Жанр: Драма
Муки радости
...без фонаря на любом
рынке? А предположим, вы проиграете? Такой провал пагубно отразится на
вашем престиже.
- Я не проиграю, Томмазо.
Карниз, задуманный им, сильно выступал над стеною, - он был резной,
богато декорированный. Сандрики и изящные колонны у окон придавали дворцу
элегантность, которой так недоставало мрачному творению Сангалло.
Разложив все поданные проекты на столе, служившем для завтрака, папа
Павел внимательно разглядывал их. Сангалло, Вазари, Себастьяне, Пьерино
дель Вага ждали, что он скажет.
- Мне хочется похвалить все эти чертежи, в них уйма изобретательности и
красоты, - заговорил Павел, посмотрев на художников. - Но, конечно, вы не
будете спорить, что в проекте Микеланджело есть что-то божественное.
Микеланджело, по существу, спас дворец Фарнезе, он не дал ему выйти
тусклым, посредственным и скучным. Однако по Риму был пущен слух, что
Микеланджело вмешался в строительство дворца лишь для того, чтобы
опорочить Сангалло в глазах папы и отнять у него пост архитектора собора
Святого Петра, и что, если он попросит Павла об этом, папа охотно пойдет
ему навстречу.
- А я и не собираюсь просить папу, - уверял Микеланджело кардинала
Никколо однажды воскресным вечером, приехав к нему во дворец на своем
белоснежном арабском жеребце.
Инквизиционный трибунал кардинала Караффа теперь пересматривал
сочинения классиков и всячески препятствовал печатанию новых книг. С
изумлением Микеланджело узнал, что люди воспринимают его стихи как
серьезную литературу: сонеты о Данте, о Красоте, о Любви, о Скульптуре, об
Искусстве и Художнике читали переписывали и передавали из рук в руки.
Некоторые его мадригалы были положены на музыку. Ему стало известно, что в
Платоновской академии во Флоренции о его поэзии читаются лекции, что о
стихах его говорят в университетах Болоньи, Пизы и Падуи.
Урбино поставил надгробие папы Юлия в церкви Сен Пьетро ин Винколи.
Изваяния "Лии" и "Рахили" были размещены в нишах нижнего яруса стены,
статуи "Богоматери", "Пророка" и "Сивиллы", высеченные Раффаэло да
Монтелупо, - вверху. Микеланджело считал, что гробница не удалась, но
"Моисей", занявший центральный выступ мраморной стены надгробия,
господствовал в церкви с тою же непререкаемой силой, какая была лишь у
господа бога в Книге Бытия и у Христа в "Страшном Суде".
В доме Микеланджело образовалась настоящая архитектурная мастерская
надзор за работой над чертежами для дворца Фарнезе Микеланджело поручил
Томмазо де Кавальери.
Фреска "Обращение апостола Павла" была завершена. Склонившийся сверху
Христос как бы разрезал небесную твердь, по обе его стороны теснились
множество бескрылых ангелов. Павел, упавший с лошади, обмер от ужаса,
пораженный знамением, одни из сопровождавших его людей старались его
поднять, другие убегали в панике. Могучая фигура лошади разделяла толпу
путников и солдат надвое, как Христос разделял собою ангелов в небесах.
Через несколько дней Микеланджело приказал Урбино наложить свежий слой
штукатурки для "Распятия апостола Петра". Пока штукатурка просыхала,
Микеланджело укрылся от всего мира и стал работать над мрамором "Снятие со
Креста": Спасителя поддерживала с одной стороны Богоматерь, с другой -
Мария Магдалина, им помогал, стоя позади, Никодим - он был разительно
похож на самого Микеланджело.
Предугадать, кого и когда в Риме ославят, а кого превознесут, было
почти невозможно. Видя, что Микеланджело не воспользовался своей победой
над Сангалло и не захватил его должности при соборе Святого Петра, римляне
не корили его за нападки на архитектуру дворца Фарнезе и уже считали как
бы прощенным.
Но скоро Микеланджело получил письмо от Аретино, из Венеции. Хотя он ни
разу не встречался с этим человеком, тот прислал ему за последние годы не
меньше десятка писем: перемешивая раболепную лесть с угрозами, Аретино
твердил, что если Микеланджело по-прежнему будет отказывать ему в своих
рисунках, то он не остановится ни перед чем, даже перед убийством. Сейчас
Микеланджело собирался кинуть письмо в огонь, не вскрывая, но размашистая,
с брызгами чернил, подпись Аретино, которую тот начертал поперек послания,
чем-то задела его любопытство. Он сломал печать.
