Рассказы

Руслан Смородинов.
Рассказы
Маленькие фарсы
Тамара вышла замуж
Марья
В кого я уродился
Руслан Смородинов.
Маленькие фарсы
© Copyright Руслан Смородинов, 1993-1996
Email: rusl@tele-kom.ru
Date: 29 Mar 2001
Комедия в шести картинах
НЕНУЖНОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ
Картины первая, вторая и третья проходят в относительно спокойном темпе
и с постепенным возрастанием гротеска. В четвертой картине - качественный
скачок. Начинается он с того, что в нелепой ситуации оказывается не только
Герой, но и Жена (неузнавание мужа). Кроме того, в четвертой картине
увеличивается число непосредственных происшествий на сцене: разбитое стекло,
разряд электротока, взрыв и др.
В пятой и шестой картинах гротеск доходит до предела. Эти картины
проходят под знаком абсурда, который начинается с дилеммы: погибли или не
погибли во время взрыва действующие лица? Ответ на этот вопрос излишен: в
противном случае теряется интрига.
Пятая и в особенности шестая картины - во власти режиссера, именно от
него зависит успех данных действий, ибо здесь почти полностью разрушена
силлогистика - не может быть литературного конфликта там, где отсутствует
логическая система понятий.
И еще. Я попытался, чтобы пьеса получилась экспансивной и по
возможности новолеторной.
Автор
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
А в т о р.
Главный Г е р о й.
Х о з я и н квартиры.
Страховой А г е н т.
Ж е н а Хозяина.
С т а р ш и н а милиции.
Т и п алкоголического вида.
Главный Р е д а к т о р.
С е к р е т а р ш а Редактора.
Н е р в н ы й мужчина.
В а с я, журналист.
А р м а г е д д о н, глава религиозной секты.
А м ф и б р а х и й !
Д а к т и л ь !
Х о р е й " религиозные фанатики.
А н а п е с т !
Я м б !
А р х а н г е л ы, без имен и слов.
К л а к а - голос из зала (свой парень).
А п л о д и с м е н т ы (бурные).
Все персонажи не имеют прототипов, в том числе правительство России и
жителей города Житомир.
О т е л л о . Ха, ха!
Уильям Ш е к с п и р.
"Отелло" (5:2).
К А Р Т И Н А П Е Р В А Я
ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Занавес закрыт. На авансцену выходит Г е р о й.
Г е р о й (в зал). Здравствуйте, дамы и господа! Мое почтение, барышня! Вы
сегодня прекрасно выглядите. Не вру. Итак, граждане! Вы думаете, кто я? Не
надо перенапрягать клетки мозга и ломать пальцы - не догадаетесь! Дело в
том, что я - Главный Герой. Меня Автор придумал. Да-да-да! Не удивляйтесь.
Именно! меня придумал Автор. То есть я как бы существую, а вроде как бы и
нет! Я - создание Автора. Он меня из ручки высосал. Сел так за белый лист -
и придумал. Во как!.. Он думает, ему все позволено! Захотел - придумал,
захотел - вычеркнул. А я все-таки как-никак живой человек, у меня есть свое
мировоззрение, свои убеждения. А ему - неизвестно, что в голову взбредет.
Хорошо, если начальником каким-нибудь меня сделает. А что, если - нищим?
Заключенным? Безнадежно больным? А вдруг мне придется сыграть убитого
гладиатора? Да-а-а... Ну и положение у меня!.. Надо сказать, что этот Автор
- порядочная скотина! И к тому же, пьет до белого колена. У-у-у... Кстати,
он полная бездарность. О чем его пьесы?.. Да ни о чем! Сплошные гщремыки с
пропитыми рожами да еще неизлечимые психи. Ни одной светлой строки! Ни одной
светлой рожи! Ничего духовного, никакого чувства долга, никакой любви!
Мусор!..
ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ
Входит А в т о р.
А в т о р. А-а, вот ты где! А я тебя ищу.
Г е р о й. Здравствуйте. (В зал.) А вот и он. Автор. Пуп земли. Пупок!
А в т о р. Ты чего там бормочешь?
Г е р о й. Я?.. Ничего.
А в т о р. Так вот. Поскольку я тебя придумал, надо бы тебя испытать.
Г е р о й. То есть?
А в т о р. Ну, проверить, как ты будешь себя вести в тех или иных
ситуациях?
Г е р о й. В каких ситуациях?
А в т о р. В каких-каких! В экстремальных. Или, в крайнем случае, в
конфликтных.
Г е р о й. Я не хочу попадать в конфликтные ситуации!
А в т о р. А кто спрашивает твоего мнения?
Г е р о й. Это что же получается?! Мы живем в свободной стране! Я буду
жаловаться в суд.
А в т о р. Не будешь.
Г е р о й. Это почему же?
А в т о р. Ты обязан отдать пьесе свой персонажный долг! А если будешь
выкобениваться, я тебя просто-напросто вычеркну. Я тебе породил, я тебя и
уничтожу. О тебе никто и не вспомнит даже. Ты - миф, ты - мой вымысел. Тебя
как такового не существует. Понимаешь? Ты как объективная реальность
существуешь только в моем воображении. И только! Нет меня - тебя нет. Но в
обратную сторону этот закон не работает. Потому что ты - мой замысел, а я -
замысел Божий.
Г е р о й. То есть вы для меня вроде как Бог?
А в т о р. Вот именно! Все, что есть в моих пьесах, - это мир, созданный
мною. Я создал его, как некогда Бог создал мир, окружающий меня. И у меня
тоже "в начале было слово". Поэтому я решаю, казнить тебя или миловать, жить
тебе или вообще не существовать. И я буду испытывать тебя, как испытывает
меня Бог! И я решаю, принцем тебе быть или нищим! Понял? Согласен ты жить в
моей пьесе? Согласен быть Главным Героем? Или я тебя вычеркиваю к чертовой
матери и придумываю другого Героя?
Г е р о й. Согласен.
А в т о р. То-то же! А то тоже мне, я не я и пьеса не для меня!.. Ну ладно,
я вижу, ты у меня получился не совсем дурак. Хоть это меня радует... В какую
бы тебя ситуацию вставить?
Г е р о й. В какой-нибудь преуспевающий коммерческий банк, в роли
управляющего.
А в т о р. Ишь ты! А в Кремль в качестве Президента не хочешь?.. Нет,
управляющий банком - это неинтересно. Проза. Я тебя куда-нибудь в народ
впихну, в глубинку. Во где поэзия!
Г е р о й. Я не хочу в народ.
А в т о р. Ты опять за свое?!
Г е р о й. А чего - я? Я ничего.
А в т о р. То-то же!.. Ладно, я кое-что придумал. Иди. И будь готов.
Г е р о й уходит.
ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ
А в т о р (в зал). Друзья, будьте снисходительны к моему Герою. Ведь надо
признать, что, в отличие от вас, он рожден несколько варварским способом, и
окружающее постоянно удивляет его своей неопознанной загадочностью. Вы -
нормальные люди, родившиеся на свет естественным способом - начинали свое
знакомство с миром в рамках своего слабого мировоззрения. Ваши познания не
были скоротечными и полностью соответствовали уровню умственного развития.

Его же интеллект несравненно обогнал жизненный опыт, и каждая закономерность
природы представляется ему неразрешимой теоремой. Он, по-видимому, уже
запутался в постановке гипотиз и стал смотреть на мир с чувством
недоверчивого уважения. Однако есть еще надежда, что его небывалое удивление
вскоре переродится в твердое сознание.
А в т о р уходит.
ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ
Открывается занавес.
Городская квартира. В квартире Х о з я и н, он с похмелья. Звенит дверной
звонок, Х о з я и н открывает дверь и впускает А г е н т а.
А г е н т. Доброе утро.
Х о з я и н. Возможно.
А г е н т. Я представляю страховую компанию "Спи спокойно".
Х о з я и н. А?
А г е н т. Я представляю страховую компанию "Спи спокойно".
Х о з я и н. Рано еще.
А г е н т. Вы не поняли. "Спи спокойно" - это название страховой компании.
Х о з я и н. Вы из похоронного бюро?
А г е н т. Почему?
Х о з я и н. Ну - "Спи спокойно". Такое название годится только для
похоронного бюро.
А г е н т. А-а!.. Нет. Спокойно спишь, когда все застрахуешь.
Х о з я и н. Когда все застрахуешь - дашь дуба?
А г е н т. Когда все застрахуешь - ни о чем не волнуешься.
Х о з я и н. Ну-у, а я про что говорю!
А г е н т. И живой человек может ни о чем не волноваться. Вот у вас есть
машина?
Х о з я и н. Нет.
А г е н т. А если бы была, вы бы о ней волновались?
Х о з я и н. Вы мне хотите предложить машину?
А г е н т. Вы опять не поняли! Я - страховой агент.
Х о з я и н. Ну и что?
А г е н т. Я хочу предложить вам застраховаться.
Х о з я и н. Зачем?
А г е н т. Чтобы вы спали спокойно!
Х о з я и н. Успею еще. Туда не торопятся.
А г е н т. Куда?
Х о з я и н. На тот свет.
А г е н т. О Боже мой!.. Объясняю дословно. Смотрите: допустим, у вас есть
машина...
Х о з я и н. У меня нет машины.
А г е н т. До-пус-тим.
Х о з я и н. Договорились... Хотя у меня ее вправду нет.
А г е н т. Допустим, у вас есть машина. Тогда - если, конечно, вы ее
застраховали - в случае ее угона или аварии мы возместим все убытки.
Х о з я и н. Здорово!
А г е н т. Так будете страховаться?
Х о з я и н. Зачем? Ведь у меня нет машины.
А г е н т. У вас есть квартира, есть имущество.
Х о з я и н. Допустим.
А г е н т. Да не "допустим", а есть!
Х о з я и н. Возможно.
А г е н т. Может произойти несчастный случай. Пожар, например.
Х о з я и н. Допустим.
А г е н т. Или кража.
Х о з я и н. Возможно.
А г е н т. Вы будете страховаться? Ведь мы погасим все убытки в случае
несчастного случая.
Х о з я и н. В случае какого случая?
А г е н т. Несчастного!
Х о з я и н. Буду!
А г е н т (обрадовавшись, ставит чемоданчик, представляется). Моя фамилия -
Графитский.
Х о з я и н. Надо же!
А г е н т. Не понял?
Х о з я и н. Да нет, ничего, бывает хуже.
А г е н т. То есть?
Х о з я и н. Да не огорчайтесь.
А г е н т. С какой стати?
Х о з я и н. Ну, фамилия-то - Графитский... Это же придумать надо!
А г е н т. А что в ней такого?

Х о з я и н. Графитский!.. Да еще страховой агент!
А г е н т. В чем дело?
Х о з я и н. Да нет, я просто удивляюсь. Да вы не волнуйтесь. Давайте
страховаться.
А г е н т. А при чем здесь моя фамилия? Этой фамилии более трехсот лет!
Х о з я и н. Это ваши проблемы.
А г е н т. Не понял?
Х о з я и н. Успокойтесь.
А г е н т. Я не понял?!
Х о з я и н. Мы страховаться будем?
А г е н т. Сперва вы мне ответите, чем вам не нравится моя фамилия?!
Х о з я и н. Гав-гав-гав!.. Не ори на меня! Я бешеный. У меня в крови
глюкозы не хватает. Я вообще олигофрен. Первой группы.
А г е н т (недоверчиво). И справка есть?
Х о з я и н. В ломбард заложил.
А г е н т. Если вы психически нездоровы, то не имеете права подписывать
финансовые документы.
Х о з я и н. Какие документы?
А г е н т. Страховые.
Х о з я и н. Слушай... Тебя как зовут? Не могу же я тебя называть по твоей
дурацкой фамилии.
А г е н т. Почему это - дурацкой?!
Х о з я и н. Слушай, Сан Саныч...
А г е н т. Вениамин Сергеевич.
Х о з я и н. Слушай, Веник, давай пропустим по сто грамм? А то ты мне голову
заморочил фамилией своей и документами разными.
А г е н т. Я на работе.
Х о з я и н. По сто грамм?
А г е н т. Я на работе.
Х о з я и н. Чуть-чуть?
А г е н т. Нельзя.
Х о з я и н. Ну я один.
А г е н т. Давай и мне.
Х о з я и н приносит бутылку и стаканы, разливает по стаканам.
Х о з я и н (поднимает стакан). За соцстрах - трах!
А г е н т (поднимает стакан). Трах!
Выпивают.
Х о з я и н. Что мы будем страховать?
А г е н т. Можно застраховать имущество.
Х о з я и н. А давай водку застрахуем?
А г е н т. Как это?
Х о з я и н. Ну я вам даю бутылку водки как взнос. А когда буду в запое и
все пропью, вы мне ящик поставите. А?
А г е н т. Э-э-э! Так нельзя.
Х о з я и н. Почему?
А г е н т. Здесь - беспроигрыш.
Х о з я и н. Не скажи. А вдруг меня машина задавит, и бутылка у вас
останется.
А г е н т. Нельзя.
Х о з я и н. А вдруг я пить брошу? (В сторону.) Во загнул!
А г е н т. Нельзя! Давай лучше твою жизнь застрахуем?
Х о з я и н. Тогда - лучше жизнь моей жены.
А г е н т. А ты будешь бенефициаром?
Х о з я и н. Сам такое слово!
А г е н т. Дурак, бенефициар - это тот, кто деньги получает.
Х о з я и н. Я буду этим словом.
А г е н т. Только нужна сама жена.
Х о з я и н. Она будет позже.
А г е н т. А что мы сейчас будем страховать?
Х о з я и н. Слушай! У нас в подъезде кот живет, все углы обгадил. Давай его
застрахуем, как будто он мой, а потом в окошко выбросим, вроде он сам упал?
А г е н т. Мы котов не страхуем.
Х о з я и н. А рыбок аквариумных?
А г е н т. Тоже нет.
Х о з я и н. Жаль.
А г е н т. Так - что?
Х о з я и н. Давай - имущество.
А г е н т. Идет! Сейчас мы заполним формуляр полиса...
Х о з я и н. Ты столько умных слов сказал, что я ничего не понял. Здесь без
ста грамм не обойтись.
А г е н т. Может, хватит?

