Жанр: Драма
Рассказы
...ыло за семьдесят. Жизнь он прожил бобылем и объяснял это
одной и той же историей, которую с удовольствием рассказывал и в которую
никто не верил. Однако старики в селе утверждали, что первая часть этой
истории чистая правда.
- Было это, - начал свой рассказ дед Анисим, - лет пятьдесят назад,
может поболе. Проезжала чрез село наше графиня. Звали ея, как и импритрицу
тонешнюю, Анна. Да в карете ея ось лопнула. А я тоне кузнецом сельским
являлся. Пришел до меня прикащик графиньский и говорит: "Ты, кузнец, кровь
из носу, а почини карету. Ежели не сделаешь сие приказание гусударственной
важности, ея сиятельство в ба-альшую печаль войдет". "Че ж, - грю, -
сделаем". Пошел я в кузницу, и к третьим петухам карета была в исправности.
Вышла ко мне графиня. Ладная такая! Как вроде наша Марька, только у
сиятельства гордость на личике индюшиная. "Как зовут тебя?" - спрашивает.
"Анисим, - грю, - ИвАнов сын". НА тебе, Анисим свет Иванович, рупь на
водку", - и уехала. На дороге лишь яблоки конские остались...
- Ну ты шпынь! - засмеялся женский голос. Смех поддержали и остальные.
- У-у, жеребцы! Че ржете-то? - вяло злился дед Анисим.
- Ладно-ладно. Продолжай. Чем дело кончилось?
- Сплю я как-то, - продолжал дед. - Сон мне мерещится необычайный.
Будто я в кузнице делом своим занимаюсь, да вдруг дверь растворяется и
входит графиня эта... Голая!
- Надо же так напиться! - смеялся кудрявый парень.
- Не пил я! Бог свидетель, не пил! Меня тоне изжога от браги
донимала... А графиня была голая. Будто в баню пришла, а не в кузницу.
Лядвеи играют, как вроде меха кузнечные, туго, притягательно. Укусить охота!
- Шалыган ты был, дед Анисим! - ехидно вставила дородная баба. - Не то
что ныне.
- Я и щас еще о-хо-хо! - раздухарился дед и потянулся к бабе, чтобы
схватить ее за грудь, но вляпался опорной рукой в конский помет. - Тьфу ты,
язва длинногривая! - выругался он неведомо в чей адрес.
Лошади запряли ушами. Дед Анисим не знал, смеяться ему или злиться. Он
торопливо вытирал руку об траву и портки.
После тяжелой работы людям в охоту повеселиться, но уважение к старшему
заставило их вскоре притихнуть и уговаривать деда закончить рассказ.
Посопротивлявшись, он продолжал:
- Грит мне, значить, графиня: "Приходи по третьему дню к Красной горе.
Ждать буду", - и исчезла, как туман на заре. Пришел я в назначенный день к
Красной горе. Сижу жду, камушки в речку бросаю. Вдруг выходит она...
- Голая?
- Да не-е! В нарядах расфуфыренных, под подол вроде коромысло вставила.
Не подол - кадка! Грит мне: "Я, Анисим свет Иванович, мужем своим отравлена.
Сорок дней уж прошло, а душа моя на небо не отправляется. Знаю, кузнец,
полюбил ты меня. Так отомсти же, убей мужа моего, и душа моя свободной
станет". Не поверил я. А момент-то был такой раз в жизни приходится. "Ну, -
думаю, - не теряйся, Анисим!" Повалил я ея на траву и в губы ея алые бородой
своей тычусь. Чую - Мать наша Богородица! - губы-то холодные! А графиня
смеется и белой ручкой меня ласкает. Шепчет: "Убей мужа моего, убей".
Испугался я до мокротЫ в портках, пустился бежать. Как до избы добрался -
Богу известно...
Дед Анисим замолчал. Скупая слеза, рожденная давно высохшими глазами,
дрожала на щеке. Он встал и молча пошел к балагану.
Никто не спрашивал его, чем закончилась история. Знали от стариков, что
через несколько дней после случая у Красной горы Анисим ушел в неизвестном
направлении и вернулся в село лишь тридцать лет спустя. О том, что произошло
с ним за эти годы, он никогда никому не рассказывал.
В метровой могильной яме лежала девушка, одетая в старинный сарафан.