Письмо начиналось с того, что Аретино разнес на все корки "Страшный
Суд". Какое несчастье, что Микеланджело пренебрег советами Аретино и не
представил и земную жизнь, и рай, и ад во всем их блеске и ужасе, как то
описывал он, Аретино, в своих прежних посланиях. Вместо этого "вы,
христианин, поступились верой ради искусства и позволили себе лишить
всякой скромности и мучеников, и святых дев, вы изобразили их так, что
перед подобным зрелищем даже в публичном доме пришлось бы закрыть от стыда
глаза".
Затем Аретино обвинил Микеланджело в "жадности": разве он не согласился
ваять гробницу недостойному папе? И разве он, Микеланджело, не мошенник и
не вор, если, получив "горы золота, которые папа Юлий ему завещал", он
ничем не расплатился за это с семейством Ровере? "Ведь это же чистейший
грабеж!"
Испытывая отвращение и в то же время забавляясь напыщенным тоном
Аретино, неистовыми его попреками, рядом с которыми шли униженные просьбы,
Микеланджело читал это длинное послание дальше, пока не наткнулся на такие
строки: "С вашей стороны было бы очень благоразумно исполнить свое
обещание с должной заботой и аккуратностью, - тогда, быть может, смолкли
бы те злые языки, которые утверждают, что только некий Герардо и некий
Томмазо знают, чем вас завлечь и выманить у вас хоть какую-то подачку".
Микеланджело била холодная дрожь. О каких злых языках идет речь? О
каких подачках? Свои рисунки он дарит тем, кто ему нравится. Их никто у
него не выманивает.
Он швырнул на пол исписанные рукой Аретино листки и вдруг почувствовал,
что он болен. Ему уже семьдесят лет, и в чем только за эти долгие годы его
не обвиняли - в том, что он сварлив, высокомерен, замкнут, но желает
сотрудничать ни с кем из коллег, кроме тех, у кого есть величайший талант,
разум и обаяние. Все это Микеланджело слышал прежде, но такого навета,
какой был в письме Аретино, на него еще никто не возводил. Герардо был его
старый приятель, более двадцати лет назад, во Флоренции, он подарил ему
несколько своих рисунков. А Томмазо де Кавальери - благороднейшая душа,
человек такого ума и воспитания, каких не найти во всей Италии. Как это
все невероятно, немыслимо! Вот уже полсотни с лишним лет, с тех пор как к
нему пришел Арджиенто, в его доме жили ученики, помощники, слуги - всего
их перебывало при нем человек тридцать. Они трудились и росли у него на
глазах, его дружба с ними неизменно крепла. Никто не истолковывал его
отношений с учениками превратно. Никогда, с первых своих дней в боттеге
Гирландайо, не слышал он и слова, бросавшего тень на его поведение. Какую
из него сделали бы мишень для шантажа, попади он только в зависимость от
чьего-то милосердия!
Обвинение в непристойности его "Страшного Суда" или в обмане семейства
Ровере можно было легко опровергнуть. Но быть запятнанным клеветой в таком
возрасте, быть обвиненным почти в том же, за что когда-то открыто
преследовали во Флоренции Леонардо да Винчи, - более тяжкого удара
Микеланджело не помнил за всю свою долгую, беспокойную жизнь.
Прошло совсем немного времени, и яд Аретино просочился в дома римлян.
Однажды Томмазо пришел к Микеланджело бледный, со стиснутыми губами. Когда
Микеланджело стал настойчиво спрашивать, что случилось, Томмазо потер
ладонь об ладонь, будто счищая с них какую-то грязь. Потом он произнес
скорей печально, чем гневно:
- Вчера вечером один епископ при дворе рассказал мне о письме Аретино.
Сокрушенный Микеланджело опустился в кресло.
- И как только люди идут на сделки с этой скотиной? - тихо сказал он.
- А никто и не идет. Просто поддаются, уступают его наглости. Благодаря
этому он и процветает.
- Мне очень жаль, Томмазо. Никогда не хотел быть причиной твоих
огорчений.
- Я обеспокоен, Микеланджело, за вас, а не за себя. Моя семья, мои
близкие меня знают - на эту клевету они лишь с презрением плюнут... Но,
дорогой мой друг, вас чтит вся Европа. И Аретино нападает именно на вас,
на ваши труды, на ваш авторитет... Я готов принести любые жертвы, чтобы
только не повредить вам.
