Жанр: Драма
Муки радости
... казнью
Савонаролы, отказывались заходить внутрь стен Ватикана.
Отдав почти два года всепоглощающей работе, Микеланджело праздно сидел
теперь в своей унылой комнате - сидел опустошенный, подавленный. Никто не
заходил к нему поговорить о скульптуре. Он был так утомлен, что не мог
даже думать о блоке Дуччио. Понимая, что время для этого еще не наступило,
не предлагал ему никакой новой работы и Галли.
Однажды вечером Микеланджело бродил по храму и увидел, как некое
семейство - отец, мать и их взрослые дети, судя по одежде, говору и
жестам, коренные ломбардцы, - стоит перед его "Оплакиванием". Желая
послушать, что они говорят, Микеланджело подошел к ним поближе.
- Я тебе говорю, что узнаю его работу, - утверждала мать семейства. -
Это высек тот парень из Остено, который делает все надгробные памятники.
Отец замахал руками, словно стряхивая с них высказанную супругой мысль,
как собака стряхивает с себя воду.
- Нет, нет, что ты! Это наш земляк, миланец Кристофоро Солари, по
прозвищу Горбач. Он высек много таких статуй.
Той же ночью Микеланджело тихо шел по улицам, держа в руках зеленую
парусиновую сумку. Он вошел в храм Святого Петра, вынул из сумки и зажег
свечу, вставил ее в проволочную петлю на своем картузе, потом вытащил из
сумки инструменты. Дотянувшись через тело Христа к Богородице, он
убедился, что пламя свечи ровно освещает ее, и поднял резец и молоток. На
ленте, бежавшей между грудей Марии, он быстрыми и изысканно красивыми
буквами высек:
"МИКЕЛАНДЖЕЛО БУОНАРРОТИ ФЛОРЕНТИНЕЦ СОЗДАЛ".
Он вернулся домой и стал собирать свои вещи. Сотни рисунков, сделанных
во время работы над "Вакхом" и "Оплакиванием", он бросил в огонь очага.
Арджиенто тем временем сбегал за Бальдуччи. Тот явился, наспех одевшись и
не причесав волос по просьбе Микеланджело он обещал сбыть всю обстановку
комнаты перекупщику в Трастевере.
На небе еще только начинала брезжить заря, как Микеланджело и
Арджиенто, с парусиновыми сумками в руках, подошли к Народным воротам.
Микеланджело нанял двух мулов и, присоединившись к каравану, с первыми
лучами солнца тронулся в путь во Флоренцию.
ЧАСТЬ ШЕСТАЯ. ГИГАНТ
1
Горячее июньское солнце Флоренции ударило ему прямо в глаза, едва он
выглянул в окно и бросил взгляд на темно-красную каменную башню дома
старейшины флорентийских цехов. Приехав из Рима без всякого заказа на
руках и совсем без средств, он вынужден был отослать Арджиенто к его
родным, в деревню подле Феррары, а сам кормился в семействе у отца. Он
занял самую лучшую, самую светлую комнату просторной квартиры, в которой
теперь жили Буонарроти, ибо часть денег, полученных им из Рима, Лодовико
сумел вложить довольно выгодно. Приобретя небольшой домик в Сан Пьетро
Маджоре, Лодовико употребил весь доход от него на то, чтобы выкупить права
на спорную землю Буонарроти близ Санта Кроче, а затем, возвысив престиж
своего семейства, снял под квартиру целый этаж на фешенебельной улице
Святого Прокла, всего за квартал от роскошной каменной громады дворца
Пацци.
