Жанр: Драма
Муки радости
... и добиться у него признания в
том, что его проповеди не были внушены богом.
Савонарола твердо стоял на своем. Комиссия пытала его, сначала истязая
на дыбе, а потом вздергивая на веревках и внезапно швыряя на пол.
Савонарола впал в беспамятство, начал бредить, а затем согласился написать
признание. Прекратив пытки, его отвели в темницу. То, что он написал,
Синьорию не удовлетворило. Его стали пытать снова. Истощенный постами и
ночными молитвами, Савонарола не выдержал мучений и подписал признание,
составленное нотариусом, хотя сделал это не сразу, а уже после третьих
пыток.
Комиссия признала Савонаролу виновным в ереси. Специальный совет
присяжных, созданный Синьорией, приговорил его к смерти. В тот же день
папа разрешил Флоренции взимать трехпроцентный налог со всего церковного
имущества Тосканы.
На площади Синьории, близ ступеней дворца, возвели три помоста. Публика
стала заполнять площадь еще с ночи, окружая тесным кольцом виселицу. К
рассвету на площади и на прилегающих к ней улицах уже стояла сплошная
толпа.
Савонаролу, фра Доменико и фра Сильвестро вывели на ступени дворца:
одежда на них была изодрана, тонзуры расцарапаны. Они взошли на эшафот и
молча помолились. Затем взобрались по лесенке под самую виселицу. Им
надели на шеи веревочные петли и железные цепи. Через минуту они уже
раскачивались в воздухе со сломанными шейными позвонками.
Костер под виселицей подожгли. Пламя взвилось вверх. Три трупа все еще
висели, держась на цепях, так как веревки уже сгорели. Арраббиати кидали в
полуобгоревших мертвецов камнями. Затем собрали пепел и повезли его на
телегах к Старому мосту, где сбросили в Арно.
Мученическая смерть Савонаролы потрясла Микеланджело. Он хорошо помнил,
как Пико делла Мирандола, сидя рядом с ним, тогда еще совсем мальчиком,
советовал Лоренцо пригласить монаха во Флоренцию. Савонарола способствовал
смерти Лоренцо, Пико, Полициано, а теперь вот умер сам. Микеланджело лишь
смутно сознавал, какие чувства шевелились в его душе: все заглушала
жалость.
Он погрузился в работу. В мире бушует хаос, но мрамор - надежная вещь.
У мрамора есть своя воля, свой разум, у пего есть постоянство. Когда в
твоих руках мрамор, мир хорош.
Ему хотелось поскорей закончить "Вакха". До сих пор он только намечал
плоскость лба, нос, рот, полагая, что высеченная фигура подскажет и
выражение лица. Теперь он отработал все детали, придав лицу Вакха,
уставившегося на чашу с вином, изумленное выражение: глаза чуть выпучены,
рот алчно открыт. Чтобы изваять виноград, пришлось пустить в ход дрель, -
каждая ягода получилась круглой, как бы наполненной соком. Обозначая
курчавую шерсть на козьих ногах Сатира, он срезал жесткую поверхность
камня закругленной скарпелью, придававшей завиткам определенный ритм, -
пучки шерсти ложились рядами, один за другим.
Предстояло затратить еще два месяца на отделку и полировку изваяния,
чтобы оно засветилось тем телесным блеском, которого хотел добиться
Микеланджело. Эта работа, требовавшая необычайной осторожности и точности,
была все же технической и поглощала у Микеланджело лишь часть сил: в нем
действовал сейчас только ремесленник. Теперь, теплыми весенними днями, он
мог вволю размыслить, в чем же заключается внутренний смысл Оплакивания.
По вечерам, пользуясь прохладой, он пытался изобразить на бумаге Мать и
Сына в те последние минуты, когда они были вместе.