Х о з я и н. Не ломайся.
.А г е н т. Давай не будем?
Х о з я и н. Будем!
Х о з я и н разливает по стаканам.
Х о з я и н (поднимает стакан). За соцстрах - трах!
А г е н т (поднимает стакан). Трах!
Выпивают.
Х о з я и н. Какой, говоришь, полюс?
А г е н т. Полис, а не полюс. Вот его стандартный образец.
Х о з я и н. Мудро.
А г е н т. Все очень просто. В этой графе заполняется объект страхования. В
этой - ... А на какую сумму будешь страховаться?
Х о з я и н. А на какую посоветуешь?
А г е н т. Сейчас посчитаем... Значит, так: стенка, телевизор...
Х о з я и н. Ты работой своей доволен?
А г е н т. Нормально... Холодильник, сервант...
Х о з я и н. А получаешь сколько?
А г е н т. Когда как. Работа сдельная, от удачи зависит... Люстра, книги...
Х о з я и н. А в среднем - сколько?
А г е н т. Не мешай... Вот, из-за тебя сбился!.. Что ты спросил?
Х о з я и н. Давай - за соцстрах? Потом посчитаешь.
А г е н т. Давай.
Х о з я и н приносит бутылку, разливает по стаканам.
Поднимают стаканы.
Х о з я и н. За соцстрах - трах!
А г е н т. Трах!
Выпивают.
Х о з я и н. Ты пылесос посчитал?
А г е н т. Я еще ничего не считал.
Х о з я и н. А хочешь, я тебе пылесос подарю?
А г е н т. Нет.
Х о з я и н. Почему? Я от души. Он все равно не работает.
А г е н т. Не хочу.
Х о з я и н. Кстати, телевизор тоже не работает. Сгорел. Слушай! А давай
телевизор застрахуем от пожара, как будто он еще не сгорел?
А г е н т. Нельзя. Это мошенничество.
Х о з я и н. Мошенничество то, что их делают огнеопасными! Его необходимо
продавать в комплекте с огнетушителем!
А г е н т. Давай - за соцстрах? По сто граммов?
Х о з я и н. Трах?
А г е н т. Трах.
Х о з я и н. Давай...
ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ
Откуда-то сверху падает Г е р о й.
Х о з я и н. Ты кто??
Г е р о й. Герой. Главный.
Х о з я и н. Самый?
Г е р о й. Самый.
Х о з я и н. Садись к столу.
Г е р о й. Бл'рю. (Садится.)
А г е н т. Ты застрахован?
Г е р о й. Не знаю.
Х о з я и н. Пить будешь?
Г е р о й. Буду.
Х о з я и н приносит бутылку и стакан, разливает по стаканам.
Х о з я и н (поднимает стакан). За соцстрах - трах!
А г е н т (поднимает стакан). Трах!
Г е р о й. ...
А г е н т (Герою). Ты не хочешь выпить за соцстрах?!
Г е р о й. Кто это?
Х о з я и н. Наш друг.
Г е р о й. Хочу.

Х о з я и н. За соцстрах - трах!
А г е н т. Трах!
Г е р о й. Трах! Трах! Трах!
Выпивают.
Х о з я и н (Герою). Ты все-таки кто?
Г е р о й. Герой. Главный.
Х о з я и н. Зовут-то как?
Г е р о й. Не знаю. Меня Автор придумал.
Х о з я и н. У каждого человека должно быть имя. Вот его, например, зовут
Веником. А фамилия - Графитский.
Г е р о й. Ничего себе, фамилия!
А г е н т. Вы что, издеваетесь?!
Х о з я и н. Нет, Веник, нам не до смеха.
Г е р о й. Здесь плакать надо.
А г е н т, не находя слов, начинает плакать.
Х о з я и н. Ну ладно, успокойся, не плачь, Веник.
Г е р о й. Все еще образуется. У меня вообще нет фамилии.
А г е н т (с удивлением). Как это?
Г е р о й. Я только сегодня родился.
Х о з я и н. Тяжело же пришлось мамочке!
А г е н т. Кесарево сечение, наверно.
Г е р о й. У меня нет мамочки.
Х о з я и н. А папочки?
Г е р о й. И папочки нет.
А г е н т. Сирота.
Х о з я и н. Инкубаторский.
А г е н т. Снежный человек.
Х о з я и н. Жертва цивилизации.
Г е р о й. Меня Автор придумал.
А г е н т. Давайте за нашего друга выпьем?
Г е р о й. За кого?
А г е н т. За трах.
Г е р о й. По-моему, мы за него уже пили.
А г е н т. Да?.. Ну и что? Он наш друг!
Х о з я и н. И возместит убытки. (Поднимает стакан.) Трах!
А г е н т (поднимает стакан). Трах!
Г е р о й (поднимает стакан). Трах! Трах! Трах!
Выпивают.
Х о з я и н (Герою). Ты женат?
Г е р о й. Нет, я сегодня только родился.
Х о з я и н. И не женись!
Г е р о й. Почему?
Х о з я и н. Семейная жизнь - это каторга Нерченская. Я от жены только на
вахте и отдыхаю. А приеду - она меня пилит. А я ж не Буратино, чтоб меня
пилить без конца! Потому я и пью, будто с мокрым рылом родился...
А г е н т. Ребята, вся моя работа - это сплошной обман!..
Х о з я и н (Герою). Когда жену выбираешь - вроде ничего: и морда сияет, как
самовар, и груди беззащитны, будто у коровы. А женишься, глядь - а у нее
спина конопатая...
А г е н т. Обманывают вас, ребята. И я сам вас обманываю!..
Х о з я и н (Герою). Приезжаю я с вахты, а она уже с самого порога орет,
как будто у нее выкидыш делается. Зенки разинет во весь хлебальник и
комиссарит: "Где зарплата? Где зарплата?" А я эту зарплату уже на покой души
истратил. А как ей это объяснишь? Человек, когда он дубовый - очень
обидно!..
А г е н т. Вас, дубовых, всю жизнь обманывают! Убытки вам возместят!.. Шиш
вам - возместят! Ждите!..
Х о з я и н (Герою). Я, вообще-то, человек не злой, даже в чем-то -
светлячок. И бил-то ее раз всего - напильником записал. А так у меня
характер - как у архангела! Вот ты пришел ко мне: я водку пью - ты пей. Не
жалко. Я даже не спрашиваю, кто ты такой. Может, ты ворюга беспробудный...
Г е р о й. Я не ворюга.
Х о з я и н. А кто тебя знает? У тебя на лбу не написано, что ты честный
человек. Вот Веник, сразу видно, - честный...
А г е н т. Я обманщик!
Х о з я и н (Герою). А может, ты любовник моей жены? А? Откуда ты про
конопушки-то на спине знаешь?.. Молчишь?..
Г е р о й. Я твою жену в глаза не видел!
Х о з я и н. "В глаза не видел"! А - в спину?

Г е р о й. И в спину!
Х о з я и н (Герою). Ты кто такой? (Накаляется.) Ты кто такой, чтоб плохо о
моей жене отзываться?!. У меня к ней чувство! Чистое, как оренбургский
платочек, а ты мне портянку под нос суешь!..
Г е р о й. Какую портянку?
Х о з я и н (Герою). Слушай, орел, я тебя насквозь вижу. Гардемарин хренов!
А ну, двинься ко мне, двинься - я засвечу промеж глаз!
Г е р о й. Ты чего? А?
Х о з я и н (Герою). Молчать!.. Нет, ты мне скажи, ты кто? Только не надо
мне про автора заливать! Ты кто?.. Молчать!.. А может, ты шпион? А?..
Молчать!.. Говори пароль.
Г е р о й. Пароль.
Х о з я и н. Молчать!.. Какой пароль, я спрашиваю? "Пингвины летят в Сочи"?
Г е р о й. Гагары идут в Гагры!
Х о з я и н. А-а-а!! Раскололся! Веник, я шпиона поймал! Форменный китаец.
Г е р о й. Я не шпион.
Х о з я и н. Смотри, Веник, сейчас он будет нас переубеждать, пепел себе на
голову стряхивать, хризантемой прикинется. А я, как только он появился,
сразу понял - шпион! Джеймс Бонд!
А г е н т (Хозяину). Не-е-е. Он не шпион. Я шпионов видывал-перевидывал. В
кино. Они все красивые и сильные, а у него рожа - вроде он зубами
страдает... Не шпион.
Х о з я и н. А мне все же кажется...
А г е н т. Нет, не шпион.
Х о з я и н (Герою). Скажи нам, только честно, ты шпион?
Г е р о й. Нет.
А г е н т. Я же говорил!
Х о з я и н (Герою). Ладно, ты не обижайся... Я немного погорячился...
Хочешь, я тебе пылесос подарю?
Г е р о й. Не хочу.
Пауза.
А г е н т (вспомнив, что хотел сказать). Слушайте меня! Поймите,
страхование - это обман, надувательство!
Х о з я и н. В чем суть, Веник?
А г е н т. Я ж говорю, никто вам никакие убытки не возместит! А я хожу по
квартирам, людям на уши вермишель вешаю. Обманываю.
Х о з я и н. А ты помолись.
А г е н т. Я не умею.
Х о з я и н. Да я научу! Я для тебя сейчас Новый завет придумаю. Так
сказать, Евангелие от страхового агента. (Разливает по стаканам.) Повторяй
за мной: "Блаженны пьющие утром, ибо их есмь Царство Небесное".
А г е н т. Есмь!
Х о з я и н. "Блаженны ищущие истину в вине, ибо они насытятся".
А г е н т. Ибо!
Х о з я и н. "Блаженны пьяные, ибо они утешатся. Опрокинь!"
Выпивают.
Х о з я и н (разливает по стаканам). "Опохмели, и опохмелим будешь. Во имя
Духа Спиртного. Опрокинь!"
А г е н т. Не буду больше пить. Когда я пьяный, я шатаюсь и часто наступаю
на небо... (Плачет.) Грешный я, грешный!.. Людей обманываю... А пообщаться
с открытой душой - не имею права! У меня душа уже щетиной обросла!..
Х о з я и н. А мы ее сейчас побреем.
А г е н т. Кого?
Х о з я и н. Щетину...
Гаснет свет.
ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ
Загорается свет.
Х о з я и н и Г е р о й на прежних местах, спят.
А г е н т а на сцене нет.
Входит Ж е н а.
Ж е н а (будит Хозяина). А ну, подъем!
Х о з я и н (просыпается). Я не сплю.
Ж е н а. А что же ты делаешь?
Х о з я и н. Думаю. Философствую.
Ж е н а. Тоже мне, мыслитель! Роден!.. (Показывает на спящего Героя.) Это
что за ветошь?
Х о з я и н. Не знаю. Его автор придумал.