Кончина Лукреции состарила Лодовико - лицо у него стало суше и сжалось,
щеки ввалились, но, как бы компенсируя этот ущерб, он дал пышно разрастись
своим волосам, спадавшим густой гривой на плечи. Якопо Галла в своих
предсказаниях не ошибся: из проекта Микеланджело пристроить Буонаррото и
Джовансимоне к какому-нибудь делу ничего не вышло. Буонаррото в конце
концов осел в шерстяной лавке Строцци у Красных ворот бродяга
Джовансимоне не проявлял рвения ни к какой работе и, получив место, через
несколько недель исчезал неведомо куда. Сиджизмондо, еле-еле умевший
читать а писать, зарабатывал несколько скуди, участвуя в качестве наемного
солдата в военных действиях Флоренции против Пизы. Лионардо скрылся, и
никто не знал, в каком из монастырей он находится. Насколько это было
возможно при их болезнях, тетя Кассандра и дядя Франческо чувствовали себя
вполне хорошо.
Микеланджело встретился с Граначчи, и они радостно обнялись, счастливые
вновь видеть друг друга. За последние годы Граначчи вступил в начальную
полосу процветания и, как со смехом говорил в боттеге Гирландайо сплетник
Якопо, содержал любовницу, жившую на вилле, среди холмов Беллосгуардо,
выше Римских ворот. Граначчи все еще околачивался в мастерской Гирландайо
и после того, как умер Бенедетто, во многом помогал Давиду, за что
пользовался у него помещением бесплатно. Он работал там над своими
рисунками, занимая тот самый стол, за которым когда-то сидел Микеланджело.
- Ты, я вижу, готов исполнить любой заказ?
- Недаром же я сижу в лучшей мастерской Флоренции.
- А заказчики?
- Нет ни одного. Собираюсь перейти к Соджи. - Граначчи ухмыльнулся. -
Вот тот раздувает кадило! Только что купил участок под мясную лавку на
Новом рынке.
- Бертольдо научил его высекать хоть телячьи ножки!
Они направились в знакомую остерию, под древесную сень: свернули налево
на Виа дель Проконсоло, прошли мимо изящной церкви Бадиа, углубились в
Греческий городок, где был дворец Серристори, построенный по проекту
Баччио д'Аньоло, и оказались на Виа деи Бенчи. Тут находился старинный
дворец гибеллина Барделли и первый из особняков, построенных Альберти, -
колонны дворика и их капители были работы Джулиано да Сангалло.
Сама Флоренция разговаривала с ним. С ним разговаривали камни. Он
чувствовал их характер, структуру их плоти, прочность их спрессованных
слоев. Как чудесно снова жить здесь, где архитекторы так возлюбили светлый
камень. В глазах некоторых людей камень мертв, они говорят: "твердый, как
камень", "холодный, как камень". Для Микеланджело, когда он снова ненова
прикасался кончиками пальцев к плоскостям и граням стен, камень был самым
живым созданием на свете - ритмичным, отзывчивым, послушным в нем были
теплота, упругость, цвет, трепет. Микеланджело был влюблен в камень.
Трактир стоял на Лунгарио в саду, весь укрытый смоковницами.
Трактирщик, он же повар, спустился к реке, вытащил из воды привязанную на
веревке корзину, обтер фартуком бутылку треббиано и, откупорив ее,
поставил на стол. Друзья распили ее в честь возвращения Микеланджело в
родной город.
Ему хотелось повидать Тополино - и скоро он уже был среди сеттиньянских
холмов. Там он узнал, что Бруно и Энрико стали женатыми людьми. Тот и
другой сложили себе из камня по комнате, пристроенной к задней стене
отцовского дома. У старика Тополино насчитывалось уже пятеро внуков, и обе
невестки снова были беременны. Микеланджело сказал:
- Если дело пойдет с такой быстротой, Тополино захватят в свои руки всю
обработку светлого камня во Флоренции.
- Будь уверен, так оно и будет, - отозвался Бруно.
- У твоей подружки Контессины де Медичи тоже родился второй сын, после
того как померла дочка, - вставила мать.