Длинные темно-русые волосы расползлись по сторонам от ее головы, а на
белоснежной шее зияла глубокая рана. Нельзя было определить, жива или мертва
девушка. Рана была свежей, но кровь не била из нее. Девушка не двигалась и
не дышала, но ее открытые глаза излучали живой, молящий взгляд. И он, этот
взгляд, не отпускал меня.
Казалось, ступни мои пустили корни и навсегда срослись с могильной
землею. Я уже не сомневался, что через несколько мгновений девушка
встанет...
И се, небеса накренились ко мне, и узрел я КОГО-ТО, сидящего одесную
бездны. И сказал ОН: "Эрху кай иде!"*. Я же не мог двинуться с места и не
мог смотреть, ибо ослеп, как котенок, и видел только ЕГО. "Иди и виждь!" -
повторил ОН...
Выдернув ноги из земли, я бросился прочь. Я бежал и боялся оглянуться.
Казалось мне, что девушка гонится за мной и холодные пальцы пытаются
ухватить конец моей куртки...
Я свалился в какую-то канаву уже после того, как услышал в своих ушах
свист ветра и хрип, исходящий из недр моего естества.
Выбравшись из нее и оглядевшись, вместо возвышенности и церкви я
увидел загоравшуюся зорьку.
Было над чем задуматься!
В кровь сбитые ноги напоминали о недавнем побеге.
Или это чья-то злая шутка, - отдышавшись, размышлял я, - или девушка,
проходя ночью через кладбище, случайно упала в могильную яму. В обоих
случаях мне необходимо вернуться. В первом случае, чтобы доказать этой
девчонке, что я не верю ни в какую чушь и меня напугать невозможно. Во
втором - чтобы помочь ей дойти до дома.
Кажется невероятным, но тем не менее я пошел в том направлении, откуда
пять минут назад в ужасе бежал. Однако, блуждая более трех часов, никакой
церкви и никакого кладбища я не нашел.
Уже давно рассвело, и кузнечики сухой стрекотней засвидетельствовали о
своем существовании. Потеряв надежду отыскать заброшенный погост, вскоре я
без особого труда вернулся в село.
- Где шлялся? спросила бабушка. Опять всю ночь у Захара гулял?
- Бабушка, - задал я встречный вопрос, - здесь поблизости есть церковь?
- Да поболе двадцати пяти километров будет.
- Нет, я не про эту. Ближе есть?
- Не-е, - ответила бабушка, - ближайшую церкву в начале тридцатых с
землей сровняли.
И тогда я вывел самое, как мне казалось, реальное объяснение всему
случившемуся: "Допился. У меня белая горячка!" И тогда, уже не в первый раз,
меня посетила мысль, что с пьянством пора кончать. Через несколько дней я
непроизвольно взял карандаш и сел за белый лист. Как будто кто-то двигал
моей рукой, и вскоре я нарисовал портрет, да такой! лучше которого, без
сомнения, мне уже никогда не нарисовать. По правдоподобности и
выразительности он не уступал фотографии, и казалось, что лицо вот-вот
оживет. Но самое удивительно заключалось в том, что это был портрет девушки
из могилы.
Покос закончился.
Рано утром по селу пастух гнал коров.
- У-у-о-ох! У-у-о-ох! - погонял он ленивых животных.
Федор завозился на печи. Скинув с себя тулуп, которым укрывался зимой и
летом, он негромко застонал:
- Марька!
Марьи на нарах не было. Она давно проснулась и ушла за водой.
Федор, как всегда, проснулся тяжело. Еще спящего, нещадно донимало его
похмелье. Снилась ему жена-покойница. Она хихикала и плакала, манила
разделить с ней ложе могилу.
Федор с трудом спустился с печи. Держась за сон нераскрытыми глазами,
он подошел к столу. Желудочные соки подступали к глотке и просили спиртного:
дай, дай, дай осядем.
На столе стояла четверть. Федор налил, выпил. Но не пошла, зараза! Он
бросился к сливному тазу и стал блевать. Глаза налились кровью, а желудок
давил на кадык и просился наружу.
Федор отплевался, пошел к столу и снова выпил. Подождал прошла бы.
Прошла. Спазмы понемногу стали отпускать голову. Легче стало.
... Позавидовать прожитой жизни Федора никому бы не взбрело в голову.