Ж е н а. Что-о-о??
Х о з я и н. Он так говорит.
Ж е н а. А ты ничего не хочешь сказать?!. Буди его!
Х о з я и н (будит Героя). Э-э, как тебя?.. Герой... подъем.
Г е р о й (проснувшись, Жене). Здравствуйте.
Ж е н а. Ты кто?
Г е р о й. Герой.
Ж е н а. Что-о-о??
Г е р о й. Главный.
Ж е н а. Что-о-о??!
Х о з я и н. Он не шпион.
Ж е н а. Вы что, сговорились?!
Х о з я и н. Нет, не успели.
Г е р о й (Хозяину). Это твоя жена?
Х о з я и н. Да.
Г е р о й. Вы так похожи!
Ж е н а. Да, мы близнецы!.. (Показывает на Героя, Хозяину.) Кто этот
одуванчик?
Х о з я и н. Не знаю.
Ж е н а. Он что, с неба упал?
Х о з я и н. Вроде того... Ой, тут такое было! Сначала Веник пришел, потом
он свалился...
Ж е н а. Допился! на ногах не стоишь, чебурашка. Мало того, что морда на
плевательницу похожа, так еще галлюцинации начались!
Х о з я и н. Он вправду с неба упал!
Ж е н а. Ага! А я на метле прилетела, да?.. Тут мне навстречу еще один кадр
из квартиры выбежал. С чемоданчиком. Глаза - как у паровоза.
Х о з я и н. Это Веник.
Ж е н а. Какой веник?
Х о з я и н. Графитский.
Ж е н а. Издеваешься?!
Х о з я и н. Нет. Клянусь, у него действительно такая фамилия.
Ж е н а. Почему он лысый?
Х о з я и н. Как - лысый?
Ж е н а. А так! Голова, как вареное яичко.
Х о з я и н (Герою). Почему он лысый?
Г е р о й. А мы его побрили.
Х о з я и н. Зачем?!
Г е р о й. Не помню.
Х о з я и н. Бедный Веник!
Г е р о й. Теперь у него семь пядей во лбу.
Ж е н а. Насчет пядей - не знаю. А шрамов достаточно.
Х о з я и н (Герою). Чем мы его брили?
Г е р о й. Не помню.
Ж е н а. Как только скальп не сняли?.. Хорошо. (Показывает на
Героя, Хозяину.) А это что за персонаж?
Х о з я и н. ...
Ж е н а. Кто он такой, я спрашиваю?!
Х о з я и н. ...
Г е р о й. Я...
Ж е н а (Герою). Тихо! А ну, выворачивай карманы. Небось спер что-нибудь.
Г е р о й выворачивает карманы, они пустые.
Ж е н а (Герою). А теперь канай отсюда, стебелек! И потеряй адрес этой
квартиры. Только быстро канай. Бегом.
Г е р о й. А похмелиться?
Ж е н а. Чего-о-о??!
Г е р о й убегает.
ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ
Ж е н а. Ну, что скажешь в свое оправдание?
Х о з я и н. Что рассказывать? Все очень просто. Утром пришел Веник...
Ж е н а. С метелкой?
Х о з я и н. Да нет. Женщин вообще не было, он один пришел.
Ж е н а. Кто?
Х о з я и н. Графитский.
Ж е н а. Ты опять за свое?!
Х о з я и н. Я правду говорю. Как на очной ставке.
Ж е н а. Дальше!
Х о з я и н. Он предложил мне застраховать машину.
Ж е н а. Какую машину? Ты бредишь? С твоими пьянками даже самокат не
купишь!

Х о з я и н. Да нет, это он к примеру предложил, для наглядной агитации...
А потом прилетел Герой.
Ж е н а. Прилетел?
Х о з я и н. Прилетел.
Ж е н а. На чем?
Х о з я и н. Да ни на чем! Сам по себе прилетел. Как Карлсон. Ну а потом...
Ж е н а хватает со стола пустую бутылку и начинает гоняться за
Х о з я и н о м. Слышны ругать и угрозы Ж е н ы и вялые оправдания
Х о з я и н а.
Занавес закрывается.
К А Р Т И Н А В Т О Р А Я
ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ
На авансцену выбегает А в т о р.
А в т о р. Где его черти носят?! Гос-по-ди!.. (В зал.) Люди, люди,
простите, что я вас отвлекаю от ваших дел, но, может быть, вы видели... вы
знаете, где находится Главный Герой?.. А?.. Не видели случайно?.. Нет?..
Нет?..
К л а к а. Он с какими-то мужиками пил.
А в т о р. С мужиками пил?.. Это мне известно.
К л а к а. А потом его прогнала злая жена одного из хануриков.
А в т о р. Жена прогнала?.. И это я знаю. Вот куда он после этого пошел?
Вот в чем вопрос!.. Ведь я ж дал ему установку прийти сюда... (Звонит
телефон, А в т о р поднимает трубку.) Але?.. Да, да, я Автор... Знаю,
конечно!.. Где он?.. Да ну!.. Еду. Я еду. Немедленно! (Кладет трубку, в
зал.) Вы представляете, он - попал в вытрезвитель! (Убегает.)
ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ
Открывается занавес.
Приемная медвытрезвителя.
За столом сидит С т а р ш и н а, перед ним бланк протокола.
Из камеры в приемную входит Т и п.
С т а р ш и н а. Фамилия?
Т и п неопределенно жестикулирует.
С т а р ш и н а. ??? Немой, что ли?
Т и п кивает.
С т а р ш и н а. А вчера орал, что в общественный транспорт без вазелина не
влезешь.
Т и п (в сердцах). Это точно!
С т а р ш и н а. Фамилия?
Т и п. Вражек.
С т а р ш и н а. Овражек?
Т и п. Вражек.
С т а р ш и н а (заполняет бланк протокола). Иностранец, что ли?
Т и п. Обрусевший.
С т а р ш и н а. Поляк?
Т и п. Чех.
С т а р ш и н а. Какая разница?
Т и п. Не знаю.
С т а р ш и н а. Имя-отчество?
Т и п. Леопольд Луич.
С т а р ш и н а. Луич?
Т и п. Луич.
С т а р ш и н а. Отца Луем, что ли, звали?
Т и п. Луем.
С т а р ш и н а. Ну и имя!
Т и п. Агрономом был.
С т а р ш и н а. Кто?
Т и п. Отец мой.
С т а р ш и н а. Луй?
Т и п. Он.
С т а р ш и н а. Вы-то сами, Леопольд Аллилуич, кем работаете?
Т и п. Настройщиком.
С т а р ш и н а. Кем?
Т и п. Фортепьяно настраиваю.

С т а р ш и н а. Музыкант?
Т и п. Настройщик.
С т а р ш и н а. Место работы?
Т и п. Театр музыкальной комедии.
С т а р ш и н а. У вас там все такие... комедийные?
Т и п. Какие?
С т а р ш и н а (неопределенно жестикулирует). Сурдопереводчики. Глухонемые.
Т и п. Нет. У нас слух - самое главное.
С т а р ш и н а. Артисты!
Т и п. Хотите, я вам контрмарку достану на спектакль?
С т а р ш и н а. Лучше - иномарку. Или дойч-марки.
Т и п. Сколько?
С т а р ш и н а. У-тю-тю-тю-тю! Куда клонишь! Взятка должностному лицу?
Т и п. Я это... пошутил.
С т а р ш и н а. Один такой же пошутил, а его повесили.
Т и п. Кого?!
С т а р ш и н а. Попа Гапона.
Т и п. Кто это?
С т а р ш и н а. Был такой. Шутник.
Т и п. Я больше не буду.
С т а р ш и н а. Поверим на первый раз... (Рассматривает паспорт.) Ты у
кого паспорт украл?
Т и п. Что вы?! Это мой собственный паспорт.
С т а р ш и н а. А фотография?
Т и п. Моя. Родная.
С т а р ш и н а. Непохоже.
Т и п. Уверяю вас, она на меня больше похожа, нежели я сам!
С т а р ш и н а. Как это?
Т и п. Ну у меня сейчас физиономия на натюрморт смахивает. Не лицо - а
похмельная икибана!
С т а р ш и н а. А-а!.. Это точно. Ты, видать, носом к стенке спал...
Т и п. Мне всю ночь коровье вымя снилось. Интересно, это у меня сексуальное
или от недоедания?
С т а р ш и н а. Не знаю... Помнишь, что вчера-то натворил?
Т и п. Нет. До определенного момента помню, а потом как будто свет
выключили - тьма внешняя.
С т а р ш и н а. Ты пытался угнать трамвай.
Т и п. Что вы?!
С т а р ш и н а. Напал на водителя и, угрожая камертоном, требовал, чтобы
вагон следовал в какую-то деревню.
Т и п. Приворот?
С т а р ш и н а. В Приворот, в Приворот.
Т и п. Я там родился.
С т а р ш и н а. Большая деревня?
Т и п. Около двухсот дворов.
С т а р ш и н а. Теперь представь, что каждый житель деревни Приворот
угонит по трамваю. Что тогда будет?
Т и п. Да-а-а...
С т а р ш и н а. Вот так вот! Теперь тебя будут судить.
Т и п. У меня дети.
С т а р ш и н а. Много?
Т и п. Один.
С т а р ш и н а. Взрослый?
Т и п. Школьник.
С т а р ш и н а. В каком классе?
Т и п. Второгодник.
С т а р ш и н а. Жаль пацана. Без отцовского-то воспитания, глядишь, и со
шпаною спутается. Начнет пить, трубки в телефонных автоматах обрывать. Того
гляди - и курить научится!.. Вот до чего водка-то доводит!
Т и п. Закодируюсь. Сразу же после суда.
С т а р ш и н а. То-то же!.. Ладно, Луй, я вижу, ты все осознал. Я,
вообще-то пошутил насчет угона, чтобы ты понял, что водка - верный путь к
преступлению. Я бы даже сказал: водка - равно - криминал! Ты запиши это,
Луй, и помни.
Т и п (кричит). Да как ты смел?! Какое ты имеешь право?! Гад!..
С т а р ш и н а. Что-о-о?!!
Т и п. Я ж от страха чуть языком не поперхнулся! Ты не человек, ты
гомункулус!.. Компрочикос!..
С т а р ш и н а. Чего? Так-так! Оскорбление должностного лица! Я тебя...
Т и п. Уселся в теплое кресло, как татарин на именинах, и издеваешься над
горемыками!..
С т а р ш и н а. Я тебя...
Т и п. А ты же никому не нужен! Вытрезвители скоро исчезнут с лица земли... Люди работают, приносят обществу пользу. А ты?
От тебя какая польза? Ты за свою жизнь хоть одно дерево посадил?.. Иди
немедленно сажай дерево!!