Микеланджело уже знал, что Контессина, изгнанная из Флоренции, жила со
своим мужем и сыном в простом крестьянском доме на северном склоне
Фьезоле, - их собственный дом и все имущество было конфисковано в те дни,
когда повесили ее свекра Никколо Ридольфи: тот участвовал в заговоре,
ставившем целью свергнуть республику и вновь призвать во Флоренцию Пьеро,
сделав его королем. Его теплое чувство к Контессине не угасло, хотя с их
последней встречи прошли уже годы. Он давно догадывался, что во дворце
Ридольфи его не желают видеть, и никогда не ходил туда. Разве же мыслимо
пойти к Контессине теперь, по возвращении из Рима, когда она живет в
нищете и немилости? Вдруг эти отверженные, убитые несчастьем люди
истолкуют его визит как проявление жалости?
В самом городе за те четыре с лишним года, что он не был в нем,
произошли очень заметные перемены. Проходя по площади Синьории, мимо того
места, где был сожжен Савонарола, флорентинцы от стыда опускали головы
словно бы успокаивая свою совесть, они с неистовой энергией старались
воскресить все то, что уничтожил Савонарола, - тратили огромные суммы,
заказывая художникам, ювелирам и иным мастерам золотые и серебряные вещи,
драгоценные геммы, изысканную одежду, кружева, мозаики из терракоты и
дерева, музыкальные инструменты, рисунки к рукописным книгам. Тот самый
Пьеро Содерини, которого воспитывал, считая самым умным из молодых
политиков, Лоренцо де Медичи и которого в свое время Микеланджело часто
видел во дворце, стал теперь главой флорентийской республики -
гонфалоньером, старшим среди правящих лиц Флоренции и всего
города-государства. Он сумел в какой-то мере установить мир и согласие
между враждующими партиями - этого не бывало во Флоренции уже давно, с
того дня, как началась смертельная схватка между Лоренцо и Савонаролой.
Флорентийские художники, покинувшие город, теперь ощутили явное
оживление в делах и возвращались один за другим. Из Милана, Венеции,
Португалии, Парижа приехали Пьеро ди Козимо, Филиппино Липпи, Андреа
Сансовино, Бенедетто да Роведзано, Леонардо да Винчи, Бенедетто Бульони.
Те, чья работа приостановилась под гнетом власти Савонаролы, теперь снова
с успехом трудились - тут были и Боттичелли, и архитектор Паллойоло,
известный под именем КронАка, что значит Рассказчик, и Росселли, и Лоренцо
ди Креди, и Баччио да Монтелуйо - шутник и разносчик всяких слухов в Садах
Медичи. Они, эти художники, учредили Общество под названием Горшок. Пока
оно состояло лишь из двенадцати членов, но каждому из них разрешалось
приводить с собой на торжественный обед, устраиваемый раз в месяц в
огромной мастерской скульптора Рустичи, по четыре гостя. Граначчи был
членом Общества. Он сразу же пригласил на обед Микеланджело. Микеланджело
отказался, предпочитая выждать, пока он не получит заказ.
За те месяцы, что прошли после его возвращения, он знал мало истинных
радостей. Он уехал в Рим юношей, а вернулся во Флоренцию взрослым мужчиной
и был готов изрубить горы мрамора однако теперь, окидывая невидящим
взглядом свою "Богоматерь с Младенцем" и "Кентавров", висящих на боковой
стене в спальне-мастерской, он с грустью думал, что флорентинцы, наверное,
и не представляют себе, что он, Микеланджело, изваял "Вакха" и
"Оплакивание".
Якопо Галли в Риме по-прежнему действовал в пользу Микеланджело и дал
знать, что купцы из Брюгге братья Мускроны, торговавшие английским сукном,
видели в Риме "Оплакивание" и очень хотят приобрести чью-либо статую
"Богоматери с Младенцем". Галли полагал, что Микеланджело мог бы получить
прекрасный заказ, как только братья Мускроны снова окажутся в Риме. Сумев
возбудить интерес кардинала Пикколомини, банкир предложил ему привлечь
Микеланджело к работе над статуями для семейного алтаря, в честь дяди
кардинала, папы Пия Второго, - алтарь находился в кафедральном соборе в
Сиене.