Еще молодым, он полюбил дочь мельника, но тот выдал ее за богатого. Вот
тогда-то и пристрастился Федор к спиртному. Женился он не по любви, скорее
по обычаю, по порядку. Жену свою регулярно бил и однажды забил до смерти.
Остался он с дочкой-подростком, которая, на удивление, выросла красивой и
послушной...
Федор выпил еще, он даже стал проявлять интерес к окружающему. Поэтому
и сказал Марье, которая вернулась от колодезя:
- Ну, Марька, готовься, на Покров замуж пойдешь.
- За кого? - зарделась Марья.
- За Якова. Чем не парень? Радуйся, что без приданого согласен взять
тебя, сиротинку.
Марье показалось, что блестящие от беспробудного запоя глаза отца
выразили сочувствие.
- Сходи, Марька, в огород. Лука, что ли, принеси.
Марья вышла из избы. Во дворе соседский петух топтал ее любимую курицу.
- У-у, олахарь! - махнула Марья рукой на петуха. Тот испугался,
соскочил с курицы, пробежал некоторое расстояние, но, вспомнив о своем
достоинстве, расправил перья и важно пошагал восвояси.
В огороде, нарвав лука, Марья подошла к грядке с клубникой. Она взяла
зрелую ягоду, положила на язык и раздавила ее об небо. Вспомнился ребенок на
покосе и жадные губы, прильнувшие к груди.
- Замуж... - прошептала Марья. - Она водила пальцем вокруг тугого
девичьего соска.
- Марька! Где ты, наконец? - крикнул через окно Федор.
- Иду, тять, - Марья побежала в дом.
В 1985 году я снова приехал к бабушке и вечером отправился к Захару. Мы
пили и вспоминали молодые годы, но вскоре разговор свелся к Зойке и
неразделенной любви Захара к ней. Он изливал мне свои чувства, а я удивлялся
постоянству сердечной привязанности своего друга.
Возвращаясь за полночь, я с улыбкой вспоминал то, что произошло со мной
три года назад. Мертвецы! Зомби! Пить надо меньше, и ничего такого не будет.
Однако, когда, по моим расчетам, я находился вблизи того места, где
меня напугал медведь (а может, его и не было вовсе), мне захотелось
убедиться, что ни кладбища, ни церкви не существует.
Да! я свернул с дороги в поисках заброшенного погоста.
Блуждая несколько часов по полям и перелескам, я уже не сомневался, что
давеча видел не больше чем галлюцинации. Но вскоре идти стало труднее, и с
трепетом, заставляющим захолонуть сердце, я определил, что подымаюсь в гору.
На возвышенности были те же церковь и погост...
Я сел на один из могильных холмиков и попытался сосредоточиться.
Понимая, что галлюцинации не могут повторяться с такой точностью,
приходилось признать, что церковь и кладбище реальность. Но тогда три года
назад или меня разыграли, или девушка действительно попала в беду, а я ей не
помог. В первом случае могила будет пустая. Во втором я увижу в ней останки
несчастной девушки.
Колени заметно тряслись, но я направился к разрытой могиле и заглянул в
нее...
Уже много раз в своей жизни, предчувствуя, что придется встретиться с
чем-то неожиданным, я настраивал себя на самое невероятное и ужасное,
вызывая тем самым защитную реакцию; но увиденное мною в могиле сразило меня
именно своей ожидаемостью, так как, хотя разум и подсказывал мне всю
нереальность и нелепость моих ожиданий, ожидал я как раз то, что увидел...
Девушка лежала на том же месте. За три года она не изменилась, не
считая, пожалуй, того, что нижняя ее губа была прикушена. Она смотрела на
меня молящим, страдающим взглядом.
Я шептал какую-то ерунду, поминая Бога и черта, и осознавал, что на
этот раз у меня уже не хватит сил покинуть это заколдованное место.
Девушка лежала неподвижно, но мышцы ее были собраны для прыжка. Боже! -
подумал я. Она сейчас поднимется!..
Как вдруг земля подо мной затряслась, и, падая, увидел я, как церковь и
могилы рушились, как неведомая сила засыпала их землей...
Стоял я среди чистого поля. На востоке загоралась зорька, и никакой
возвышенности, никакой церкви и никакого погоста рядом не было...