- Ты не можешь повредить мне, Томмазо. Твоя любовь и привязанность были
мне хлебом и воздухом. А теперь, когда маркиза Виттория больна, наша
любовь - это единственное, на что я могу рассчитывать. Другой поддержки у
меня нет. Я тоже буду плевать на Аретино, как надо плевать на всех
шантажистов. Если он разрушит нашу дружбу, он действительно добьется своей
цели, хотя бы частично, - он нанесет мне вред.
- Но все римские сплетники постараются раздуть этот скандал. Это им
выгоднее, чем какая-то ваша скульптура, - предостерегающе сказал Томмазо.
- Будем жить и работать так, как жили и работали раньше. Это наилучший
ответ всем любителям скандалов.
3
Готовя рисунки к "Распятию апостола Петра", Микеланджело пошел на
смелую попытку придать особую выразительность фреске. В центре композиции
он поместил яму, в которой покоилось основание тяжелого креста. Петр был
распят на кресте, вниз головою, а сам крест лежал в наклонном положении,
будучи прислонен к огромному камню. Напрягая силы, Петр зорко смотрел с
креста его немолодое бородатое лицо с яростным осуждением было обращено
не только к воинам, руководившим казнью, или к землекопам, старавшимся
поднять и поставить крест прямо, но и ко всему миру, который простирался
позади этих людей, - это был приговор тирании и жестокости, столь же
гневный и разящий, какой звучал и в "Страшном Суде".
Микеланджело тихо сидел, нанося последние штрихи у фигур двух римских
центурионов и досадуя на то, что ему не удается изобразить коней так
гениально, как изображал их Леонардо да Винчи. И вдруг он услышал
колокольный звон: колокола звучали над городом печально, явно оплакивая
кого-то. В мастерскую с криком вбежала служанка.
- Мессер, умер Сангалло!
- ...умер? Он же работал в Терни...
- Заболел лихорадкой. Только что привезли его мертвого.
Папа Павел устроил Антонио да Сангалло пышные похороны. Гроб
архитектора торжественно несли по улицам, за гробом шли художники и
мастера, работавшие с покойным в течение долгих лет. Стоя в церкви рядом с
Томмазо и Урбино, Микеланджело слушал, как превозносили Сангалло, называя
его одним из величайших строителей со времен древних зодчих, возводивших
Рим. Идя домой, Микеланджело рассуждал:
- Все эти восхваления слово в слово совпадают с теми речами, которые я
уже слышал на похоронах Браманте. И все же папа Лев приостановил все
работы, начатые Браманте, как папа Павел приостанавливал работу Сангалло
над дворцом Фарнезе, над оборонительными укреплениями... и над собором
Святого Петра...
Томмазо задержал шаг, повернулся к Микеланджело и испытывающе посмотрел
на него.
- Вы полагаете...
- О нет, Томмазо.
Главный смотритель на строительстве собора настаивал на том, чтобы из
Мантуи вызвали Джулио Романо, ученика Рафаэля, и назначили его
архитектором собора Святого Петра. Но папа Павел не хотел об этом и
слышать.
- Архитектором будет Микеланджело Буонарроти. И никто другой! - кричал
он.
Специально присланный грум позвал Микеланджело в Ватикан. Микеланджело
сел на своего жеребца и поехал. Папа ждал его в окружении полного состава
кардиналов и придворных чинов.
- Сын мой, сегодня я назначаю тебя архитектором собора Святого Петра.
- Ваше святейшество, я не могу принять этого назначения.
В поблекших, но все еще проницательных и лукавых глазах Павла
загорелись огоньки.
- Не хочешь ли ты сказать мне, что архитектура - это не твое ремесло?
Щеки Микеланджело залила краска. Он только сейчас вспомнил, что папа
Павел, в ту пору кардинал Фарнезе, был в этом тронном зале, когда Юлий
поручал ему, Микеланджело, расписывать плафон Систины и он кричал в
отчаянии: "Это не мое ремесло!"
- Святой отец, ведь может случиться, что я снесу до последнего камня
все, что построил Сангалло, отменю все договоры, которые он заключил. Рим
единодушно восстанет против меня. А я должен еще дописать "Распятие
апостола Петра". Мне уже за семьдесят. Где мне найти силы, чтобы возвести,
начав с самого основания, величайший храм во всем христианском мире?..
Святой отец, я не Авраам, который жил сто семьдесят пять лет.