- Не будь Галли, - бормотал Микеланджело, - я остался бы вовсе без
работы. Пока вырастет трава, кони сдохнут с голоду.
Сразу же после приезда он пошел в мастерскую при Соборе и осмотрел
огромную - в семь аршин с пятью вершками - колонну Дуччио, которую многие
называли либо "тощей", либо "жидкой" он тщательно обследовал ее,
прикидывая, годится ли камень для задуманной работы, потом оставил глыбу в
покое и сказал, обращаясь к Бэппе:
- Il marmo e ao. Мрамор исправный.
Ночью он читал при свечах Данте и Ветхий завет, выискивая героический
мотив и постигая колорит великой книги.
Затем ему стало известно, что члены цеха шерстяников и строительная
управа при Соборе так и не смогли решить, что же следует высечь из их
гигантского мраморного блока. Это хорошо, очень хорошо, думал
Микеланджело, ибо он слышал также, что многие желали бы передать заказ
Леонардо да Винчи, недавно вернувшемуся во Флоренцию и завоевавшему
громкую славу благодаря изваянной им огромной конной статуе графа Сфорца и
фреске "Тайная Вечеря", написанной в трапезной монастыря Санта Мария делле
Грацие в Милане.
Микеланджело никогда не видел Леонардо - тот уехал из Флоренции лет
восемнадцать назад, после того как с него было снято обвинение в
пренебрежении к морали, по флорентийские художники говорили, что он -
величайший рисовальщик в Италии. Уязвленный, охваченный любопытством,
Микеланджело пошел в церковь Сантиссима Аннунциата, где был выставлен
картон Леонардо - "Богородица с Младенцем" и "Святая Анна". Он стоял перед
картоном, и сердце его стучало, как молот. Никогда еще не приходилось ему
видеть такого достоверного рисунка, такой могучей правды в изображении
фигур, за исключением, разумеется, его собственных работ. В папке,
лежавшей на скамье, он нашел набросок обнаженного мужчины со спины, с
раскинутыми руками и ногами. Никто не мог показать человеческую фигуру
подобным образом, с такой поразительной живостью и убедительностью.
Конечно же, подумал Микеланджело, Леонардо вскрывал трупы! Он подтащил
скамью к картону и погрузился в работу, срисовывая три Леопардовых фигуры
из церкви он вышел совершенно убитый. Если управа поручит заказ Леонардо,
то кто посмеет оспорить такое решение? И как может он, Микеланджело, даже
намекнуть, что и у него тоже есть свои права художника, если смутные слухи
из Рима о его "Вакхе" и "Оплакивании" едва только начали сюда доходить?
Но прошло время, и Леонардо отверг заказ. Отверг на том основании, что
презирал ваяние по мрамору как искусство низшего сорта, удел простых
ремесленников. Микеланджело слушал эти новости, испытывая чувство
замешательства. Он был доволен тем, что камень Дуччио все еще никому не
передан и что Леонардо да Винчи вышел из игры. Но он возмущался человеком,
который позволял себе так уничижительно отзываться о скульптуре, тем более
что слова его уже подхватила вся Флоренция и без конца их повторяла.
Ночью, еще до рассвета, он торопливо оделся и пошел по безлюдной Виа
дель Проконсоло к Собору, в мастерскую. Там он остановился около колонны
Дуччио. Первые лучи восходящего солнца искоса упали на мрамор - тень его
откинулась во всю семиаршинную длину, приняв величественные,
фантастические очертания, словно бы на земле распластался некий гигант. У
Микеланджело перехватило дыхание, его пронзила мысль о Давиде, о Давидовом
подвиге, описанном в Библии. "Вот так, - думал Микеланджело, - должен был
выглядеть Давид в то утро, когда он вышел на битву с Голиафом". И этот
Давид, этот гигант - разве же он не символ Флоренции!