С т а р ш и н а. Я для начала тебя посажу! Гляди - как разошелся! Чисто
Цицерон какой-то!
Т и п (испугавшись). Куда посадишь?
С т а р ш и н а. Известно, куда! Оформлю сейчас за оскорбление.
Т и п (примирительно). Да вы что, обиделись, что ли?
С т а р ш и н а. А ты как думал? Ничего себе!
Т и п. Да я же пошутил... Это монолог из спектакля... У нас в театре... Как
его?.. "Война и мир" - во!
С т а р ш и н а. Монолог?
Т и п. Монолог.
С т а р ш и н а. В театре?
Т и п. В нем.
С т а р ш и н а. Артист!.. Ладно, иди. Да не забудь контрмарку принести. На
"Войну и мир".
Т и п. Конечно. Обязательно. Непременно.
С т а р ш и н а. Подпиши протокол и топай.
Т и п (подписав протокол). Прощайте. (Направляется к выходу.)
С т а р ш и н а. Привет Лую. (Кричит в сторону камеры.) Следующий!
ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ
Из камеры в приемную входит Г е р о й.
Г е р о й (Типу). Извините, пожалуйста, вы не подскажите, многоуважаемый,
который час?
Т и п (Герою). Тебе что, больше всех надо?..
Т и п уходит.
ЯВЛЕНИЕ ОДИННАДЦАТОЕ
С т а р ш и н а. Ну-у, что, вспомнил свою фамилию?
Г е р о й. У меня нет фамилии.
С т а р ш и н а. И тебя придумал автор?
Г е р о й. Верно.
С т а р ш и н а. Слушай, не ерничай, а то закончишь, как бедный Иорик!
Здесь тебе не цирк. Ты знаешь, где находишься?
Г е р о й. В Риме, наверно.
С т а р ш и н а. Почему именно в Риме?
Г е р о й. Все дороги ведут в Рим. Я только на дорогу вышел - и сразу у вас
оказался.
ЯВЛЕНИЕ ДВЕНАДЦАТОЕ
Вбегает А в т о р.
А в т о р. Товарищ старшина!..
С т а р ш и н а. Вы кто?
А в т о р. Я Автор.
С т а р ш и н а. Тот самый?
А в т о р. Тот, тот!
Г е р о й. Это он! Он меня придумал!
С т а р ш и н а. Стоп! Стоп, давайте разберемся. (Автору.) Вы знаете его?
А в т о р. Конечно, знаю! Я из-за него и приехал. Вы же мне звонили...
С т а р ш и н а. Правильно, звонил. Единственное, что он назвал, это ваш
номер телефона. А вот фамилию скрывает. И все остальное тоже.
А в т о р. Ничего он не скрывает. У него просто нет фамилии.
С т а р ш и н а. Послушайте, перестаньте мне голову морочить! Как это, нет
фамилии?!
А в т о р. Понимаете, я его придумал... Ну... Это долго объяснять.
С т а р ш и н а. Я никуда не тороплюсь. Объясните, пожалуйста.
А в т о р. Видите ли, я писатель, я сочиняю персонажи...
С т а р ш и н а. Подумать только!
А в т о р. И я его сочинил... да вы все равно не поймете.
С т а р ш и н а. Это почему же? Что я, дурак, что ли?
А в т о р. Нет-нет! Я этого не говорил. Но вы из другого мира, из земного.
А я художник, я мыслю образами, я живу в мире воображений, в мире иллюзий, в
мире, совершенно отличном от вашего земного мира.
С т а р ш и н а. Не хотите ли вы сказать, что вы инопланетянин?
А в т о р. Вы не поняли. Я живу двумя жизнями - реальной и вымышленной. Но
иногда мой вымысел настолько силен, что в его власти вырвать некоторую
личность из мира грез и перенести ее в мир реальный. (Показывает на Героя.)
И вот он является конкретным примером материализации воображения.
С т а р ш и н а. Спокойствие. Одну минуточку. (Поднимает трубку телефона.)
Алло, психиатрическая?..

А в т о р. Не надо. Не надо психиатрическую! Я пошутил.
С т а р ш и н а (Автору). А-а! Вы тоже шутник? (В трубку.) Извините, не
нужно. (Кладет трубку.) Везет же мне сегодня на шутников! Чистая клоунада!
А в т о р. Извините.
С т а р ш и н а (Автору, показывая на Героя). Кем он вам доводится?
А в т о р. М-м-м... сыном.
С т а р ш и н а. Для его отца вы что-то слишком молодо выглядите.
А в т о р. М-м-м... приемыш.
С т а р ш и н а. Кха!.. Как фамилия?
А в т о р. Моя?
С т а р ш и н а. Приемыша.
А в т о р. М-м-м... Патрусканумески.
С т а р ш и н а. Как-как?!
А в т о р. Патрусканумески.
С т а р ш и н а (заполняет бланк протокола). "Патру..." Тире нигде не надо?
А в т о р. Нет. Вместе пишется.
С т а р ш и н а (пишет). "...скару..."
А в т о р. "...ну..."
С т а р ш и н а. Что?
А в т о р. "...ну..."
С т а р ш и н а. Что - "ну"?
А в т о р. "...скану...", а не "...скару..."
С т а р ш и н а. Кто же ему, бедняге, такую фамилию дал?
А в т о р. Родные родители. Изверги!
С т а р ш и н а. Тоже, видать, клоуны!
А в т о р. Наверное.
С т а р ш и н а. Имя-отчество?
А в т о р. М-м-м... Доминик Зосимович.
С т а р ш и н а. Надо же!.. Год рождения?
А в т о р. Нынешний.
С т а р ш и н а. Как это?
А в т о р. М-м-м... то есть я хотел сказать - год собаки, как и нынешний.
С т а р ш и н а (пишет). "Год соба..." Тьфу, черт!.. Номер года какой?
А в т о р. Тысяча девятьсот семидесятый. От Рождества Христова.
С т а р ш и н а (пишет). "... Христова". Где и кем работает?
А в т о р. М-м-м... в театре, актером.
С т а р ш и н а. Везет мне сегодня на артистов!.. Театр, случайно, не
музыкальный?
А в т о р. Нет. Сатиро-драматический.
С т а р ш и н а. Ну, клоуны, платите штраф и - свободны.
А в т о р платит штраф и вместе с Г е р о е м выходит
на авансцену.
Занавес закрывается.
К А Р Т И Н А Т Р Е Т Ь Я
ЯВЛЕНИЕ ТРИНАДЦАТОЕ
Г е р о й. Надоело, надоело, надоело! Не хочу больше никаких страховых
агентов, злых жен и вытрезвителей! Хватит!
А в т о р. "Хватит"!.. А чего же ты хочешь?
Г е р о й. Хочу, как и вы, быть автором. Хочу быть писателем. Хочу сам
придумывать главных героев.
А в т о р. "Писателем"!.. Ты думаешь, это легко - быть писателем?
Г е р о й. А чего здесь трудного? Сел, придумал, написал. Вот и все.
А в т о р. "Все"!..
Г е р о й. А чего же еще?
А в т о р. Быть писателем - задача ох как нелегкая!.. А о чем же ты думаешь
писать?
Г е р о й. Есть у меня одна задумка. Хочу я написать что-нибудь
историческое... Оригинальное!.. Кстати, в вытрезвителе со мной в камере один
поэт ночевал. Так вот, он - пишет стихи старославянской вязью!
А в т о р. Да, это оригинально!.. Ну, так и быть. Дерзай! Отныне ты -
писатель.
Г е р о й. Спасобо.
А в т о р. Да, кстати, приемыш, ты это... не забудь с первого гонорара мне
долг отдать, за штраф в вытрезвителе.
Г е р о й. Сочтемся! Свои люди...
А в т о р и Г е р о й уходят.
ЯВЛЕНИЕ ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ
Открывается занавес.

Кабинет главного Редактора. Два стола.
За одним из столов сидит С е к р е т а р ш а.
Вбегает Р е д а к т о р.
Р е д а к т о р. Это черт знает что такое! Я когда-нибудь сойду с ума!
Честное слово - сойду!
С е к р е т а р ш а. Что случилось?
Р е д а к т о р. Этот раздолбай корректор позвонил в какую-то коммерческую
фирму по продаже компьютеров и спросил у них, как пишется слово "ку-клуксклан"?
С е к р е т а р ш а. Ну?
Р е д а к т о р. Они ему продиктовали. По бук-вам.
С е к р е т а р ш а. Что, неправильно?
Р е д а к т о р. Правильно! Но эта фирма прислала на адрес редакции счет за
маркетинговые услуги в размере трех месячных окладов раздолбая корректора!
С е к р е т а р ш а. Да-а-а...
Р е д а к т о р. И это еще не все. Другой раздолбай по фамилии Полескин
написал статью "Надо ли подавать нищим?", а мы ее опубликовали.
С е к р е т а р ш а. Что, написал необъективно?
Р е д а к т о р. Да при чем тут это: объективно - необъективно?! (Открывает
журнал.) Вот он пишет, дословно: "Не подавайте нищим, они ваши деньги
пропивают. Я подал одному безногому, а он со всех ног бросился в винноводочный
магазин". Как вам это нравится?.. Я скоро с ума сойду. Честное
слово - сойду! Над нами уже весь город смеется. А тут еще геморрой замучал.
Вы не страдаете геморроем?
С е к р е т а р ш а. Нет.
Р е д а к т о р. А я уже с ним замучался. Это все от сидячего образа жизни.
Надо, наверное, начать бегать по утрам. Правда, у меня ноги очень потеют.
Ужас! Только надену носки - они уже мокрые. У вас ноги не потеют?..
ЯВЛЕНИЕ ПЯТНАДЦАТОЕ
Вбегает Н е р в н ы й, в руках у него журнал.
Н е р в н ы й. Я на вас в суд подам!
Р е д а к т о р. В чем дело, уважаемый?
Н е р в н ы й. Я на вас в суд подам! Вы что, издеваетесь над моим горем?!
Р е д а к т о р. Да в чем, собственно, дело, объясните, пожалуйста?
Н е р в н ы й. Вы не понимаете? Да? Не понимаете?
Р е д а к т о р. Ей-Богу, клянусь, понятия не имею.
Н е р в н ы й (открывает журнал). Это ваша статья - "Дорожное
происшествие"?
Р е д а к т о р. Покажите-ка.
Н е р в н ы й (подает журнал). Вот - фотография и две строки.
Р е д а к т о р (рассматривает журнал). "Дорожное происшествие". Да-а,
ужасная фотография: женщина под колесами автомобиля.
Н е р в н ы й. Вы прочтите, что под фотографией написано.
Р е д а к т о р (читает). "На бардюре, у самой дороги, валялись красивые
ноги". Ну и что? В чем дело-то?
Н е р в н ы й. Это моя жена!
Р е д а к т о р. Ну и что?
Н е р в н ы й. Вы издеваетесь?!
Р е д а к т о р. Я что-то вас не пойму. Вы считаете, что ноги не очень
красивые? По-моему, красивые. Даже очень. (Секретарше.) Лена, взгляните.
С е к р е т а р ш а (подходит, смотрит). Бывают и лучше.
Н е р в н ы й. Вы что, издеваетесь?!.
Р е д а к т о р. Вы, случайно, не мордвин?
Н е р в н ы й. Что?.. Мордвин?.. С какой стати?
Р е д а к т о р. Да так... морда мне ваша что-то знакома.
Пауза.
Н е р в н ы й. Изверги! Моя жена погибла! Ей теперь совершенно безразлично,
какие у нее ноги!
Р е д а к т о р. Если самой владелеце ног наплевать, какие у нее ноги, то
почему это так волнует вас? (Пауза.) Ну хорошо, давайте, мы дадим
опровержение, что ноги были вовсе не красивые?
Н е р в н ы й. Сволочи, вы... вы... Но это вам так не пройдет!..
Н е р в н ы й вырывает из рук Редактора журнал, убегает.
ЯВЛЕНИЕ ШЕСТНАДЦАТОЕ
Р е д а к т о р. Вы что-нибудь поняли из всего этого? Я лично - ничего не
понял...

Звонит телефон. Р е д а к т о р поднимает трубку.
Р е д а к т о р. Ало?.. А-а, это ты! Привет!.. Что? Инициалы Толстого?.. А
какого Толстого?.. Их трое - Толстых-то... Который "Муму" написал?.. А-а!
Записывай - "И. Тэ". Иван Тургеньевич... Записал?.. Ну пока!.. Не за что.
Привет Коле, целуй жену, кланяйся дочке. (Кладет трубку.)
ЯВЛЕНИЕ СЕМНАДЦАТОЕ
Входит Г е р о й.
Г е р о й. Здравствуйте. Извините, это редакция литературно-информационного
журнала "Полет"?
Р е д а к т о р. Да. А что вы хотели?
Г е р о й. Извините, вы печатаете прозу?
Р е д а к т о р. Печатаем, вообще-то.
Г е р о й (протягивает Редактору лист бумаги). Вот - справка.
Р е д а к т о р. Какая справка?
Г е р о й. Справка от психиатра, что я психически здоров.
Р е д а к т о р. Мы не публикуем справки.
Г е р о й. Но я не хочу ее опубликовать. Я хочу, чтобы вы мне поверили, что
я нормальный.
Р е д а к т о р. Да я верю, верю. Не надо справки.
Г е р о й. Дело в том, что я пишу роман-эпопею.
Р е д а к т о р. Это интересно.
Г е р о й. Роман будет состоять из шестидесяти четырех книг, каждая из
которых - около тысячи страниц.
Р е д а к т о р. Кхм... Можно взглянуть на вашу справку?
Г е р о й (подает справку). Пожалуйста. Я же говорил, что вы захотите на
нее взглянуть.
Р е д а к т о р (прочитав, возвращает справку). Прошу вас, извините ради
Бога. Так о чем же ваша эпопея?
Г е р о й. О! Моя эпопея о трехсотлетней войне двух пигмейских племен
Центральной Африки конца второго тысячелетия до нашей эры.
Р е д а к т о р. О-о-очень, очень интересно!..
Г е р о й (достает из портфеля объемистую пачку листов). Вот - первая
книга. В ней завязка. Прочтите.
Р е д а к т о р. Вы хотите, чтобы я прочитал это сейчас?
Г е р о й. Да-да.
Р е д а к т о р. Но на это понадобится неделя. Как минимум.
Г е р о й. Хорошо, я сам перескажу главные моменты повествования. Первая
книга называется "Не рубите бамбуки, черномазые!" Сюжет следующий: по
соседству проживают два пигмейских племени. Юноша из первого племени
влюбляется в девушку из второго. И вот в период эрекционной ситуации между
ними свершается сексуальная революция. На этом заканчивается первая часть
книги. Во второй части эту девушку съедает крокодил. И плачет. А этот юноша
не плачет. За это его убивают, проломив череп кокосом. И начинается война, в
ходе которой за триста лет погибли четырнадцать черномазых и один
гиппопотам. На этом заканчивается вторая часть первой книги. Ну как?
Завораживает?!. Эта книга удостоится Нобелевской премии!
Р е д а к т о р находится в высшей степени прострации.
С е к р е т а р ш а (Герою). Уходите!
Г е р о й. Что, не подходит?
С е к р е т а р ш а. Нет!
Г е р о й уходит.
ЯВЛЕНИЕ ВОСЕМНАДЦАТОЕ
С е к р е т а р ш а приводит Редактора в чувство.
Р е д а к т о р. Ушел этот... Карамзин?
С е к р е т а р ш а. Ушел, ушел. Этот кармазин ушел.
ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТНАДЦАТОЕ
Входит В а с я.
В а с я. Вызывали, шеф?
Р е д а к т о р. А, это ты, Вася! Ты, как всегда, пунктуален. Не человек -
а часы с кукушкой!
В а с я. Рад стараться, шеф! Какие будут указания?