Горестная речь Микеланджело ничуть не тронула папу Павла. Глаза его
горели по-прежнему.
- Сын мой, ты совсем еще юноша. Тебе можно будет говорить о старости,
когда ты доживешь до моих почтенных лет: а мне семьдесят восемь. Но раньше
и не помышляй об этом. К тому времени строительство у тебя пойдет полным
ходом.
Микеланджело оставалось только печально улыбнуться.
Он выехал из Ватикана через Бельведерские ворота, потом долго взбирался
на вершину Монте Марио отдохнув здесь и полюбовавшись закатом, он поехал
вниз, к тыльной стороне собора Святого Петра. Рабочие уже разошлись по
домам. Он осмотрел заложенные Сангалло фундаменты, низкие стены часовен,
кольцом облегающих собор с юга. Тяжелые пилоны, на которых Сангалло
рассчитывал возводить главный неф и два боковых корабля собора, надо будет
снести начисто. Огромная бетонная опора для двух башен или колоколен
останется. Хорошо будут служить и контрфорсы, построенные для громадного
купола.
Было уже темно, когда Микеланджело закончил осмотр собора. Оказавшись у
входа в часовню Марии Целительницы Лихорадки, он вошел внутрь и
остановился перед своим "Оплакиванием". Сердце его раздирали сомнения.
Ведь после того, как он, Микеланджело, открыл глаза папе Юлию на махинации
Браманте с цементом, каждый его шаг неизбежно вел к тому чтобы взять
строительство собора в свои руки. В душе он давно хотел вывести
строительство на верный путь, спасти собор, сделать его действительно
величественным памятником христианства. Микеланджело никогда не покидало
чувство, что это его собор, что, не будь его, Микеланджело, собор,
возможно, не строился бы вообще. Так неужели он не отвечает за него?
Он знал всю тяжесть задачи, знал, с каким сильным сопротивлением он
столкнется, какие изнурительные годы работы ему предстоят. Закат его жизни
окажется много труднее, чем любой отрезок пути, оставшегося позади.
Старая женщина вошла в часовню, поставила перед Богородицей зажженную
тонкую свечу. Микеланджело шагнул к овальной корзинке, где лежали свечи,
взял одну, зажег, укрепил ее рядом со свечой старухи.
Конечно же, он должен строить собор Святого Петра! Разве не для того и
дана жизнь, чтобы работать и страдать, вплоть до самого конца, до
последнего вздоха?
Принять какую-либо плату за свою службу на посту архитектора он
отказался не взял денег и у папского хранителя гардероба, когда тот по
приказу Павла явился на Мачелло деи Корви с кошельком, в котором лежала
сотня дукатов. С рассвета до обеденного времени Микеланджело расписывал
часовню Паулину, затем он шел - а это было совсем рядом - к собору и
смотрел, как там уничтожают построенное. Рабочие были угрюмы и поглядывали
на него враждебно... и все же послушно исполняли его распоряжения. К
своему ужасу, он обнаружил, что четыре главных пилона собора, построенные
Браманте, а потом не раз перестраивавшиеся при Рафаэле, Перуцци и
Сангалло, были непригодны: они могли бы выдержать тяжесть барабана и
купола лишь в том случае, если бы их возвести заново, потратив сотни пудов
цемента. Эти прямые улики мошенничества еще более восстановили против
Микеланджело главного смотрителя и тех подрядчиков, которые работали при
Сангалло. Они стали чинить ему столько препятствий, что папе Павлу
пришлось выпустить декрет, объявляющий Микеланджело как главным
смотрителем, так и архитектором папа повелел всем, работающим на
строительстве собора, подчиняться приказам Микеланджело безоговорочно.
Подрядчиков и мастеров, которые продолжали ему перечить, Микеланджело
скоро уволил.
Теперь строительство пошло гораздо быстрее римляне поражались, глядя,
как растет собор, и ходили подивиться на два спиральных пандуса, которые
Микеланджело построил по обе стороны здания: сейчас, подавая строительные
материалы кверху, рабочие уже не таскали их на спине, а возили по
пандусам, сидя верхом на лошади, что ускоряло подачу буквально в пятьдесят
раз.