Вернувшись к себе, он как можно вдумчивей еще раз перечитал рассказ о
Давиде. Несколько дней он набрасывал на бумаге могучие мужские фигуры,
нащупывая образ Давида, достойный библейской легенды. Один за другим он
представлял свои проекты бывшему знакомцу по дворцу Медичи - гонфалоньеру
Содерини, обращался к цеху шерстяников, в строительную управу при Соборе.
Все оказалось напрасным, он был загнан в тупик, но весь, как в лихорадке,
горел жаждой тесать и рубить мрамор.
Отец ждал его, сидя в черном кожаном кресле, в самой дальней комнате
квартиры. На коленях у него лежал конверт, только что доставленный с
почтой из Рима. Микеланджело вскрыл его ножом. Из конверта выпали мелко
исписанные рукою Якопо Галли листки, в которых он сообщал, что кардинал
Пикколомини вот-вот должен подписать договор с Микеланджело. "Однако я
обязан предупредить, - писал Галли, - что заказ этот совсем не относится к
числу таких, какого вы хотели бы и какого заслуживаете".
- Читай дальше, - приказал Лодовико, и его темно-янтарные глаза
радостно заблестели.
Микеланджело читал и мрачнел все больше: из письма вытекало, что он
должен создать пятнадцать небольших фигур, все в полном одеянии, и что
фигуры эти поставят в узкие ниши обыкновенного алтаря работы Андреа
Бреньо. Подготовительные рисунки подлежат утверждению кардинала, а
мраморные фигуры, если они на удовлетворят его преосвященство, высекаются
заново. Оплата составит пятьсот дукатов Микеланджело обязан не брать
никакого другого заказа в течение трех лет предполагается, что в конце
этого срока будет закончена и утверждена кардиналом последняя из
заказанных статуй.
Лодовико вытянул перед собой растопыренные пальцы, словно грея их над
жаровней.
- Пять сотен золотых дукатов за три года работы. Это не такой хороший
заработок, какой у тебя был в Риме, но, учитывая наши доходы и скромный
образ жизни...
- Вы заблуждаетесь, отец. Я буду должен платить за мрамор. И если
кардинал не одобрит работу, мне придется ее переделывать, даже высекать
новые фигуры.
- Это если кардинал не одобрит... Но когда Галли, хитрый банкир, готов
ручаться, что ты изготовишь лучшие статуи в Италии, разве мы такие глупцы,
чтобы беспокоиться? Сколько тебе заплатят в качестве аванса? "Тот, кто
дает быстро, дает вдвое".
- Аванса не положено.
- На какие же деньги, они считают, ты будешь закупать материалы?
Неужели они думают, что у меня монетный двор?
- Нет, отец, я уверен, что они не столь наивны.
- Слава те господи! Галли должен настоять на том, чтобы они выплатили
тебе по договору аванс в сто дукатов еще до начала работы. Тогда мы не
будем в проигрыше.
Микеланджело устало опустился в кресло.
- Три года высекать драпировки. И ни одной фигуры по моему замыслу.
Он вскочил с кресла, пробежал из угла в угол по комнате и метнулся в
дверь. Он шагал, всячески сокращая путь, по направлению к Барджелло и
площади Сан Фиренце и через узкий проулок вышел на сияющий свет площади
Синьории. Здесь ему пришлось обойти аккуратно выложенную груду серого
пепла - ее глубокой ночью насыпал кто-то из почитателей Савонаролы, чтобы
отметить место его сожжения затем Микеланджело оказался на широких
ступенях, ведущих во двор Синьории. Вот с левой стороны открылась каменная
лестница, и, перешагивая через три ступеньки сразу, Микеланджело поднялся
в высокий пышный зал Совета, где могла вместиться тысяча человек
одновременно. Зал был пуст, в нем на помосте в дальнем углу стоял лишь
стол и дюжина стульев.