Он спросил Якопо Галли, можно ли сейчас же, не откладывая дела,
подписать договор с кардиналом Сеч Дени. Галли ответил, что кардинальский
монастырь в Лукке уже давно заказал мраморную глыбу тех размеров, какие
желал Микеланджело. Глыба была уже выломана, но каррарская каменоломня
отказалась доставить ее в Рим, так как за нее не было уплачено. А
монастырь в Лукке в свою очередь, не хотел платить за глыбу, пока ее не
одобрил кардинал. Каменотесам надоело держать у себя глыбу без пользы, и
они сбыли ее какому-то перекупщику.
В тот же вечер Микеланджело набросал условия договора, который он
считал справедливым как в отношении себя, так и в отношении кардинала Сен
Дени. Галли монотонным голосом прочитал эти пункты вслух и сказал, что
унесет документ к себе в банк и спрячет его в надежном месте.
К осени "Вакх" был закончен, Галли в своем восхищении не знал границ.
- Мне кажется, что Вакх совсем живой и может в любую минуту уронить
чашу. А Сатир у вас и шаловлив, и невинен. Вы создали для меня самую
прекрасную статую во всей Италии. Надо поставить ее в саду и устроить
праздник.
Слепцы-августинцы, Аврелий и Рафаэль, своими чувствительными пальцами
ощупали Вакха с ног до головы, заявив, что они "еще не видели" мужской
статуи, о которой была бы так выражена внутренняя сила жизни. Профессор
Помпоний Лет, подвергшийся пыткам инквизиции за язычество, был тронут до
слез и заверял, что композиция статуи, так же как и отделка ее атласистой
поверхности, носит чисто греческий характер. Серафино, придворный поэт
Лукреции Борджиа, с первого взгляда проникся к "Вакху" ненавистью, назвав
его "безобразным, бессмысленным, лишенным всякого намека на красоту".
Санназаро, соединявший в своих стихах образы христианства и язычества,
объявил "Вакха" "олицетворением синтеза". У статуи, говорил он, стиль
исполнения - греческий, чувство, вложенное в нее, - христианское, и в
общем она "взяла все лучшее из обоих миров" такая оценка напомнила
Микеланджело рассуждения четверки платонистов о его "Богоматери с
Младенцем". Петер Санинус, профессор красноречия в университете,
собиратель раннехристианских текстов, и его друг Джованни Капоччи,
занимавшийся раскопками в катакомбах, трижды приходили смотреть статую, и
хорошенько обсудив ее, заявили, что, хотя они и не принадлежат к
поклонникам изваяний на античные темы, "Вакх", по их мнению, - нечто новое
в искусстве скульптуры.
С наибольшим вниманием отнесся Микеланджело к оценке Джулиано да
Сангалло. Весело улыбаясь, Сангалло разобрал весь сложный замысел статуи.
- Ты построил этого "Вакха" так, как мы строим храм или дворец. Такой
эксперимент в конструкции очень опасен, очень смел. У тебя все могло
рухнуть. Но этот малый будет стоять до тех пор, пока не рухнет небо.
На следующий день Галли принес из банка договор Микеланджело с
кардиналом Сен Дени: его составил сам Галли, а кардинал под ним уже только
расписался. В договоре впервые Микеланджело был назван _маэстро_ но тут
же применялось слово _статуарио_, изготовитель статуй, что, конечно,
звучало далеко не так уважительно. За сумму в четыреста пятьдесят дукатов
в папском золоте он обязывался изваять из мрамора Оплакивание сто
пятьдесят дукатов выплачивались ему в начале работы, и сто дукатов
вручались по прошествии каждых четырех месяцев. К концу года статую надо
было закончить. Прочитав перечень гарантий, которые давались кардиналом
Микеланджело, Галли приписал снизу:
"Я, Якопо Галли, заверяю, что работа будет самой прекрасной из всех,
работ по мрамору, какие только есть сегодня в Риме она будет такого
качества, что ни один мастер нашего времени не сумеет создать лучше".
Микеланджело с любовью посмотрел на Галли.
- Мне сдается, что этот договор вы составляли не в банке, а, скорее,
дома.