Комитет по охране римских древностей, воодушевленный успехами
Микеланджело, обратился к нему с просьбой привести в порядок Капитолийский
холм, или, как его ныне называли - Кампидольо, этот священный очаг римской
религии и государственности, где когда-то возвышались храмы Юпитера и
Юноны Монеты. От дома Микеланджело до Кампидольо было рукой подать там он
сидел с Контессиной в тот давний день, когда-вала Лев объявил Джулиано де
Медичи капитаном папских войск. Древние храмы, слава этих мест, уже давно
превратилась в груды камня, дворец сенаторов напоминал теперь старомодную
крепость тут же рядом паслись козы и коровы зимою на скатах холма была
грязь по колено, летом толстым слоем лежала пыль. Не желает ли
Микеланджело, приступали члены комиссии, возродить Кампидольо, вернуть ему
былое величие?
- Странное дело - они еще спрашивают! - изумлялся Микеланджело, беседуя
с Томмазо после того, как члены комиссии ушли, прося подумать об их
предложении. - Если бы только Джулиано да Сангалло услышал о таком
проекте! Ведь это было его мечтой. Ты должен помочь мне, Томао. Мы
попробуем осуществить твои мысли о перестройке Рима.
Томмазо покраснел глаза его вспыхивали и меркли, словно звезды в
ветреную ночь.
- Я могу взяться за это лишь благодаря учению у вас. Вы увидите: я буду
хорошим архитектором.
- Мы наметим, Томао, обширный план работы, на целых пятнадцать лет
вперед. Когда я умру, ты будешь вести дело по этому плану до полного
завершения.
Теперь, когда Микеланджело работал как признанный архитектор, он
назначил Томмазо своим помощником в доме на Мачелло деи Корви пришлось
выделить под чертежные мастерские новые комнаты. Томмазо, превосходный
рисовальщик, стал одним из виднейших молодых архитекторов Рима.
Брат Виттории Колонны Асканио рассорился с папой из-за соляного налога,
и папское войско разбило отряди Асканио. Он был изгнан из Рима, а все
имущество семейства Колонна конфисковано. Кардинал Караффа стал
Преследовать Витторию еще ожесточенней. Кое-кто из ее прежних
единомышленников бежал в Германию и примкнул к лютеранам, что еще
усугубило ее прегрешения в глазах инквизиционного трибунала. Виттория
укрывалась теперь в монастыре Святой Анны у Канатчиков, среди садов и
колоннад театра Помпея. Когда Микеланджело пришел к ней в воскресенье,
перед закатом солнца, она долго не начинала разговора. Он старался
заинтересовать ее рассказами о предстоящих своих работах, показывая
принесенные рисунки, по она оживилась лишь при упоминании Сикстинской
капеллы, сказав, что ей дано разрешение сходить туда и посмотреть
"Страшный Суд". Микеланджело заговорил о куполе собора Святого Петра,
который вставал в его воображении еще туманно. Виттория вскользь упомянула
о его давней и неизменной любви к Пантеону и флорентийскому Собору.
- Я люблю эти здания потому, что это чистейшая скульптура, - сказал
Микеланджело.
- А как вы представляете себе купол собора Святого Петра? Неужели это
будет только крыша для защиты от дождя?
- Как хорошо, что вы улыбаетесь, Виттория, и даже подтруниваете надо
мной!
- Не надо думать, что я несчастна, Микеланджело. Я полна трепетной
радости - ведь скоро я соединюсь с богом.
- Вы сердите меня, cara. Зачем вам думать о смерти, стремиться к ней,
когда здесь, на земле, столько людей, которые вас любят? Разве это не
эгоизм?
Она обеими руками сжала его руку. Раньше, когда он так мечтал о ее
любви, это было бы целым событием, теперь же он с горечью думал лишь о
том, как костлявы и сухи стали ее пальцы. Глаза ее загорелись, она
прошептала:
- Простите меня за то, что я не пошла вам навстречу. Себя я прощаю
только потому, что знаю: в действительности я не нужна вам. Новое "Снятие
со Креста" в мраморе, царственная лестница на Кампидольо, купол собора
Святого Петра - вот ваши страсти, ваша любовь. Вы создавали великие
творения и прежде, пока не встретились со мною, вы будете создавать их и
тогда, когда меня не станет.
Еще до того, как наступил новый воскресный день с условленным
свиданием, Микеланджело срочно вызвали во дворец Чезарини, жена которого
была кузиной Виттории. Пройдя Торре Арджентина, Микеланджело скоро был у
дворца его сразу же провели через ворота в сад.
- Что с маркизой? - спросил Микеланджело у доктора, который вышел,
чтобы поздороваться.
- Ей уже не увидеть рассвета.
Он мерил шагами сад, над садом своим чередом двигались небесные сферы.
Когда истекал семнадцатый час ожидания, Микеланджело впустили во дворец.