Иван клал печь у попа. Поп пил какую-то хмельную жидкость, от запаха
которой черти упали бы в обморок, и развлекал Ивана расcказами.
- Ежели поковыряться в моем житии - целая библия получится! - говорил
поп, закладывая мощными перстами себе в рот квашеную капусту. - Аминь.
Отправился я едино за осемь верст мужика отпевати, ну и напилси до святаго
духа. Вдова напоила. А я - агнец неразумный - не ведал тогда, оже баба есмь
чорт. Кудахчет она, диавол, окрест мя; лик светлый, яки начищенный медный
таз. А я, внегда узрю шибоблудную бабу, во мне сразу воспарение делается,
мракобесие. Аминь... Схватил я еи да на одр. Она, радужная, не отпускает.
Перси свои - лысые горы - обнажает! Я баб много чесал, ан такой, аминь, от
сотворения мира не бывало. От те крест!.. Я вспотел - хочь выжми. Токмо дело
кончилось - черти появились. Целая тьма. И один (харя - ... басурманская) мя
за бороду драть приноровилси. Во мне буесть сразу сделалась, кричу:
"Становись, хари поганые, крестить буду! Аз есмь поп!" (Я в выпитом разе -
человек сурьезный). А они, нехристи, прыгают, бегают не ухватишь. Плюнул я
да вышел на двор. Ан идти не могу - хочь поганьси, хочь крестись. Ан -
черти. Да глаголит с харей басурманской: "Ты, отец Ахермандит, в Бога не
веруешь, поелику до баб охоту имеешь". Я ему: "Верю! Ныне и присно! Верю в
единаго Бога в Троице, и Троицу в едИннице почитаю! Токмо имею наклонность к
смыслу бытия. Да от веры не отступаю ни на шаг!" Чорт интерес имеет, где мой
дом? Я указал рукой. Да молвит мне Басурман: "Брести ты будешь в направлении
оном, яки указал, да отступить от его не сможешь ни на шаг!" Бреду я. В
сторону шага ступить не в мочи, сила нечиста! Аминь... Бреду по чаще, по
ямам, по холмам. Зрю - река. Мост - в пяти саженях от мя, ан - плыть
пришлоси. Да течение мя не сносит! Двигаюси по прямой-прямой линии. Аминь,
прости Господи...
Поп замолчал, как бы давая пережить интригу Ивану.
- Ну? - спросил Иван после паузы.
- "Ну"! - передразнил поп. - Вышел, да село в версте от мя!
Промахнулси.
Иван покатился со смеху.
- Ну ты даешь!.. А дальше?..
- "Дальше"! Дальше некуда: назад, к чертям, - неохота; вперед - смысла
нет. Сел на дорогу и просидел до утра. Да утром чары диавольские с мя спали.
- Ты сию историю сам придумал?
Поп оставил вопрос без ответа. Выпил и сказал, подняв кверху
проквашенный палец:
- С тех пор я от прямой линии бегу, яки чорт от ладана. Ибо на любую
заповедь оговорка есмь.
Иван брал щепкой из таза глину и замазывал щели. Появился он в селе
несколько дней назад и сразу же нанялся класть печь у попа. Иван хотя и был
крепостной, но свободно ходил по деревням и селам наемным работником.
Ремеслами он владел не суетно: и крышу покрыть, и наличник вырезать, и печь
выкласть, и скобу выковать. Барин обещал ему вольную, если в эту ходку он
принесет хороший заработок, а поп как раз сулил щедро расплатиться.
Научился своему ремеслу Иван у отца. Тот тоже нанимался в окрестностях
на работу и часто брал с собой сына. "Будешь, Вань, хорошо работать, -
говорил отец, - не пропадешь. А барин у нас второй опосля Бога идет.
Кормилец!" Барин у Ивана действительно был человеком душевным и так же, как
и отцу, обещал ему откупную вольную. Отцу она не досталась, ибо однажды в
лесу задрал его кабан, но Иван за нее держался твердо.
Когда Иван пришел в село, он сразу же приметил одну девушку, которую
видел мельком. Она несла коромысло, и волосы ее почему-то не были собраны в
косу. Иван невольно позавидовал ее волосам, которые так легко и безнаказанно
могли ласкать плечи и щеки этой красавицы. Она очень напоминала жену барина,
умершую несколько лет назад от неизвестной болезни. Только эта была моложе
и... как-то хрупче, что ли.