- Это почему же?
- Да потому что вы ставите себя под явный удар. Представьте себе, я
закончу работу, а кардинал скажет: "Я видел в Риме мраморные изваяния
гораздо лучше". Что вы тогда будете делать?
- Верну его преосвященству папские дукаты.
- И останетесь со статуей на своей шее!
- Такую тяжесть я в силах вынести, - лукаво подморгнув, ответил Галли.
Микеланджело бродил по каменным складам Трастевере и по пристаням,
разыскивая подходящую глыбу, но блок в три аршина ширины и в аршин с
четвертью толщины найти было трудно: из опасения, что такие глыбы никто не
купит, в горах их не добывали. Через два дня поисков Микеланджело
убедился: нужного ему по размерам камня - или даже близкого к нему - в
городе нет. Однажды, уже собравшись ехать на свои собственные деньги в
Каррару, он увидел, что по переулку к его сараю, задыхаясь, бежит
Гуффатти.
- Только что сгрузили с баржи... - говорил Гуффатти. - Того самого
размера, какой ты ищешь. Вырублен по заказу каких-то монахов из Лукки.
Каменотесам не уплатили, и они продали глыбу.
Микеланджело со всех ног кинулся на пристань в Рипетту. Вот она, глыба,
белоснежная, чистая, мастерски вырубленная высоко в горах Каррары, стоит,
сияя в горячих лучах солнца. Как чудесно отзывается она на стук молотка,
как хорошо выдерживает испытание водой, мягкие ее кристаллы плотно легли
друг к другу, зерно превосходно. Ночью, перед рассветом, он снова сидел
подле камня, следя, как его заливают лучи восходящего солнца вот уже
глыба стала прозрачной, светясь, будто розовый алебастр, и ни одной
трещины, ни одной ямки или полости, ни одного желвака невозможно было
отыскать в ее тяжелом, широком теле.
Глыба для "Оплакивания" обрела свой дом.
9
Он начисто убрал все, что оставалось от работы над "Вакхом", и принялся
за "Оплакивание". Но "Вакх" по-прежнему вызывал различные толки. Много
людей приходило смотреть на него. Галли приводил посетителей в мастерскую
или посылал туда слугу спросить, не выйдет ли Микеланджело в сад.
Микеланджело должен был объясняться и защищать свою точку зрения, в
особенности перед поклонниками Бреньо, утверждавшими, что Микеланджело в
своей статуе "извратил легенду о Дионисе". Беседуя же с теми посетителями,
которые выражали перед его "Вакхом" восторг, он невольно рассказывал им о
своем замысле статуи и технических сторонах ее исполнения. Галли приглашал
его теперь на ужин каждый вечер, звал побеседовать и в воскресенье, так
что Микеланджело мог приобрести множество друзей и ждать новых заказов на
будущее.
Ручеллаи, Кавальканти, Альтовити ныне гордились им. Они давали в его
честь званые вечера, после которых наутро он чувствовал себя усталым и
разбитым. Ему хотелось теперь забыть, избавиться от "Вакха", выбросить из
головы мысль об этом языческом изваянии и настроиться на возвышенный,
духовный лад, как этого требовал сюжет Оплакивания. Когда прошел месяц,
насыщенный зваными вечерами и празднествами, ему стало ясно, что ни
обдумать, ни изваять Оплакивание в такой обстановке невозможно и что
теперь, когда он утвердил себя как профессиональный скульптор, настало
время завести собственное жилище и мастерскую, где бы он спокойно работал
в полном уединении, работал днем и, если хотел, ночью, устранясь от всякой
суеты. Он уже возмужал для этого. Он уже чувствовал твердую почву под
ногами и иного пути для себя впереди не видел.
Чуткий Якопо Галли однажды спросил его:
- Вас что-то беспокоит, Микеланджело?
- Да, беспокоит.
- Что-нибудь серьезное?
- Моя неблагодарность.
- Вы мне не обязаны ничем.