Оглядевшись, Микеланджело отворил левую дверь, ведущую в покои, обычно
занимаемые подестой, каким был, например, его друг Джанфранческо
Альдовранди, хотя теперь в них находился Пьеро Содерини, шестнадцатый
гонфалоньер Флоренции.
Микеланджело был допущен к Содерини тотчас же. Из окон его палаты - она
была угловой - открывался вид на всю площадь и на огромное пространство
городских крыш стены палаты были обшиты великолепным темным деревом,
обширный потолок расписан лилиями Флоренции. За тяжелым дубовым столом
сидел главный правитель республики. Когда Содерини ездил в последний раз в
Рим, там в колонии флорентинцев ему говорили о Микеланджеловом "Вакхе", и
он ходил в храм Святого Петра смотреть "Оплакивание".
- Be veuto, - тихо сказал Содерини. - Что привело тебя в
правительственное учреждение в столь жаркий полдень?
- Заботы и тревоги, гонфалоньер, - ответил Микеланджело. - Разве
кто-нибудь приходит сюда, чтобы делиться с вами радостью?
- Именно поэтому я и сижу за таким широким столом: на нем хватит места
для всех забот Флоренции.
- У вас широки и плечи.
В знак протеста Содерини по-утиному качнул головой, которую трудно было
назвать красивой. Ему минуло уже пятьдесят один год - и белокурые его
волосы, прикрытые шапочкой странного покроя, поблескивали сединой у него
был длинный, заостренный подбородок, крючковатый нос, желтоватая кожа,
неровные, неправильной формы брови вздымались над кроткими карими глазами,
в которых не чувствовалось ни смелости, ни коварства. Во Флоренции
говорили, что Содерини воплощал в себе три достоинства, не встречаемые
вместе ни у одного из жителей Тосканы: он был честен, он был прост и он
умел заставить дружно работать враждующие партии.
Микеланджело рассказал Пьеро Содерини о предполагаемом заказе
Пикколомини.
- Я не хочу принимать этот заказ, гонфалоньер. Я горю желанием изваять
Гиганта! Вы не можете добиться того, чтобы управа при Соборе и цех
шерстяников объявили конкурс? Если я проиграю его, я буду хотя бы знать,
что у меня не хватило способностей. И тогда приму предложение Пикколомини
как нечто неизбежное.
Микеланджело тяжело дышал, ноздри у него трепетали. Содерини мягко
смотрел на него из-за своего широкого стола.
- Сейчас не то время, чтобы торопить события. Наши силы истощены в
войне с Пизой. Цезарь Борджиа грозит захватить Флоренцию. Вчера Синьория
решила откупиться от него. Мы будем ему выплачивать тридцать шесть тысяч
золотых флоринов в год жалованья как главнокомандующему военных сил
Флоренции. И платить будем в течение трех лет.
- Это вымогательство! - сказал Микеланджело.
Лицо Содерини покрылось краской.
- Многие целуют руку, которую хотели бы видеть отрубленной. Очень
боюсь, не придется ли платить Цезарю Борджиа и сверх этой суммы. А деньги
должны собрать цехи и представить их Синьории. Теперь ты уяснил себе, что
цеху шерстяников не до того, чтобы думать о конкурсе на скульптуру?
На минуту собеседники смолкли, понимающе глядя друг на друга.
- Не лучше ли будет для тебя, - промолвил Содерини, - если ты
отнесешься к предложению Пикколомини более благосклонно?
Микеланджело шумно вздохнул:
- Кардинал Пикколомини хочет, чтобы все пятнадцать статуй делались по
его вкусу. Я ведь не могу взяться за резец, пока он не одобрит мои
проекты. И какая за это плата? Чуть больше тридцати трех дукатов за фигуру
- таких средств едва хватит лишь на то, чтобы снять помещение да купить
материалы...
- Давно уже ты не работал по мрамору?
- Больше года.
- А когда в последний раз получал деньги?
- Больше двух лет назад.
У Микеланджело дрожали губы.