Р е д а к т о р. Вот что, Вася, нужно написать статейку о депортации кошек
в западных кварталах.
В а с я. Это можно, шеф.
Р е д а к т о р. Еще напиши статью, что война с Ближнего Востока России не
грозит. Успокой читателей. В случае чего, мы на этот Восток водородную бомбу
сбросим, и они там все утонут.
В а с я. Понял, шеф.
Р е д а к т о р. Да смотри у меня, чтоб никакого национализма! А то я тебя
знаю!
В а с я. Что вы, шеф? Я не националист. Наоборот, я интернационалист! Я
хочу, чтобы объединились все русские, хохлы, евреи, башкиры... и тогда мы
сможем наконец дать по морде всем китайцам!
Р е д а к т о р. Оригинальный интернационализм! Чем же тебе китайцы не
угодили?
В а с я. Их слишком много.
Р е д а к т о р. Дурак ты, хотя и Вася. Еще Сталин сказал, что урус и урюк
- братья навек! Понял?
В а с я. Понял, шеф.
Р е д а к т о р. Ну иди.
В а с я уходит.
ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТОЕ
Входит Г е р о й.
Г е р о й. Простите меня, умоляю. Я хочу предложить вам вторую книгу
эпопеи. Она называется "Копья в землю, черномазые!".
Немая сцена.
Г е р о й. Я понял - вам не нужно... Вы не займете мне немного денег? До
Нобелевской премии?..
С е к р е т а р ш а достает газовый балончик и брызгает в сторону Героя.
Г е р о й убегает.
ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТЬ ПЕРВОЕ
Р е д а к т о р (придя в себя). Да-а-а... вот это тип! Тут и так геморрой
замучал. Вы не страдаете геморроем?
С е к р е т а р ш а. Вы уже спрашивали.
Р е д а к т о р. Ах, да, спрашивал! Но у вас - только геморрой, а у меня -
еще и ноги потеют!
Занавес закрывается.
К А Р Т И Н А Ч Е Т В Е Р Т А Я
ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТЬ ВТОРОЕ
На авансцену выходят А в т о р и Г е р о й.
А в т о р. Ну, как успехи в писательском промысле?
Г е р о й. Да никак! Меня не публикуют.
А в т о р. А ты небось думал, что твои произведения сразу же начнут
публиковать?.. Наивный!
Г е р о й. Не хочу быть писателем!
А в т о р. Да, в писательском котле ты неуместен, яки икона в доме
терпимости.
Г е р о й. Все! Хватит.
А в т о р. Кем же ты хочешь быть?
Г е р о й. Не знаю... Хочу быть нормальным человеком.
А в т о р. Семьянином то есть?
Г е р о й. Ни в коем случае! Видел я этих женщин. Двух. Одна меня из
квартиры на улицу выгнала, а другая - та вообще! Представляете, в живого
человека газом брызгает! А еще в литературном журнале работает.
Писательница! Ольга Берггольц!
А в т о р. Чудак, ты не знаешь, что такое женщина! Женщина - это ребус. Она
хитра, коварна, мстительна, порой глупа и всегда непостоянна.
Г е р о й. Так за что же их любят?!
А в т о р. Вот именно за все эти недостатки их и любят! Понял?
Г е р о й. Ничего не понял.
А в т о р. Ладно, поймешь скоро.
Г е р о й. То есть?

А в т о р. Сегодня ты встретишься с одной из твоих знакомых.
Г е р о й. С кем именно?
А в т о р. С той, которая тебя пьяного на улицу выгнала.
Г е р о й. Она меня и в квартиру не пустит.
А в т о р. Пустит. Я сделаю так, чтобы она тебя приняла за своего мужа.
Г е р о й. Как это?
А в т о р. Увидишь.
Г е р о й. Я... Я не хочу... Я боюсь...
А в т о р. Чудо! Думай перпендикулярно! Ты даже не подозреваешь, что такое
любовь!.. Самые красивые женщины - это инструкторы по фигурному катанию.
Помню, в Кривом Роге у меня краля была. Это не баба - а печка с изразцами!..
Впрочем, я отвлекся. Так ты хочешь встретиться со своей знакомой?
Г е р о й. Не знаю... А что я с ней делать буду?
А в т о р. Мой прадедушка-еврей любил повторять, что женщина - это как
коммерческий банк: хорошо положишь - получишь с процентами. В общем,
действуй по обстановке.
А в т о р и Г е р о й уходят.
ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЕ
Открывется занавес.
Декорации четвертого явления. В квартире Ж е н а.
Ж е н а. Я не знаю, на что он обиделся? Да еще и накричал, как сторож.
Подумаешь, приревновал!.. Сколько пыли в квартире!.. Я не понимаю: эти
мужчины такие слабенькие. А еще называют себя сильной половиной! Да они и на
четверть не тянут!.. Надо бы полы помыть, что ли... Приревновал, понимаешь!
Подумаешь, не пришла ночевать. Эка невидаль! Ведь сказала же ему, что
ночевала у подруги. Так нет, стал раздражаться, аж потом покрылся. А чего
раздражаться-то, чего? Говорю - была у подруги. Я ж у подруги и была.
Подумаешь, ее дома не оказалось, она ночевала у своей матери. Но ведь муж-то
ее был дома. Что здесь такого? Поговорили мы с ним, засиделись допозна. Я ж
домой среди ночи не пойду. А он, муж-то мой, кричать начал: "Почему дома не
ночевала?!" Будто бы сам не знает... Куда девался мой утюг?.. Этим мужикам
только дай повод, так они глас Божий переорут. Попробовал бы он в другой раз
так заорать, я бы ему враз прическу испортила! Оратор нашелся! А чего
ораторствовать-то? Все равно мы с ним спим в разных комнатах, потому что он
вечно пьяный и потный. Какая ему разница, где я ночую - дома или у подруги с
ее мужем?.. Куда же, черт побери, девался утюг?.. Этот Родион, Ленкин муж,
надо признаться, вообще-то, толстоват. Мой-то - в молодости был похож на
Вячеслава Тихонова в "Штирлице", но зато пьяница и тупой. А Родион - умный,
и вид растерянный. Глаза такие сальные-сальные. А манеры! Манеры не то, что
у моего. Моему - что стихи, что лимон: все одно морщится. А Родион Апулея
без купюр читает. С выражением. И слов столько умных знает, что только диву
даешься, как он до сих пор язык не сломал? А мой муж до того глупый, что
даже домовых не боится. Он боится только белой горячки и какого-то бодуна.
Впрочем, если признаться, мой муж - сам бодун: в том смысле, что с рогами.
По-моему, все алкоголики - бодуны и спят только с белой горячкой. Родион
называет моего мужа алкоголиком-индивидуалистом. И этот пьяница еще посмел
меня приревновать!.. Жалко, правда, что он ушел. Хлопнул дверью. Широкий
жест! И что я только в нем нашла? Может, что-то и было, да он где-то
оставил... Что такого особенного в том, что я ему изменила? Ведь все равно
он со мной не спит. А мне всего два года жизни осталось до сорока. А ведь я
хочу еще иметь детей. Вон, у соседки, целых трое. Бегают, шумят. Три жополя
на плющихе. Благодать! А от моего - жди от морды погоды: не только детей,
даже зарплаты не увидишь. Я уже три демисезона не могу купить себе пальто. А
Родион свою дурочку-Леночку одевает, как Жозефину. А сам-то как одевается!
Весь из себя, прямо царь халкидонский! А у моего - одежда декаденством
пахнет. К тому же он пьяница и дурак. Без креста в голове. Об его голову
только гвозди выпрямлять. За таких людей грех лежит на акушерках... Где же,
в конце концов, этот треклятый утюг?!. Все же жалко, что он ушел. Хотя он и
чавкает во время еды. Вот Родион, хотя и толстый, а мясо ест с ножом и
вилкой и перед поцелуем к луку не притронется. А мой - и стройный, и
уклюжий - а от его запаха мухи дохнут. Я не понимаю, как его только на
работу приняли? Ему только водителем лунохода работать. Видать, у них там на
вахте все такие. И он еще набрался наглости мне нагрубить и хлопнуть дверью!
Торжественный такой - как старовер перед самосожжением... Господи, до чего
же окна грязные!.. Нет в жизни гармонии: если мужик стройный и красивый, то
обязательно - пьяница или дурак; если же он умный и опрятный, то,
несомненно, толстый или муж подруги. Совершенство есть только в женщинах.
Кто-нибудь видел, чтобы женщина валялась пьяная? У нас даже женских
вытрезвителей нет. Или, скажем, возможно ли, чтобы красивая женщина была
глупа? Разве кто-нибудь в состоянии представить себе женщину, до нитки
проигравшуюся в казино? Женщина, что бы она ни делала, всегда знает свою
меру! Миром должны управлять женщины! Бабы всех стран, объединяйтесь! Все
недоразумения на земле происходят от того, что миром правят мужики! Все они
карьеристы - будь он дворник, будь он царь. И о нас, женщинах, говорят
последними словами. Зачем же тогда, спрашивается, они сами просят нас выйти
за них замуж, если мы такие плохие? Они сами не знают, что говорят и чего
хотят. У них истина рождает споры. Все шиворот-навыворот... Нет, полы всетаки
вымыть придется... Однако, что ни говори, без мужиков скучно. Пускай
они напиваются до летучих обезьян, зато они иногда дарят цветы. В конце
концов, среди свиней чувствуешь себя чище. (Пауза.) Жаль, что он ушел. Я бы
ему простила свою измену...

ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТОЕ
Входит Г е р о й.
Г е р о й. Здравствуйте...
Ж е н а (принимая Героя за Хозяина). Вернулся, наконец.
Г е р о й. Я...
Ж е н а. Что, перестал злиться?
Г е р о й. Я?..
Ж е н а. А то тоже мне, разорался, горлопан.
Г е р о й. Я?..
Ж е н а. Зачем злиться-то, зачем? Я же сказала - ночевала у подруги.
Г е р о й. Я...
Ж е н а. Так и быть, на сегодня я тебя прощаю...
Г е р о й. Я...
Ж е н а. Но знай, что это в последний раз!
Г е р о й. Я... Я извиняюсь! Но...
Ж е н а. Извиняешься - это хорошо. Извиняю, так и быть. (Пауза.) Ну, чего
стоишь? Небось аппетит нагулял. Жрать будешь? (Пауза.) Ну чего насупонилсято?
Перестань. Много думают только шпионы и композиторы.
Г е р о й. Я не шпион.
Ж е н а. Значит, композитор?
Г е р о й. Вы меня узнаете?
Ж е н а. В каком смысле?
Г е р о й. Вы меня узнаете?.. Кто я? Где мы с вами встречались?
Ж е н а. Ты что, головой пододвинулся? Что значит - "где встречались"? И с
каких это пор ты мне выкаешь?
Г е р о й. Я спрашиваю, когда мы с вами встречались?
Ж е н а. Прекрати!
Г е р о й. Ну хотя бы ответьте, как меня зовут?
Ж е н а. Хватит ваньку валять! Маска клоуна тебе не к лицу. Ты и так клоун.
Пьяный Пьеро... Мой руки и садись жрать!
Г е р о й. Хорошо. Но все-таки ответьте мне...
Ж е н а. Не выкай мне! Не выводи меня из рамок интеллигентности!
Г е р о й. Хорошо. Ответь мне, как меня зовут?
Ж е н а. Боря. Борей тебя зовут. Что, память свою пропил?
Г е р о й. А вот и не Борей! Мое имя - Доминик.
Ж е н а. Доминик?
Г е р о й. Доминик Зосимович.
Ж е н а. Слушай, урод, садись жрать! Жрать садись!!. Доминик Зосимович! А
почему не Дормидонт Сигизмундович? Или Елпидифор Харисович?
Г е р о й. Но я действительно Доминик.
Ж е н а. Пойми, моей благоприятности может прийти конец! Понял?.. Я смотрю,
ты жрать не хочешь. Тогда бери ведро и тряпку и мой окна. Мигом!
Г е р о й начинает мыть окна.
Ж е н а. Сильнее дави на тряпку, не размазывай грязь по стеклу.
Г е р о й. Все же я хочу тебе объяснить, что я не Боря. Дело в том...
Ж е н а. Ты представляешь, наша соседка совсем обнаглела. Заявляет мне
сегодня, что я, мол, в свою очередь не мою лестничную площадку.
Представляешь?..
Г е р о й. Дело в том, что Автор тебе затуманил глаза, и ты принимаешь меня
за своего мужа, а я не твой муж. Я ничей муж. Я - Главный...
Ж е н а. А ведь вся грязь в подъезде от ее пацанов. Я так ей это и
сказала...
Г е р о й. Я - Главный Герой...
Ж е н а. А она, представляешь, мне и заявляет: заведи, мол, своих детей, а
уж потом и упрекай... Ты сильнее на тряпку дави...
Г е р о й. Во всем виноват Автор. Это он такую карусель придумал...
Ж е н а. Кроме того, заявляет мне, что я, мол, не умею одеваться. А самато,
сама! Да в ее одежде в комнату страха не пустят, а то скелеты заикаться
начнут. Да по сравнению с ней баба Яга Золушкой выглядит... Ты сильнее на
тряпку дави... Муж ее, Толик, несчастный человек. Небось не спит по ночам от
страха. Этот грохот ночами - это же не электричка, как ты думаешь, это Толик
зубами стучит. Электрички по ночам не ходят... Ты сильнее на тряпку дави...
Я так ей это и сказала. А она как заорала, как заорала! Меня снежной бабой
обозвала. А она, дескать, мать-героиня! Ты понимаешь? Каждая вошь, каждая
псевдогероиня-мать будет меня снеговиком обзывать! Ты понимаешь! Есть в ней
что-то от кенгуру. Нет, не ноги. А сумка, с которой она никогда не
расстается. Ее мамаша на вокзале пирожками торгует, а мы при чем?..
Слышится звон бьющегося стекла.

Ж е н а. Идиот!.. Идиот, что ты наделал?!
Г е р о й. Сама говоришь: дави на тряпку.
Ж е н а. Идиот, ты же стекло выдавил! Заставь дурака молиться, так он и пол
прошибет!
Г е р о й. Я обрезался.
Ж е н а. "Обрезался"! Да тебе надо голову оторвать топором!
Г е р о й. Кровь каплет.
Ж е н а. Не пачкай занавески! Иди немедленно в ванную и вымой руку.
Г е р о й уходит в ванную комнату.
ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТЬ ПЯТОЕ
Ж е н а. Такому придурку и кровоспускание не поможет. Это ж надо быть таким
идиотом - стекло выдавил!..
Из ванной комнаты доносится грохот.
Ж е н а. Это еще что такое? Эй ты, урод, что ты еще натворил?
ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТЬ ШЕСТОЕ
Входит Г е р о й, он держится за свой бок.
Г е р о й. Там на полу какой-то булыжник валялся. Я за него споткнулся и
упал. Туловище ушиб. Страсть как больно!
Ж е н а. Какой еще булыжник?
Г е р о й. Не знаю. Там на полу валялся. Я его в вентиляционную трубу
выкинул.
Пауза.
Ж е н а. Слушай, жертва клонирования, это же Тортила!
Г е р о й. Что значит - Тортила?
Ж е н а. Моя черепаха! Моя любимая черепаха!! А ты ее - в трубу! Живодер!
Ты что же, решил мне таким вот образом отомстить, мерзавец? Да?.. (Бьет
Героя тряпкой.) Отвечай, когда я тебя спрашиваю! Отвечай, когда я тебя
спрашиваю! Ты решил мне отомстить за то, что я не ночевала дома? Да?..
Отвечай, ублюдок! Я тебя за Тортилу под суд отдам! Тебя в живой уголок
посадят, понял? Гад! Гад! Гад! (Устает гоняться за Героем и его бить,
садится.) Зачем, зачем ты это сделал? Черепаха-то тут при чем? Если я не
ночевала дома, то это моя вина, а не Тортилы. А ты ее - в трубу! Я и не
подозревала, что ты такой жестокий. Вот уж действительно: век живи, век
удивляйся. Неужели ты не нашел более подходящего способа для мести?
Г е р о й. Я не знал, что это черепаха. Я думал - булыжник.
Ж е н а. Как это - "не знал"? Как это - "не знал"?! Чего ты из себя
придурка-то строишь? Она уже три месяца у нас живет. Жила, точнее. А ты ее
за камень принял? Чего ты из себя придурка-то строишь?!
Г е р о й. Там темно было, я перепутал. Сам упал жутко.
Ж е н а. Да лучше бы ты насовсем убился. С мертвых спросу меньше.
Г е р о й. Я куплю тебе новую черепаху.
Ж е н а. Да на фига мне новая черепаха?! Мне Тортила нужна, понимаешь?
Тор-ти-ла!
Г е р о й. Назовем ее Тортилой. А если будет наоборот, самец то есть,
назовем Тортиком.
Ж е н а. Знаешь что, этого я тебе простить никогда не смогу. Видимо, нам
наконец-то придется развестись. Ты все понял?
Г е р о й. Понял.
Ж е н а. А теперь бери сантиметровую рулетку и измеряй размеры окна. Потом
пойдешь к стекольщику и вырежешь новое стекло.
Г е р о й. А где лежит рулетка?
Ж е н а. Что, забыл уже? В кладовке на верхней полке.
Г е р о й заходит в кладовую.
Ж е н а. Да не забудь - там провода оголенные. Током может ударить...
Слышится треск от разряда электрического тока.
Г е р о й с криком "ой!" вылетает из кладовой и без сознания падает на пол.
Ж е н а. Ага, током трахнуло! Так тебе и надо!.. Вставай, вставай, душегуб,
не притворяйся. (Пауза.) Эй, чудик, ты чего это? Вставай. Живой, что ли?
Вставай, говорю... Да ты никак помер... Нет, вроде живой. Вставай же,
наконец...

ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТЬ СЕДЬМОЕ
Входит Х о з я и н.
Х о з я и н. Зин, я вернулся.
Ж е н а. Кто ты?.. А, помню, помню. Ты, так называемый, Главный Герой. Я ж
тебе, по-моему, сказала, чтобы ты больше не приходил... Впрочем, хорошо, что
ты пришел. Помоги мне. Тут моего мужа током ударило, надо бы привести его в
чувство.
Х о з я и н. Зина, что с тобой?
Ж е н а. Чего стоишь-то? Иди помоги мне.
Х о з я и н. Я, кажется, его знаю. Это Главный Герой...
Ж е н а. Представляешь, он полез в кладовку, а его током шандарахнуло.
Х о з я и н. Так ведь там оголенные провода!
Ж е н а. Вот именно... Слушай, а ты откуда знаешь?.. И вообще, ты как в
квартиру-то вошел? Что, дверь была не заперта?
Х о з я и н. Почему не заперта? У меня ключ есть.
Ж е н а. Откуда он у тебя?.. Я так и знала, что ты в прошлый раз что-нибудь
спер! Отдай немедленно ключ.
Х о з я и н. Зина, ты чего? Я же вернулся...
Ж е н а. Вижу, что вернулся. Отдавай ключ!
Х о з я и н. У тебя же свой есть...
Ж е н а. У меня-то есть. У меня-то есть! А у тебя он откуда?
Х о з я и н. От верблюда! На верблюжью колючку выменял!.. Я, понимаешь ли,
вернулся, решил ее простить, а она из себя тарантеллу строит!.. Ты чего на
меня глаза таращишь? Рожать собралась?..
Ж е н а. Меня простить? За что?
Х о з я и н. За то решето!.. Какой же я дурак! Расчувствовался! Думал, это
минутная слабость... В первый и последний раз... (Смотрит на окно.) Ты зачем
стекло выбила?
Ж е н а. Во-первых, это не я выбила, а мой муж. А во-вторых, тебя это
совершенно не касается.
Х о з я и н. Я выбил?!. Нюхни нашатыря, истеричка!
Ж е н а. Да что ты себе позволяешь?!.
Х о з я и н. Ты зачем стекло выбила?
Ж е н а. Это не я, (показывает на Героя) это он выбил. Точнее, выдавил,
когда мыл окно.
Х о з я и н. Да, кстати, что здесь делает этот одуванчик? Я спрашиваю, что
делает в моей квартире этот кукрыникс?!. Значит, я - из дома, а ты сразу же
в дом - мужика? Правильно я понимаю?!
Ж е н а. Тебе кого вызвать: милицию или психушку?
Х о з я и н. Вызывай похоронную карету. Ты у меня сейчас Дездемону
сыграешь! Без репетиции!..
Г е р о й (приходит в сознание, стонет). А-а-а...
Ж е н а (Герою). Как твое самочувствие?
Г е р о й. Ничего себе, громоотвод! Ой, кончаюсь...
Х о з я и н (Жене). Что ты с ним сделала? Тебя же под суд отдадут за
попытку его самоубийства...
Г е р о й. А-а, это ты, Боря... Спаси меня. Я с твоей женой за пять минут
инвалидом сделался, калекой.
Ж е н а (Хозяину). Так вы тезки! Феноменально: тоже - Боря, и тоже - алкаш!
Г е р о й. Боря, не обращай на нее внимания. Она принимает меня за тебя.
Проделки Автора...
Х о з я и н (Жене). Кто алкаш? Да я сегодня и грамма не выпил...
Ж е н а (Хозяину). Меня это не колышет. Ты можешь возвращаться к себе
домой. К героине. Я в твоей помощи больше не нуждаюсь. Уходи.
Х о з я и н. Это с какой стати я должен уходить из собственной квартиры?!.
Ж е н а. А ты что, уже здесь прописался?
Г е р о й. Вы ничего не понимаете, я сейчас все объясню...
Х о з я и н (Жене). Прописался?!. Да я ответственный квартиросъемщик этой
жилплощади!
Г е р о й. Я сейчас все объясню...
Х о з я и н (Герою). Заткнись!
Ж е н а (Хозяину). Ты чего на моего мужа орешь?!
Х о з я и н. Ага! Вот ты и проговорилась! Я еще в первый раз понял, что он
твой любовник. Что, с милым и рай в шалаше? (Замахивается на Жену.) У-у-у,
шаланда!..
Ж е н а (Герою). Боря, помоги!..
Х о з я и н. А-а-а, он тоже Боря! Тезка, значит. (Жене.) Уйди с глаз долой!
(Берет Героя за грудки.) Ну что, тезка, поговорим по душам! Обсудим...
Г е р о й. Я сейчас все объясню...
Х о з я и н. Что же ты, выхухоль похотливая, мне в прошлый раз про какогото
автора заливал?..
Г е р о й. Так все это Автор придумал...
Х о з я и н. Что же ты, бегемот плешивый, имя свое скрывал? Сказал бы
прямо: "Я любовник твоей жены". Так ведь нет, персонажем прикинулся!..