- Все, кому я был обязан больше других, все мне говорили то же самое -
Лоренцо де Медичи, Бертольдо, Альдовранди и теперь вот вы.
- Скажите мне, что вы намереваетесь делать?
- Уехать от вас! - выпалил он. - Жизнь с семейством Галли слишком
спокойна и приятна... - Он замолк на секунду. - Я чувствую, что мне надо
работать под своей собственной крышей. Быть мужчиной, а не юнцом, не
вечным гостем и нахлебником. Вам не кажется, что я поступаю опрометчиво?
Галли задумчиво посмотрел на него.
- Я хочу только, чтобы вы были счастливы и чтобы вы создавали изваяния,
самые прекрасные в Италии.
- Для меня это одно и то же.
Он начал ходить по городу и искать дома со свободным нижним этажом -
побывал по совету Альтовити в флорентинском квартале, осмотрел один дом
близ Квиринальской площади с прекрасным видом на Рим. Все эти жилища
казались ему чересчур роскошными и дорогими. На третий день, бродя по Виа
Систина и оказавшись напротив гостиницы "Медведь", у края Марсова поля и
чуть ниже набережной Тибра, он нашел просторную угловую комнату с двумя
окнами: одно выходило на север, пропуская ровный, постоянный свет, а
другое на восток, откуда врывались резкие лучи утреннего солнца, - такой
свет Микеланджело иногда тоже был нужен. Позади этой комнаты была другая,
поменьше, с исправным очагом. Микеланджело уплатил за два месяца вперед
несколько скуди, снял навощенные холсты с оконных рам и хорошенько
осмотрел помещение: деревянный пол обветшал и кое-где подгнил, цемент
между камнями стен крошился, штукатурка на потолке осыпалась целыми
кусками, обнажая унылые разноцветные разводы в тех местах, где протекали
струн дождя. Микеланджело сунул в карман полученный ключ и побежал к
Галли.
Там его ожидал Буонаррото. Вид у брата был прямо-таки ликующий.
Буонаррото добрался до Рима с караваном, нанявшись погонщиком мулов, и
путешествие не стоило ему ни гроша. Возвращаться домой он хотел таким же
способом. Микеланджело с радостью смотрел на загорелое, крепко вылепленное
лицо Буонаррото, на его волосы, тоже опущенные, в подражание старшему
брату, на брови. Прошел уже целый год, как они не виделись.
- Ты приехал в такое время, что лучше и не придумать, - говорил
Микеланджело. - Мне нужен помощник, чтобы перебраться в мой новый дом.
- Ты обзавелся квартирой? Ну, тогда я останусь с тобой!
- Сначала ты осмотри мои роскошные хоромы, а потом уже решай, что
делать, - улыбнулся Микеланджело. - Пойдем со мной в Трастевере, мне надо
раздобыть штукатурки, извести и щелока. Но сперва я покажу тебе своего
"Вакха".
Буонаррото оглядывал статую очень долго. Потом он спросил:
- Правится она людям?
- Большинству нравится.
- Это хорошо.
И Буонаррото не прибавил больше ни слова. "Он не имеет ни малейшего
понятия, что такое скульптура, - размышлял Микеланджело. - Он
заинтересован только в том, чтобы люди одобряли мою работу и чтобы я был
счастлив этим и мог получать еще больше заказов на статуи... которых ему
никогда не понять. Как истый Буонарроти, в искусстве он совершенно слеп.
Но он любит меня".
Закупив известь и прочий материал, братья пообедали в Тосканской
траттории, затем Микеланджело повел брата на Виа Систина. Ступив в
комнату, Буонаррото присвистнул:
- Микеланджело, неужели ты и вправду собираешься жить в этой... в этой
дыре? Тут все рушится и рассыпается в труху.
- А мы с тобой затем и пришли, чтобы не рассыпалось, - непреклонно
ответил Микеланджело. - Для работы комната вполне годится.
- Отец будет весьма огорчен.
