лапша с заячьим соусом.
Микеланджело решился прервать этот поток слов.
- Вы не проведете меня к Святому Франциску? Мне надо поглядеть, сколько
там осталось работы.
- Ну разумеется! И, сделайте милость, не забывайте, что вы здесь гость
кардинала Пикколомини, а кардинал у нас - великий человек...
При виде скульптуры Торриджани у Микеланджело перехватило дыхание. Это
был топорный, безжизненный болван, наглухо закутанный в ниспадающие
одежды, под которыми нельзя было почувствовать ничего человеческого руки
без признаков вен, кожи или костей жесткое, стилизованное, тупое лицо...
все это мгновенно отметил про себя Микеланджело, пока его глаза
безжалостно обшаривали незавершенный мрамор.
Он поклялся отдать бедному изувеченному Франциску, которого сейчас не
узнали бы и птицы, всю свою любовь и все свое мастерство. Надо будет
заново вторгнуться в толщу блока, содрать пошлые украшения, обрубив, где
следует, опозоренный камень, переосмыслить всю фигуру, весь облик
Франциска, с тем чтобы он явился таким, каким его видел Микеланджело, -
нежнейшим из всех святых. Потом, хорошенько выспавшись, Микеланджело
принесет сюда принадлежности для рисования и засядет в этой прохладной,
высеченной в громаде собора, комнате, с рассеянным светом верхнего окна,
чтобы думать и искать, искать до тех пор, пока Святой Франциск не
предстанет взору во всей своей любви к сирым, бедным и покинутым.
На следующий день он уже сделал рисунки. А вечером оттачивал чьи-то
старые резцы, для уверенности приучал к ним свои руки, применялся к весу
молотка. С рассветом он начал рубить камень, и работа закипела, теперь из
уже сильно стесанного блока возникло изможденное от странствий тело,
худые, костлявые, прикрытые ветхой мантией плечи, трогательно
выразительные руки, тонкие, с узловатыми коленями, усталые ноги, некогда
долго шагавшие по дорогам, - всем встречным святой оказывал помощь и,
боготворя все сущее в природе, принимал его как благо.
Он чувствовал сейчас полное свое слияние со Святым Франциском и с этим
изувеченным камнем, из которого вырастал святой. Перейдя к голове
Франциска, он изваял у него свои собственные волосы, начесанные на лоб и
ровно подстриженные над бровями, свое собственное вогнутое лицо, каким он
видел его в зеркале во дворце Медичи наутро после удара Торриджани:
расплющенный в переносице нос, в профиль напоминающий букву S, шишка над
глазом, распухшая скула Святой Франциск с печалью глядел на то, что
открывалось ему в божьем мире, но в грустно-болезненных чертах его лица,
ясно читалось всепрощение, светлая ласка и покорность.
Печаль не оставляла Микеланджело и в тот час, когда он уже подъезжал к
Флоренции, пробираясь меж холмов Кьанти. Устало слез он с лошади и, с
седельной сумой на плече, зашагал к своей мастерской. Арджиенто
нетерпеливо переминался с ноги на ногу, выжидая, когда Микеланджело
обратит на него внимание.
- Ну, Арджиенто, что тебя так мучит?
- Гонфалоньер Содерини. Он хочет видеть вас. То и дело присылал к нам
пажа!
Вся площадь Синьории пылала в оранжевом свете - горящие плошки с маслом
были подвешены у каждого окна и гирляндами обрамляли верх зубчатой башни.
Содерини оставил своих коллег по Совету, сидящих в верхней лоджии, и
встретил Микеланджело у постамента Донателловой "Юдифи". Он был в простой
шелковой рубашке - вечер томил душным жаром, - но лицо гонфалоньера
выражало сдержанную гордость и удовлетворение.
- Зачем эти огненные плошки? В честь чего такое празднество?
- В честь тебя.
- Меня?
- Да, отчасти. - Глаза Содерини, в бликах оранжевого света, загадочно
щурились. - Сегодня в полдень Совет принял новую конституцию. Это
официальное объяснение торжеств. А неофициальное объяснение заключается в
том, что старшины цеха шерстяников и Собор передали тебе "Гиганта"...
Микеланджело замер. Это было невероятно. Колонна Дуччио стала его!
- Когда мы увидели, что наш лучший ваятель попал в сети к сиенскому
кардиналу, мы задали себе вопрос: "Неужто Сиена считает, что Флоренция не
ценит своих художников? Или думает, что у нас нет возможности дать им
работу?" Ведь что ни говори, а мы целые годы воевали с сиенцами...
- По у меня договор с Пикколомини...
- В силу патриотического долга ты обязан отложить договор с Пикколомини
и уже в сентябре заняться блоком Дуччио.
Микеланджело почувствовал, что у него жжет под веками и вот-вот
навернутся слезы.
- Как мне благодарить вас?
Содерини медленно покачал своей узкой головой с желтовато-седыми
жидкими волосами и негромко сказал:
- Мы оба - дети Великолепного мы должны уважать эти узы.
Ноги сами несли его через Борго Пинти на Виа дельи Артисти, затем к
городским воротам и, вдоль реки Аффрико, к холмам Сеттиньяно.
- Эй, у меня новость! - вскричал Микеланджело. - Самая свежая, с пылу,
с жару. Колонна Дуччио теперь моя!
- Значит, мы можем уже доверить тебе отделывать оконные наличники, - не
без иронии отозвался отец семейства.
Микеланджело раскинул перед ним ладони:
- Спасибо за честь, adre mio, но настоящий скальпеллино любит рубить
камень - и тут хоть лопни!
Он остался у Тополино ночевать, спал на старом соломенном тюфяке, под
аркой, между дедом и самым младшим из внуков. Встал на рассвете и пошел
вместе с мужчинами тесать светлый камень. Проработал он недолго, пока над
долиной не поднялось солнце, потом вернулся в дом. Мать семейства подала
ему кувшин холодной воды.
- Madre mia, что с Контессиной?
- Она очень слаба... Но это не сам
...Поділитися у соцмережах