Голова Виттории лежала на подушке, поблекшие золотые волосы были покрыты
шелковым капюшоном. Одели ее в рубаху из тонкой льняной ткани, шею плотно
обхватывал белый кружевной воротник. Она казалась такой же юной и
прекрасной, как в тот весенний день, когда Микеланджело впервые ее увидел.
Величественное спокойствие снизошло на лик Виттории: все ее земные
тревоги, и страдания уже миновали.
Донна Филиппа, настоятельница монастыря Святой Анны у Канатчиков,
приглушенным голосом велела внести гроб. Гроб был вымазан смолой.
- Что это значит? - вскричал Микеланджело. - К чему смола? Маркиза
умерла не от заразной болезни.
- Синьор, мы страшимся преследований, - вполголоса сказала
настоятельница. - Нам надо увезти маркизу отсюда в монастырь и похоронить
ее там, пока враги не потребовали ее тело.
Микеланджело хотелось наклониться и поцеловать Витторию в лоб. Но он
помнил, что она позволяла ему, целовать только руку, и это удержало его.
Когда он вернулся домой, у него болел и ныл каждый сустав, каждая
косточка, череп давило и плющило словно обручами. Он присел к столу и
начал писать:
Огонь угас, но в этой плоти бренной
Он с прежней ненасытностью горит,
Меня опустошает и палит
И в пепел превращает постепенно.
Виттория в своем завещании просила, чтобы настоятельница позаботилась о
ее могиле. Кардинал Караффа запретил похороны. Почти три недели гроб
одиноко стоял в углу монастырской часовни. Наконец Микеланджело дали
знать, что Витторию похоронили в стене часовни, однако, придя туда, он не
нашел никакого признака могилы. Когда он заговорил об этом с
настоятельницей, та стала пугливо озираться.
- Маркизу отвезли в Неаполь. Ее похоронили в Сан-Доменико Маджоре,
рядом с мужем.
Микеланджело устало поплелся домой, словно испив горчайшего яду.
Маркиз, который бежал и сторонился жены до самой своей смерти, будет
теперь вечно лежать рядом с нею. А он, Микеланджело, нашел в Виттории
любовь, которая могла увенчать его жизнь, - и все же ему отказали в этой
любви, не дали ее добиться.
Заказы шли к нему беспрерывно. Он был истинным мастером в глазах всего
мира. Папа Павел возложил на него, еще одну задачу - построить крепостные
сооружения, создающие большую безопасность города Льва Четвертого он
поручил ему также выпрямить обелиск Калигулы на площади Святого Петра.
Герцог Козимо уговаривал его возвратиться во Флоренцию и высекать изваяния
для родного города. Король Франции внес на имя Микеланджело деньги в
римской банк на тот случай, если он пожелает ваять или писать для него.
Турецкий султан звал его в Константинополь, предлагая выслать эскорт для
сопровождения. Где бы ни задумывалось крупное произведение искусства -
"Матерь Божья Утоли Моя Печали" для короля Португалии, надгробие для
одного из отпрысков Медичи в Милане, герцогский дворец во Флоренции - к
Микеланджело обращались за советом, обсуждали с ним намеченный проект и
имена художников, которые могли бы исполнить работу.
Лучшие часы рабочего дня он проводил в Паулине - писал искаженные
ужасом лица женщин, смотревших на распятого Петра, писал пожилого
бородатого воина, сокрушенного тем, что он должен принимать участие в
казни. Устав от работы кистями, Микеланджело шел домой и, взявшись за
молоток и резец, с радостным чувством свободы предавался своей страсти -
ваянию. Только работа по мрамору пробуждала в нем ощущение собственной
весомости, трехмерности. Он был очень огорчен неудачей с "Лией" и
"Рахилью", стыдился оставить после себя эти непервоклассные работы, и он
со страхом думал, что для такого тяжелого и мужественного искусства -
ваять по мрамору - он уже стал слишком старым. И все же резец его пел, с
каждым нажимом "Пошел!" глубоко вгрызаясь в сияющий камень. Микеланджело
высекал тело поникшего, мертвого Христа и склонившегося над ним Никодима -
с такой же, как у него, Микеланджело, белой бородой, с такими же запавшими
глазами и приплюснутым носом: голову Никодима покрывал шлык, рот у него
казался нежным, чувствительным.
Работая в Паулине, он никому не разрешал входить в часовню, но
мастерская его обычно была полна х
...Поділитися у соцмережах