- А ты не говори ему, - рассмеялся Микеланджело. И, поставив посреди
комнаты высокую лестницу, приказал: - Давай-ка соскребать с потолка эту
пакость!
Содрав старую штукатурку и промазав потолок свежей, братья перешли к
стенам, затем стали чинить пол, заменяя прогнившие половицы новыми.
Следующей задачей было навести порядок во внутреннем дворике. Единственная
дверь в этот дворик выходила из комнаты Микеланджело, но другие жильцы
пользовались вместо дверей окнами, в результате чего дворик был завален
чудовищными кучами мусора и отбросов. Вонь там стояла такая же
непробиваемая, как окружающие стены. Два дня братья лопатами укладывали
весь этот хлам в мешки и, пронеся их через свою комнату, опорожняли на
пустыре около Тибра.
Питавший отвращение ко всякой физической работе, Бальдуччи объявился
лишь после того, как Микеланджело и Буонаррото закончили ремонт. Он знал в
Трастевере одного торговца подержанными вещами и очень недорого купил у
него кровать, матрац из пеньки, кухонный стол, два плетеных стула, комод,
несколько горшков, тарелок и ножей. Когда на ослике, запряженном в
тележку, весь этот скарб был перевезен, братья поставили кровать возле
восточного окна, с тем чтобы Микеланджело просыпался при первых лучах
солнца. Комод нашел себе место у задней стены, ближе к кухне. Напротив
окна, выходившего на север, Микеланджело поставил стол, сколоченный из
четырех досок, на козлах, - на нем он будет рисовать и лепить восковые и
глиняные модели. Середина комнаты оставалась свободной для работы над
мрамором. Заднюю каморку отвели под кухню - там поместились кухонный стол,
стулья, горшки и тарелки.
Тщательно разведав, какие будут у Микеланджело соседи, Бальдуччи
говорил ему:
- Тут за стеной живет одна аппетитная куропаточка - блондинка, всего
лет пятнадцати, очень стройная. Француженка, на мой взгляд. Могу уговорить
ее - пойдет к тебе в служанки. Представь себе, как приятно: поработаешь до
обеда, а она тут как тут на кухне, ждет тебя с горшком горячего супа. -
Бальдуччи, приплясывая, прошелся по комнате. - А ночью, глядишь, она у
тебя и в постели. Это тоже входит в ее обязанности. Ведь в этой пещере
тебе надо как-то согреваться: немного естественного тепла не помешает.
Микеланджело и Буонаррото хохотали, Бальдуччи же так загорелся, что
готов был бежать за девушкой тотчас, не откладывая дела ни на минуту.
- Нет, Бальдуччи, - урезонивал его Микеланджело, - я не хочу ничего
такого, что осложнило бы мне жизнь, да и денег у меня на служанку не
хватит. Если мне кто и нужен, так это, по старому обычаю художников, юный
подмастерье: я бы его учил, а он бы на меня работал.
- Я поищу тебе во Флоренции расторопного мальчишку, - отозвался
Буонаррото.
Буонаррото помог Микеланджело устроиться на новом месте, покупал и
готовил пищу, убирал в комнатах. Но весь этот порядок рухнул, как только
он уехал. Погруженный в работу, Микеланджело не удосуживался ни сварить
себе обед, ни закусить в таверне или у лотка уличного торговца. Он исхудал
и выглядел таким же неряшливым, какой стала его квартира. Забыв обо всем
на свете, он не отрывался от рабочего стола и думал лишь об огромном
беломраморном блоке, установленном на распорах посреди комнаты. Он даже не
заботился о том, чтобы прибрать постель или вымыть посуду, оставшуюся на
кухонном столе. В комнатах оседала залетевшая с улицы пыль, сеялась сажа
от очага в кухне, где Микеланджело время от времени кипятил себе питьевую
воду. К концу месяца он понял, что так жить не годится, и уже начал
посматривать на маленькую француженку, о которой говорил Бальдуччи к тому
же девушка шмыгала у его двери гораздо чаще, чем, по его мнению, было
необходимо.