- Поп.
- Аиньки? - поп безжалостно давил капусту.
- Через три дома от твово девка живет...
- А-а!! - почему-то обрадовался поп, - ты тоже!
- Что тоже ? - не понял Иван.
- Тоже влюбилси. Любовь, - поп выдержал паузу, - яки понос: приходит
нежданно! - Он шутил плоско и точно, как сковородником по голове. - Марией
еи окрестили. Марька. Всех с ума посводила, порождение сатаны и святаго
духа! Красавица, яки с иконы выпрыгнула! - Поп выпил еще. - Токмо, Иоанн,
жених у нея есмь - Иаков. Аминь глаголю: не вожделей не поведет, куда не
хочешь...
И поп опустил веки на свои честные, осоловевшие глаза...
- Ну че, нагулялся? - встретила меня бабушка. - Ты зря с Захаром
самогонку пьешь. Он ее у Вассы покупает, а эта ведьма ее через дурманящую
траву гонит. Дурачком стать можешь.
Я покопался в своей комнате и нашел портрет, нарисованный мною три года
назад. Меня передернуло, когда я взглянул на него. Сходство портрета и
девушки из могилы было поразительно. Необыкновеннее всего были глаза, они
глядели из самого листа бумаги. Веки наполнялись влагой, и таинственная сила
портрета умоляла меня о чем-то.
Вложив рисунок в карман, я отправился на реку. Плеск воды всегда
успокаивал мои нервы и помогал сосредоточиться. Рядом паслись коровы, и
пастух дядя Вася остерегал их от разброда кнутом и матерными словами.
Я знал, что о бабе Вассе ходили по селу недобрые слухи. В церковь она
не ездила, и я слышал, что когда-то ее здорово поколотили соседские женщины
за то, что она вступила в спор с попом о каких-то тонкостях религии. Ее в
селе называли ведьмой, но, когда хвори сильно прижимали односельчан, они
приходили к ней за настоями из лечебных трав. Чем жила баба Васса? одной ей
известно. Огород был давно запущен, и лишь мизерная пенсия давала
возможность для скудного существования. Зимой, чтобы не замерзнуть, дрова
она воровала у магазина. Об этом все знали, но никто не попрекал, так как
это жизненно необходимо. Баба Васса была самой старой в колхозе. Никто не
знал, сколько ей лет, но в том, что больше ста, не сомневались. И еще надо
сказать, что баба Васса пила.
По субботам она выходила на лавочку во дворе и, улыбаясь, смотрела на
прохожих. Это был ее знак: не выйду в субботу во двор - значит, умерла. Я не
сомневался, что если кто и откроет мне тайну заброшенного погоста, то только
она, баба Васса.
Вечером Иван пошел в березовую рощу. Там собирались на гулянье молодые.
Парни стояли у старой сломленной ветром березы, о чем-то горячо спорили и
изредка поглядывали в сторону девок. Девки сидели на лавке, кивали на
парней, неостроумно шутили и хихикали.
Иван знал, что парней ему не обойти. Не положено.
- ЗдорОво, что ли! - приветствовал их Иван.
Девки наперебой что-то защебетали в его адрес.
- Кто таков? - спросил Ивана широкоплечий парень.
- У попа работаю. Я из ОвИнищей.
- Девок пришел щупать?
- Да, чешется.
- Ишь каков! - широкоплечий оглядел Ивана с ног до головы. - Хошь девок
чесать ставь четверть. Иначе побьем.
- Завтра поп заплотит - будет четверть, - Иван показал жестом - "все в
порядке".
- А каво выбрать-то хошь? - спросил низкорослый кудрявый парень.
- Вон ту, - Иван показал на Марью, - посередке.
Парни переглянулись.
- Ишь куда хватил! - широкоплечий подошел к Ивану. - Эта девка не
продается. Вразумел? Невеста она.
- Ты, что ль, жених-то?
- Жених в городе. А мы пока ее сторожим. Не трожь ее. Убью.
- Четверть - за мной, - сказал Иван и пошел к девкам.
Девки замолчали и, сдерживая смех, смотрели на подходящего к ним Ивана.
Он им положительно нравился.
- ЗдорОво, бабоньки!