Ж е н а. Караул! Милиция! Убивают в собственном доме!!
Г е р о й. Боря, я не Боря. Я Доминик...
Х о з я и н. Доминик?! Это оригинально...
Ж е н а. Милиция!!
Г е р о й. Дайте же объясниться, наконец!..
Х о з я и н. Доминик, говоришь?! Очень мило...
ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТЬ ВОСЬМОЕ
Вбегает С т а р ш и н а.
С т а р ш и н а. Стоять! Руки за голову! Шаг вправо, шаг влево... Кто звал
милицию?
Ж е н а. Я звала. Представляете, товарищ милиционер, к нам в квартиру
ворвался вот этот бандит (показывает на Хозяина) и убивает моего мужа.
Х о з я и н. Чушь какая-то! Это я - ее муж...
С т а р ш и н а. Молчать! Все на пол! На пол, я сказал!.. (Герою.) Что-то
мне ваша рожа вроде знакома...
Г е р о й. Так мы с вами встречались. В вытрезвителе. Помните?
С т а р ш и н а. Разберемся... (Жене.) Говорите вы. Только по порядку.
Ж е н а. Я и говорю по порядку. Недавно мой муж выпивал вот с этим
уголовником (показывает на Хозяина), я тогда на работе была...
С т а р ш и н а (Герою). Эй ты, знакомый по вытрезвителю, включи-ка пока
телевизор. Сейчас футбол начнется... (Жене.) Продолжайте, гражданочка.
Г е р о й включает телевизор.
Ж е н а. Когда я вернулась, то прогнала этого бандита. А он, оказывается,
ключ от нашей квартиры украл, небось обокрасть хотел. И вот сегодня он
заявляется и набрасывается на моего мужа, которого и без того током
ударило...
Х о з я и н. Бред!
Ж е н а. Вы представляете, товарищ милиционер?
С т а р ш и н а. Пока не очень... (Смотрит на окно.) А стекло кто высадил?
Ж е н а. Стекло - это другая история. Просто Боря сильно давил на тряпку.
С т а р ш и н а. Ничего не понимаю. Я же просил рассказывать все по
порядку. При чем здесь тряпка?
Ж е н а. Я и рассказываю все по порядку. Мы с утра с Борей немного
повздорили, и он ушел. Но вскоре вернулся, выдавил стекло и выбросил
Тортилу.
С т а р ш и н а. Кто такой Тортилла?
Ж е н а. Это моя любимая черепаха. Она у нас три месяца жила.
С т а р ш и н а. При чем здесь черепаха? Я ничего не понимаю.
Ж е н а. Черепаха здесь в общем-то ни при чем. Просто Боря немного
нервничал - с ним это бывает - и выбросил ее в вентиляционную трубу. Вроде
как хотел мне насолить. Это, конечно, с его стороны непорядочно, но за это
его Бог покарал - током ударил. Да вы не сомневайтесь, товарищ милиционер, в
этом мире ничто не проходит безнаказанно, за все приходится платить. И я
надеюсь, вы строго накажете этого хулигана (показывает на Хозяина) за то,
что он издевался над Борей...
Х о з я и н. Да его убить недостаточно! (Герою.) Слушай, шапокляк, ты
зачем черепаху-то угробил?
Г е р о й. Я сейчас все объясню...
С т а р ш и н а. Молчать!.. Вы меня совсем запутали. Я уже совершенно
ничего не понимаю. Давайте расставим все вопросы над "i". Кто кого ударил,
чем и за что?
Ж е н а. Да вы не волнуйтесь, товарищ милиционер, не надо нервничать. Ведь
вам же известно, что нервные клетки не восстанавливаются. Вот вы
переживаете, а они, бедняжки, гибнут. Разве вам их не жалко?.. Успокойтесь,
успокойтесь, дорогуша. Я сейчас вам все расскажу. По порядку. Вот вы
спрашиваете: кто кого ударил, чем и за что? Это справедливый и своевременный
вопрос. И я постараюсь ответить на него исчерпывающе. Вы спрашиваете: кто?
Отвечаю: Бог. Вы спрашиваете: кого? Отвечаю: моего мужа. Вы спрашиваете:
чем? Отвечаю: током. Вы спрашиваете: за что? Отвечаю: за то, что он выбросил
Тортилу. Вот видите, как я могу все внятно объяснить, если вы меня не будете
перебивать?
С т а р ш и н а. Вижу... А на тряпку кто давил?
Ж е н а. О Господи! какой же вы непонятливый! Да Боря, Боря и давил на
тряпку, когда окно мыл.
С т а р ш и н а. Кто такой Боря?
Ж е н а. Муж мой. Сколько можно объяснять!..
С т а р ш и н а. Стоп!.. Дважды два - четыре. Семью семь - сорок девять.
Сумма квадратов катетов равна квадрату Пифагора... (Хозяину.) У вас есть при
себе документы?
Х о з я и н. Конечно, есть. (Подает Старшине паспорт.)
С т а р ш и н а (читает паспорт). Так... Кузин Борис Степанович...

Ж е н а. Это недоразумение. Кузин Борис Степанович - это он (показывает на
Героя), мой муж.
Х о з я и н. Ничего подобного! Кузин Бэ эС - это я. И именно я, к
сожалению, являюсь мужем этой шибоблудной бабы. А это (показывает на Героя)
- ее любовник.
Г е р о й. Я вам сейчас все объясню...
С т а р ш и н а. Стоп!.. Что-то вроде горелым пахнет. Не чувствуете?
Пауза.
Х о з я и н. Какой карабас включил телевизор?! Он же неисправен! Может
взорваться!!.
Взрыв.
Занавес закрывается.
Звучит траурная музыка в стиле Густава Малера.
К А Р Т И Н А П Я Т А Я
ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТОЕ
На авансцену выходит А в т о р.
А в т о р. Да-да-да, и так бывает. Как говорится, все там будем... Жизнь -
сплошной лабиринт: все знают, где находится из него выход, однако все
пытаются заблуждаться как можно дольше... (Закуривает.) Я предпочитаю
"Camel", от других сигарет кашляю... По-моему, жизнь нам дана для того,
чтобы мы не смогли ее истолковать; а смерть, - по глубокому убеждению
какого-то марксиста, а может, и не марксиста, но некоего продавца бубликов
или какого-нибудь пьяницы-логопеда, - смерть является всего лишь релятивным
доказательством существования абсолютного нуля... Мы теперь счастливые - год
уж как умершие: ты лежишь под ивою, я же - под черешнею... Друзья, мой вам
совет: рассматривайте смерть в качестве повторяющегося процесса преображения
сущности, когда гносис переходит из области экзистенции в область
метафизики... (Смотрит на сигарету, кашляет.) Кха-кхо-кха... Меня обманули.
Это не "Camel", это черт знает что такое!.. Я имел им всем кончать!..
А в т о р уходит.
ЯВЛЕНИЕ ТРИДЦАТОЕ
Открывается занавес.
Декорации смутно напоминают квартиру Хозяина и Жены.
Немного искалеченные и обгоревшие, на сцене находятся Х о з я и н, Ж е н а,
Г е р о й и С т а р ш и н а. Они в хорошем расположении духа.
С т а р ш и н а. Да-а! С вами не заскучаешь.
Х о з я и н. Взрыв был - что надо!
Ж е н а. Как мы только в живых остались?
Х о з я и н. Без таких передряг жизнь была бы неинтересной.
С т а р ш и н а. Это не передряга, это этюд в багровых штанах.
Х о з я и н. Давайте выпьем по этому поводу.
С т а р ш и н а. Давай. Водка, как говорил Добролюбов, это луч света в
темном царстве.
Г е р о й. Река Лета в царстве теней...
Ж е н а. У меня после взрыва сразу глаза открылись. Я хоть разобралась,
кто из вас мой муж. А до этого на меня какое-то помрачение нашло. И как я
только могла в Доминике признать своего мужа? Вы же с Борей совершенно не
похожи, совершенно разные. Как говорит Ленкин муж, Родион, диаметрально.
Боря - красавец. А с такой рожей, как у тебя, Доминик, - ты только не
обижайся, пожалуйста, - с такой рожей только на губной гармошке играть.
Г е р о й. Да, это правда. Между прочим, в отдельности каждая из частей
моего лица очень красива. У меня красивые глаза, красивые брови, красивые
уши, красивый нос, и рот красивый. Но все это в совокупности представляет
мою уродливую физиономию.
С т а р ш и н а. Ты не расстраивайся, Доминик. Настоящая красота
подразумевает под собой некоторую нестандартность, патологию. А вот эталон
не может быть красивым.
Х о з я и н. Доминик, я одного не понимаю: почему ты не дал мне сдачи,
когда я тебя лупил?
Г е р о й. Добрый я, как протопоп Аввакум.
Х о з я и н. Ну и давайте выпьем по этому поводу. (Разливает водку по
стаканам.)
С т а р ш и н а. Слышь, протопоп, скажи тост, что ли.
Г е р о й (произносит тост). Вначале было ничто, и было скучно. Потом
появилось нечто, подобное хохме... Наша судьба - это гамма мажорных звуков.

Главное - прожить ее не фальшивя... Сегодня на меня упало великое счастье, и
подкосились мои колени. А недостоин я счастья такого, в высшей степени
недостоин. Но мне плевать! С пожарной каланчи... Я все равно счастлив,
потому что сердце у меня большое... Не смейтесь надо мной и не сердитесь. На
меня нельзя сердиться! Я так хочу... В принципе, я - порождение
сумасбродного писателя, который издевался надо мной, как только хотел. Но
сегодня я нашел успокоение в этой теплой компании. Вы только любите меня...
Недостоин я счастья такого и стыжусь. Стыжусь своего недостоинства и
болтовни. Но вы не путайте с лампочкой мои чувства, потому что я искреннен.
И всех уважаю и люблю. Люблю пение сверчка, люблю божью коровку, хотя она и
клоп. И от этой любви я напрочь потерял голову. Вы думаете, что у меня на
плечах - голова? Чушь! Это держалка для ушей. А голову я потерял, или ее
оторвало во время взрыва. И вот что самое интересное: искать свою голову я
не хочу. Я и так блажен!
С т а р ш и н а. Хорошо сказал!
Х о з я и н. За тебя, Гомер ты наш!
Ж е н а. Будь счастлив, Зосимыч!
Выпивают.
С т а р ш и н а (Герою). Ты закусывай. Смотри, какой прекрасный харч на
столе!
Х о з я и н (Герою). Закусывай, закусывай. Вот я в детстве не слушался
мамочки, не ел кашку "Геркулес", потому и вырос алкашом.
С т а р ш и н а. Я вам сейчас по этому поводу случай расскажу. Вы умрете со
смеху. Это даже не случай, а чистая кинокомедия. Короче, привозят к нам в
вытрезвитель пенсионера... (Неожиданно взрывается смехом.)
О с т а л ь н ы е в недоумении, постепенно тоже начинают смеяться.
Х о з я и н (сквозь смех). Ну и что дальше?
С т а р ш и н а (с трудом сдерживая смех). Пенсионер этот - старик древний
шибко. Участник обороны Порт-Артура... (Захлебывается смехом.)
Ж е н а (сквозь смех). Ну?
С т а р ш и н а (с трудом сдерживая смех). Так вот, этот старикан рассказал
нам, как они с Семеном Михайлычем Буденным... (Окончательно захлебывается
смехом.)
Х о з я и н (с трудом сдерживая смех, жестикулирует). А вы помните, как
Доминик постоянно повторял: "Я вам сейчас все объясню"?.. (Захлебывается
смехом.)
Некоторое время в с е смеются.
ЯВЛЕНИЕ ТРИДЦАТЬ ПЕРВОЕ
Входит А г е н т, он одет в белые одежды.
А г е н т. Вы что, анашой обкурились?
Х о з я и н. Привет, Веник!
А г е н т. Я не Веник, я брат бен-Йамин. Я миссионер... Покайтесь, ибо
приблизилось Царство Небесное!..
Х о з я и н. Веник, ты это... зачем?..
А г е н т. Подходит конец миру сему. И свершится то, о чем было заповедано
во время оно. Создав человека - тем самым Бог Себя разоблачил, и потому Он
строго будет судить за неповиновение и незнание истины. Вижу! Вижу коня
бледного и всадника на нем, имя которому - Смерть. Произойдет землетрясение
великое, и луна покроется кровью. Горы и острова двинутся со своих мест, и
солнце лопнет. И звезды высыпятся на небе, как сыпь на теле сифилитика. Но
они не будут освещать и согревать. Все будут парализованы сумерками. И
грянет гром, и люди обретут фиолетовые лица. И кожа их загорится, и все
перейдут в состояние трупа. Покайтесь, ибо приблизился великий день гнева
Божия!!
Х о з я и н. Веник... то есть этот... бен-Йамин, ты это зачем это? Что ты
хочешь этим сказать? Поясни...
С т а р ш и н а. Да, товарищ, сделайте комментарий.
А г е н т. Я знаю путь к истине и могу вас спасти. Явился наконец Девятый
Сын Божий, и имя ему - Машиах Армагеддон. Он, только он есмь истина и
спасение. Я проведу вас к нему, и вы обрящете жизнь вечную!..
Светопредставление.
К А Р Т И Н А Ш Е С Т А Я
ЯВЛЕНИЕ ТРИДЦАТЬ ВТОРОЕ