Выход из положения нашелся благодаря вмешательству Буонаррото. Однажды
под вечер Микеланджело услышал стук в дверь и, выглянув на улицу, увидел
забрызганного дорожной грязью мальчугана лет тринадцати с простодушным
лицом оливкового цвета. Мальчик подал письмо, и Микеланджело сразу узнал
почерк брата. Буонаррото рекомендовал в своем письме Пьеро Арджиенто,
приехавшего во Флоренцию в надежде найти скульптора, к которому он мог бы
поступить в ученики. Кто-то направил мальчика в дом Буонарроти, и теперь
он, пройдя весь долгий путь пешком, добрался до Рима.
Микеланджело провел Пьеро в комнату и пристально разглядывал его, пока
тот говорил о своих родных, живших в деревне близ Феррары. Голос у
мальчика был чистый и ясный, держался он спокойно.
- Умеешь ты читать и писать, Арджиенто?
- Монахи в Ферраре обучили меня письму. Теперь мне надо обучиться
ремеслу.
- Ты считаешь скульптуру хорошим ремеслом?
- Я хочу поступить в ученики сроком на три года. По договору с цехом.
Такая строгая деловитость и прямота поразили Микеланджело. Он взглянул
в запавшие карие глаза мальчугана, оглядел его худую шею, грязную рубашку,
разорванные старые сандалии.
- Есть у тебя знакомые в Риме? Дом, куда ты мог бы пойти?
- Я шел к вам. - Это было сказано настойчивым, твердым тоном.
- Я живу очень просто, Арджиенто. Ты не можешь рассчитывать здесь на
роскошь.
- Я деревенский. Мы едим любую еду, лишь бы ее было вдоволь.
- Ну, раз тебе нужна крыша, а мне нужен помощник, давай попробуем
пожить вместе хотя бы несколько дней. Если у нас ничего не выйдет,
расстанемся как друзья. На обратный путь во Флоренцию денег я тебе дам.
- Согласен. Спасибо.
- Возьми-ка вот эту монетку и сходи помойся в банях около церкви Санта
Мария делль Анима. А когда будешь возвращаться, купи что-нибудь на рынке -
надо сварить обед.
- Я сварю вам прекрасный деревенский суп. Научился у покойницы матери.
Феррарские монахи научили Арджиенто не только счету, но и безупречной
честности. Уходя на рынок еще до рассвета, мальчик брал с собой для
записей огрызок карандаша и бумагу. А возвратись с покупками, трогал
сердце Микеланджело тем, что самым пунктуальным образом отчитывался в
расходах: все у него старательно и точно было записано - столько-то
динаров он уплатил за овощи, столько за мясо, фрукты, хлеб и макароны.
Весь этот небогатый запас Микеланджело складывал в печной горшок, надеясь,
что еды хватит на неделю. Закупая продукты, Арджиенто яростно торговался.
Ему потребовалась всего неделя, чтобы прекрасно освоиться в городе и
знать, что и где продают. На рынок он выходил ни свет ни заря: это
совпадало с интересами Микеланджело, который мог подумать и поработать с
утра в одиночестве.
У них установился простой и твердый распорядок дня. В середине дня
после обеда, состоявшего всего ил одного блюда, Арджиенто прибирал в
комнатах, а Микеланджело уходил на час прогуляться он шел берегом Тибра
вплоть до пристаней и слушал там песни сицилианцев, разгружавших лодки и
баржи. Когда он возвращался домой, Арджиенто уже спал на своей низенькой
кровати, стоявшей в кухне рядом с лоханью. Часа два Микеланджело спокойно
работал, потом Арджиенто вставал, умывался, громко фыркая и плескаясь в
тазу, и подсаживался к Микеланджело, чтобы исподволь привыкать к работе.