- ЗдорОво, дедонька!
- Бог в помощь. А где Он не поможет, там я постараюсь.
- "Постараешься"! - захихикала дородная баба. - Семечки, что ли,
лузгать?
- Не только.
Марья, чуть склонив голову набок, не моргая, смотрела на Ивана. Впервые
она увидела его на реке, издали, и поняла, что с ней что-то произошло что-то
новое, непонятное, ноющее. По ночам Марья пыталась восстановить в памяти
черты его лица, но ей это не удавалось. Теперь она с интересом рассматривала
каждую мелочь, каждую морщинку на его загорелой коже.
Иван поймал взгляд Марьи. Она смутилась и суетливо перекинула косу изза
спины на грудь.
- Выбирай, не унималась дородная баба. Скажем меня. Смотри, какая
закваска! - она ударила себя по ляжкам. - Будешь кататься, как сыр в масле!
- Как червь в проруби, - усмехнулся Иван и сказал Марье: - Отойдем в
сторонку. Мне надо сказать тебе пару слов. Наедине.
Девки как-то сразу стали серьезными. Парни издали наблюдали за этой
сценой, недобро наблюдали.
Марья встала и пошла за Иваном. Как было не пойти? Как потом жить после
этого? - жить и жалеть, что пропустила что-то нужное и желанное. Главное.
- Во дура! - сказала одна из девок, когда Марья отошла. - Че будет,
девки! Че будет-то!
... Иван взял Марью за плечи. Она отпихнулась:
- Пусти!
- Ни за что! - Иван прижал Марью к березе. - Околдовала ты меня...
Осинка... - он горячо дышал ей в лицо. - Стебелек молочный... Сок
березовый...
- Я закричу.
- Не закричишь... - Иван целовал ее шею, щеки, губы, глаза, шею,
щеки...
Крепкая, тяжелая ладонь легла на плечо Ивана и оторвала его от
Марьи. Он почувствовал тупой металлический удар, и багровая звезда
ослепила его. "Шестиконечная, - успел отметить Иван. - Церковная".
Когда в глазах просветлело, он понял, что лежит на земле. Над ним стоял
широкоплечий, его ноздри раздувались, и желваки не находили места. В
стороне, зажав себе рот кулачком, стояла Марья и наблюдала за происходящим.
- Вставай, - приказал широкоплечий.
Иван встал.
- Пошли.
Иван пошагал за широкоплечим. За ним пошли остальные парни. У реки
широкоплечий остановился, развернулся к Ивану:
- Ну, возгря, я вижу, ты слов не вразумеешь! А я тебя предупреждал, и
взмахнул рукой.
"Таким кулаком только березы косить!" - подумал Иван. Ему удалось
увернуться от смертоносной пятерни. Сам не ожидая от себя такой подлости, он
ударил широкоплечего ногой в пах. Это было не по правилам. Хлюпая губами,
словно рыба, широкоплечий сел.
- Во мотыл! Дымье тронул, - сказал кто-то из парней. Они пошли на
Ивана.
- А-а, уметы, не нравится?! - злорадствовал Иван. Недобрый азарт
овладел им. Он пошел на парней...
- Здравствуй, баба Васс, - я открыл дверь в ее комнату. - Можно?
В комнате, кроме мусора, огромного сундука, стола и икон в углу, ничего
не было. Окна были застеклены старой одеждой, а на полу не хватало одной
половицы. Баба Васса сидела за столом перед початой литровой бутылью какойто
жидкости.
- Входь... Выпей... - отозвалась она.
- Нет, спасибо. Я это уже пил.
- Ну как тебе наша Марья? - хитро взглянув, спросила старуха.
- Баба Васс, - начал я после паузы, - это твой самогон с наркотиками
вызывает видения этой Марьи?
Баба Васса простуженно засмеялась:
- Нет, милок. В моей настойке наркотиков нет. Обыкновенный калган:
самогон, тополиные почки да еще кой-че безобидное. Я только на нем и держусь
- пьянством смерть пугаю. - Выдвинув из-под стола деревянный ящик, она снова
предложила: - Сядь, выпей.
- Баба Васс, - выпив, спросил я, - кто эта Марья?
Старуха, помолчав, встала, вышла из комнаты и вернулась с пожелтевшим
от времени листом бумаги. Вырван он был из какой-то старинной книги. Баба
Васса развернула его передо мной...