- Поймите же, прошу вас. Ведь этот алтарь строил Бреньо. Все фигуры
кардинал потребует закутать с головы до ног они будут стоять в темных
нишах их там не отличишь от печного горшка! Зачем мне на три года
связывать свою жизнь с этим алтарем и украшать его, когда он и без того
достаточно украшен?
Голос его, в котором звучала мука, раздавался теперь по всей палате.
- Исполняй сегодня то, что надлежит исполнить сегодня, - твердо
заключил Содерини. - А завтра ты будешь волен делать то, что следует
делать завтра. Вот мы даем взятку Цезарю Борджиа. Разве для тебя,
художника, этот заказ не то же самое, что подкуп Борджиа для нас,
правителей государства? Вся сила в единственном законе, который гласит:
надо выжить.
Настоятель монастыря Санто Спирито Бикьеллини, сидя за столом в своем
заполненном манускриптами кабинете, гневно отодвинул бумаги в сторону,
глаза его из-под очков так и сверкали.
- Это в каком же смысле - выжить? Быть живым и жить, как живут звери?
Позор! Я уверен, что шесть лег Назад Микеланджело не допустил бы подобной
мысли. Он не сказал бы себе: "Лучше посредственная работа, чем никакой".
Это самое настоящее соглашательство, на которое идет только
посредственность.
- Бесспорно, отец.
- Тогда не бери этого заказа. Делай как можно лучше то, на что ты
способен, или не прикладывай рук вовсе.
- В конечном счете вы, разумеется, правы, но что касается ближайших
целей, то я думаю, истина тут на стороне Содерини и моего родителя.
- Конечный счет и ближайшая цель - да таких понятий нет, их не
существует! - воскликнул настоятель, краснея от возмущения. - Есть только
богом данные и богом же отсчитанные годы, и пока ты жив, трудись и
осуществляй то, для чего ты рожден. Не расточай времени напрасно.
Микеланджело устыженно опустил голову.
- Пусть я говорю сейчас как моралист, - продолжал настоятель уже
спокойно, - но ты, пожалуйста, помни: заботиться о тебе, воспитывать у
тебя характер - это мой долг.
Микеланджело вышел на яркий солнечный свет, присел на край фонтана на
площади Санто Спирито и стал плескать себе в лицо холодную воду - в
точности так, как он делал это в те ночи, когда пробирался домой из
монастырской покойницкой.
- Целых три года! Dio mio, - бормотал он.
Он пошел к Граначчи и стал жаловаться ему, но тот не хотел и слушать.
- Без работы, Микеланджело, ты будешь самым несчастным человеком на
свете. И что за беда, если тебе придется высекать скучные фигуры? Даже
худшая твоя работа окажется лучше, чем самая удачная у любого другого
мастера.
- Да ты просто спятил. Ты и оскорбляешь меня, и льстишь в одно и то же
время.
Граначчи ухмыльнулся:
- Я тебе советую: изготовь по договору столько статуй, сколько успеешь.
Любой флорентинец поможет тебе, лишь бы утереть нос Сиене.
- Утереть нос кардиналу?
Граначчи заговорил теперь куда серьезнее:
- Микеланджело, посмотри на дело трезво. Ты хочешь работать - значит,
бери заказ у Пикколомини и выполняй его на совесть. Когда тебе подвернется
заказ интересней, ты будешь высекать вещи, которые тебе по душе, и
пойдем-ка со мной на обед в общество Горшка!
Микеланджело покачал головой.
- Нет, я не пойду.
Он снова надолго приник к рисовальному столу, набрасывая эскизы к
"Богородице" для братьев Мускронов и пытаясь хотя бы смутно представить
себе фигуры святых для Пикколомини. Но мысли его были только о колонне
Дуччио и о Гиганте-Давиде. Сам того не замечая, он раскрыл Библию и в
Книге Царств, главе 16, прочитал:
"А от Саула отступил Дух Господень, и возмущал его злой дух от
Господа...
...Поділитися у соцмережах