Этими немногими послеобеденными часами и исчерпывалось время, которое
Арджиенто тратил на ученье большего он, кажется, и не хотел. Когда
опускались сумерки, он снова был на кухне и кипятил воду. Вечерняя темнота
заставала его уже в постели: он засыпал, надежно укрыв голову одеялом.
Микеланджело зажигал масляные светильники и вновь садился за работу. В
душе он был благодарен Буонаррото за то, что тот прислал ему Арджиенто:
совместная жизнь с ним как будто налаживалась, хотя мальчик не проявлял и
тени таланта к рисованию. Позднее, когда надо будет работать над мрамором,
он постарается научить юнца держать в руках резец и молоток.
В Евангелии от Иоанна Микеланджело читал:
"После этого Иосиф из Аримафеи, ученик Иисуса... просил Пилата, чтобы
снять тело Иисуса... Он пошел и снял тело Иисуса. Пришел также и
Никодим... и принес состав из смирны и алоя, литр около ста. Итак они
взяли тело Иисуса и обвили его пеленами с благовониями, как обыкновенно
погребают иудеи".
И тут же указывалось, кто был при снятии с креста: Мария, сестра Марии,
Мария Магдалина, Иоанн, Иосиф из Аримафеи, Никодим. Как ни старался
Микеланджело, он не мог найти в Евангелии таких строк, где бы говорилось о
минутах, когда Мария оставалась одна с Иисусом. Там постоянно толпились
люди все было точно так, как изобразил в своем болонском "Оплакивании"
делл'Арка: убитые горем, рыдающие зрители лишали Марию возможности
оплакать своего сына уединенно.
По мысли же Микеланджело, в композиции никого, кроме Христа и Марии, не
должно было быть.
С самого начала он хотел сотворить из камня только мать и сына - только
их, наедине со вселенной. Но когда же могла Мария держать свое мертвое
дитя на коленях? Может быть, сразу после того, как солдаты положили его
наземь, а Иосиф из Аримафеи выпрашивал тело Христа у Понтия Пилата?
Никодим в ту минуту, возможно, готовил настой смирны и алоя, а все
остальные с плачем пошли по домам. Пусть же займут место евангельских
спутников Марии те, кто будет смотреть на уже изваянное Оплакивание. Они
почувствуют, что происходит с Марией. И пусть в этом изваянии не будет
никаких нимбов, никаких ангелов. Будет только два человеческих существа,
избранные богом на страдание.
Он словно бы ощущал Марию рядом: так много он когда-то думал о начале
ее рокового пути. Теперь она вся в нервном напряжении, в муках - ее сын
простерт перед нею мертвый. Если он впоследствии и воскреснет, сейчас он
мертв, воистину мертв, и следы томления на его лице говорят о том, что он
испытал на кресте. И значит, в изваянии нельзя показать какие-либо чувства
Иисуса по отношению к матери, можно лишь выразить чувства Марии к сыну.
Тело Иисуса будет безжизненным, инертным, глаза его закрыты. Всю тяжесть
горя примет на себя перед зрителем Мария. Это, казалось Микеланджело,
будет верным решением темы.
Устав от таких дум, Микеланджело обращался к технической стороне дела.
Если Христос будет изваян в натуральный рост, то как добиться того, чтобы,
лежа на коленях Марии, он не нарушал простоты и естественных пропорций
статуи? Ведь, по мысли Микеланджело, Мария - нежная, хрупкая женщина, а
взрослый мужчина должен был лечь на ее руки с такой же убедительностью для
зрителя, как если бы это было малое дитя.
Этого можно было достичь только одним путем - набрасывать рисунок за
рисунком, схему за схемой и ждать, пока в какую-то минуту в голове не
блеснет верная мысль.
Он начал небрежно водить углем по бумаге, стараясь дать волю
воображению. Образы, жившие где-то внутри его сознания, стали постепенно
обретать видимые черты. Все чаще выходил он теперь на улицу, вглядываясь в
прохожих, см
...Поділитися у соцмережах