В висках моих заколотило, дыхание сперло. На листе был изображен
совершенно такой же портрет, как и нарисованный мною три года назад. Придя в
себя, я развернул рядом свое творение.
- Одинаковые, - только и удалось выдавить.
Баба Васса лукаво улыбнулась:
- Значит, ты тоже влюбился в нашу Марью.
- Скажи мне, - взмолился я, - кто она?
Старуха выпила еще стаканчик и начала свой рассказ:
- Впервой услыхала я о Марье от своего деда.
На краю нашего села, там, где ныне пруд, давным-давно стояла изба.
Хозяина ее звали Федором, а была у него дочь по имени Марья. Жили-то они
бедно. Федор пил и раньше положнова свел жену в сыру землицу. Марья, однако
ж, вошла в возраст и раскрылась прекрасавицей. Да ты сам видал. И влюбился в
нее дед мой, Яков. А слыл он лучшим парнем на селе, все мог: и два мешка
муки от мельницы до амбара донести, и супротив стремнины в половодье
выплыть. Вот тогда-то и нарисовал он на одном из листов молитвенника сей
портрет...
Луна светила - вроде как одурела.
Где-то в траве, не переставая, фальшивил сверчок.
По сельской дороге от вдовы возвращался домой конюх Степан. От излишка
хмельного его тело никак не могло принять положение, перпендикулярное
поверхности земли. Он периодически останавливался и, грозя пальцем,
доказывал невидимому собеседнику:
- Я баб шибче всякой кобылы люблю!
Рядом проснулась собака и собралась Степана облаять, но, подумав,
решила этого не делать. Она только отметила, что петляет он, как заяц. Это
была опытная собака, она даже зайца видала.
... Иван лежал на траве. Почувствовав на лице холод, он с трудом
приоткрыл заплывшие глаза. В безоблачном небе висели звезды, из которых одну
Иван отметил сразу: это его звезда, она наконец-то зажглась.
Марья влажной ветошью вытирала его лицо от крови. Она уже не плакала.
Ее слезы похоронили себя в ночной траве.
- Уже стемнело, - утвердительно сказал Иван и поспешно сел. Но в тот же
миг резкая боль сковала тело.
- У-у-у, - сквозь зубы простонал он.
- Тебе очень больно?
Марья смотрела на него с таким сочувствием, что Иван невольно
отвернулся. Такой же взгляд, полный боли, он видел раз в жизни. Еще в
отрочестве из-за какой-то мелочи он ударил соседскую девчонку. Нет, она не
убежала, не закричала. Она стояла и, сдерживая слезы, смотрела на него. Но
слезы против ее воли выступали наружу и катились вниз. Она стояла и смотрела
ему в глаза. Даже не в глаза глубже в самую душу, как бы говоря: "За что?..
За что ты меня?.." Иван тогда не выдержал и бросился бежать. И уже за баней,
упав на траву, он долго плакал. Он плакал, прижимая сердце к матушке-земле,
чтобы она взяла у него эту нестерпимую боль...
Вот и сейчас во взгляде Марьи он увидел то же самое.
- Ты почему осталась?
- Я боялась, что с тобой...
- Будя!
Иван осторожно встал на ноги и пошел к реке смыть кровь. С поверхности
воды поднимался пар. Полная холодная луна купалась в реке и отражалась на
небе. Умывшись, Иван посмотрел вверх, где над обрывом ждала его Марья.
Неведомо откуда взявшийся ветерок натянул полы ее сарафана, и при этом
отчетливо стала видна вся красота округлостей тела. Он поднялся и подошел к
Марье.
- Все еще болит?
- Марья! - неизвестное до этого желание и вместе с тем робость двигали
им. - Иди ко мне, - он нежно обнял ее за талию. - Милая! - и посмотрел ей в
глаза.
Марья не сопротивлялась, но лицо ее выражало испуг. Девичий страх перед
чем-то новым и неведомым брал верх:
- Н-н-не-е... Не надо... Пойду до дому...
Мужские ладони безвольно стекли вниз и как-то нелепо повисли на
ослабленных руках.
- Марья, я очень боюсь тебя обидеть... потерять... Что я говорю?!.
...Закладка в соц.сетях