Декорации неопределенные.
А р м а г е д д о н, в багровых одеждах, сидит неподвижно.
А м ф и б р а х и й, Д а к т и л ь, Х о р е й, А н а п е с т и Я м б, в
одинаковых белых одеждах, возбужденно ходят по сцене.
С т а р ш и н а, Х о з я и н, Ж е н а и Г ер о й стоят в недоумении.
Рядом с ними стоит А г е н т.
Ж е н а. Где это мы?
А н а п е с т. "Оставьте всякую надежду, вы, входящие сюда!"
А м ф и б р а х и й. Ой! Печально мне, печально! Покажите рынок, где
продается счастье! Горе мне, горе! Боюсь, совесть лопнет от избытка
переживаний...
С т а р ш и н а (показывает на Амфибрахия, Агенту). Кто этот эскимос на
палочке?
А г е н т. Этот Амфибрахий. (Представляет остальных.) Это - Дактиль. Это -
Хорей. Это - Анапест. А это - Ямб.
Х о з я и н. Странные, однако, имена...
С т а р ш и н а (показывает на Армагеддона, Агенту). А это - кто?
А г е н т. Это и есть Машиах Армагеддон, Девятый Сын Божий! Но он сейчас
медитирует.
Х о р е й (Старшине). Ты почему не по форме одет?
С т а р ш и н а. Чего ты мне тыкаешь? По-моему, мы с тобой вместе роды не
принимали!
Х о р е й (Старшине). Будешь Буддой?
С т а р ш и н а. Нет, не буду!
Д а к т и л ь (Герою и Жене). Родившись шестимесячным, я всю жизнь прожил
девственником, испытывая участь униженного и оскопленного.
Г е р о й (Дактилю). Вы так говорите, как будто ваша жизнь уже закончилась.
Д а к т и л ь. Конечно. Я умер в тот год, когда Юпитер и Сатурн соединились
в созвездии Рыб.
А р м а г е д д о н. Дети мои!
Г р у п п а в б е л ы х о д е ж д а х. Мы здесь, наставник!
А р м а г е д д о н. Помолимся, дети мои!
Г р у п п а в б е л ы х о д е ж д а х (поет).
Во время страшного Суда,
когда Сын явится с небес,
и поставятся престолы,
и книги раскроются,
книги раскроются,
книги раскроются...
А р м а г е д д о н. Я знание моего поиска, и многословна моя немота. Я
сущность и ее отсутствие, а вы произошли от страдания плоти. Я форма своего
содержания и содержание своей формы. Уничтожьте мне разум, и я открою вам
мир!..
Г р у п п а в б е л ы х о д е ж д а х (поет).
Пусть пощадит тогда,
пусть пощадит тогда,
пусть пощадит Он и спасет,
спасет создание,
спасет создание Свое...
А р м а г е д д о н. Я сын и отец. Я члены тела моего отца, и моя жена та,
которая породила меня. Я отец моей матери и брат своей жены, и она мое семя.
Я раб того, кто приготовил меня. Я опора его силы, и он посох моей немощи.
Меня не познали, я же, я познал, что все подлежит разрешению - земное и
небесное!..
Г р у п п а в б е л ы х о д е ж д а х (поет).
Вопию всем сердцем моим
ко щедрому Богу.
И услышь меня,
и услышь меня,
и услышь меня
от ада преисподнего...
А р м а г е д д о н. Я стыд и дерзость. Я презираем и велик. Я невредим и
слаб. Я свят и безбожен. Я корень греха и искупление. Я вожделение и
невинность. Я оболочка духа и испражнение природы. Я изречение моего
имени!..
Г р у п п а в б е л ы х о д е ж д а х (поет).
И возведи из истления,
возведи из истления,
возведи из истления живот мой.
А р м а г е д д о н. Я бездна, и вы поднимитесь до меня. Я первый и
последний!..

ЯВЛЕНИЕ ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЕ
Входят А р х а н г е л ы, напоминающие санитаров.
А р м а г е д д о н (Архангелам). Порождения ехиднины! Не дождетесь
пшеницы, коль клевер посеяли!..
А р х а н г е л ы связывают Армагеддона.
А р м а г е д д о н (сопротивляясь). Цена смирению - собачье дерьмо. И если
мне в лицо плюнут, я не скажу - дождь идет. И мы встретимся в назначенный
час на Армагеддоне!!.
А р х а н г е л ы уводят А р м а г е д д о н а.
ЯВЛЕНИЕ ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТОЕ
А м ф и б р а х и й. Нужны ли тут слова? Был человек - невинный, как
канарейка, - и вот приходят Архангелы, похожие на санитаров, и связывают
его, как какой-то сюрприз. Нужны ли тут слова?
Д а к т и л ь. Он страдает за грехи наши.
С т а р ш и н а (Агенту). Что случилось с этим Девятым Сыном?
А г е н т. Его пытают электрошоком. А он, сердечный, только вздрагивает и
глядит в пространство. Скучный такой...
А м ф и б р а х и й. Он страдает так, что это страшно думать.
Я м б. Вижу! Вижу глаза мученика, слезоточащие на простыню.
А н а п е с т. Чувствую! Чувствую разряды тока!
Д а к т и л ь. Чувствую страдания нашего Машиаха!
Х о р е й. И я чувствую!
А м ф и б р а х и й. И я!
А г е н т. Мы единосущны с Армагеддоном!
Г р у п п а в б е л ы х о д е ж д а х. Мы вместе!!
Г р у п п а в б е л ы х о д е ж д а х впадает в глоссолалию и подобие
эпилепсии.
Ж е н а. Какой ужас!
Г е р о й. У меня сердце мурашками покрывается!
ЯВЛЕНИЕ ТРИДЦАТЬ ПЯТОЕ
Входит А в т о р, его сопровождают А р х а н г е л ы.
А в т о р (группе в белых одеждах). Прекратить дискуссию!!
Я м б. Прокампазе... Прамкмо... Мгацерла... (Автору.) Господин начальник,
моя голова покрылась лишаями. Болит, а компресс поставить некуда.
А в т о р (Ямбу). Какие лишаи?.. Ты что, меня за дурака считаешь?
Я м б. Боже упаси! Не надо такие слова. Я вас за такого не видел. У вас
очень глубокомысленный ум... Только выпустите меня отсюдова! Иначе я делаю
конец какой-нибудь жизни...
А н а п е с т. И меня выпустите! Сердце гниет от прокаженной любви к
неосуществимому...
Д а к т и л ь. Освободите мою больную неутомимость!..
А м ф и б р а х и й. Душно! Моей душе душно! Выпустите ее на лужок подышать
кислородом...
Х о р е й (Старшине). Будешь Буддой?
С т а р ш и н а. Нет, не буду!
Х о р е й (Автору). Будешь Буддой?
А в т о р. Замри! Все - замри!!
В с е, кроме А в т о р а и Г е р о я, замирают в неопределенных позах.
Г е р о й (осматривает группу неподвижных). Ребята! Ребята, что с вами?
Зачем этот музей восковых фигур, ребята?
А в т о р. Что происходит? Эй, Главный Герой, а тебя что, это не касается?
Замри, кому сказал!
Г е р о й. Да пошел ты!..
А в т о р. Ничего не понимаю... Я - Автор! Я для тебя - Бог, судьба и рок.
Любой мой приказ, любую мою установку ты должен выполнять беспрекословно!
Понял?..
Г е р о й (показывает фигу). А это видел!..
А в т о р. Но так не бывает! Без моего разрешения ты и шагу не можешь
ступить...

Пауза.
Г е р о й. Что же получается? Значит, ты теперь не имеешь надо мной
власти?.. А ну-ка, Автор, прикажи мне что-нибудь.
А в т о р. Замри!
Г е р о й. Фигу тебе! Фигу тебе! Фигу тебе! Выкуси!.. Ну чего смотришь на
меня, как на чужого человека?..
А в т о р. Замри!..
Г е р о й. Слушай ушами, мурзилка! Поиздевался надо мной - и хватит. Я
свободен, понимаешь?..
А в т о р. Замри!..
Г е р о й (показывает на группу неподвижных). Это они - твои герои. Это они
в твоей власти. А я свободен. Хочу - тебя слушаюсь, а захочу - сяду вот
здесь и буду сидеть до Вербного воскресенья. Понял?..
А в т о р. Замри!..
Г е р о й. Смешной ты, ей-Богу. Мне тебя жаль...
А в т о р (плачет). Замри!..
Г е р о й (в зал). Друзья, я свободен! Я, наконец, свободен! Жизнь
прекрасна! Она похожа на самовар: блестит ли, чернеет ли, но все равно -
кипит!..
А в т о р. Замри, подкидыш... приемыш. Замри!..
Г е р о й (в зал). Я неожиданно счастлив! Я иду к вам, люди! Вы же отличные
ребята. И если зубы выбьете, то сухарем обязательно поделитесь...
А в т о р. Замри!..
Г е р о й. Ха-ха-ха!.. Я свободен, люди! Свободен, как речная улитка. Мне
хорошо, и я хочу, чтобы все были счастливы. (В зал.) Радуйтесь, люди,
радуйтесь. Наслаждайтесь жизнью, не тратьте драгоценное время на ерунду. Его
так мало, времени. Каждую секунду, каждый миг - радоваться и радовать
других! Вот он, смысл жизни...
А в т о р. Замри, Доминик. Замри, пожалуйста...
Г е р о й (в зал). Женщины, дорогие наши женщины, куда девалась ваша
загадочная джокондовская улыбка? Где вы расстратили вашу прелесть туманности
Андромеды?..
А в т о р. Доминик, ради меня, замри, пожалуйста...
Г е р о й (в зал). Мужики, черт возьми! где вы оставили ваше благородство?
Вернитесь немедленно и заберите, оно без вас чахнет...
А в т о р. Доминик Зосимович, я умоляю, ради всего святого...
Г е р о й (Автору). Как ты мне надоел, человек!..
А в т о р. Замри, а?..
Г е р о й. Сам замри!
А в т о р замирает в неопределенной позе.
Г е р о й. Так-то лучше!.. (В зал.) Друзья мои, нашу жизнь пресной не
назовешь - не надо ни солить, ни перчить. Однако давайте не будем думать о
плохом. Ведь еще не конец света и не время собирать чемоданы. Друзья,
давайте, давайте любить друг друга! Ведь любая женщина хочет быть любимой и
желанной. Любой мужчина хочет быть желающим и можущим.Любите друг друга. И
пусть вам всегда везет. Будьте счастливы. Ведь счастье - это как насморк:
приходит нежданно. Живите слишком! Живите очень!
А п л о д и с м е н т ы. Хлоп. Хлоп. Хлоп...
К л а к а. Браво!!!...
З а н а в е с
Руслан Смородинов.
Тамара вышла замуж
© Copyright Руслан Смородинов, 1996
Email: rusl@tele-kom.ru
Date: 2 Apr 2001
Тамара вышла замуж. Вдруг. То есть "вдруг" - для меня. Для нее-то это
был естественный и закономерный итог одинокой бабьей жизни. А для меня -
вдруг. Я почему-то считал, что эта женщина должна принадлежать только мне. С
годами я становлюсь все более бессовестным.
Вышла замуж и - уезжает в Канаду. Ее новоиспеченному мужу предложили
там работу. Видел я его - то ли программист, то ли электронщик. Взъерошенный
такой.
Свадьба состоялась чуть больше месяца назад. В кафе "Орленок". Я,
кстати, тоже был приглашен, но не пошел. Боялся вспылить. А вспыльчивый - я
очень быстро напиваюсь.
Знаю я эти свадьбы. "Горько! Горько!" Кому-то - сладкие губы, а кому-то
- действительно горько...
Тамара вошла в мою жизнь четыре года назад. Нет, уже пять. Почти пять.

Она работала врачом в одном из специфических медицинских учреждений...
... - Фамилия?
- У вас же мой паспорт в руках.
- Фамилия?
- Смородинов.
- Имя?
- У вас же мой паспорт...
- Имя?
- Навуходоносор, - отвечаю.
- Не хамите здесь!
- Зачем же вы мне глупые вопросы задаете?
- Все ясно... Саша! - позвала она санитара.
Она - это дежурный врач в наркологическом диспансере: корова в белом
халате. Лет пятьдесят - и с химией.
Вошел Саша - санитар. По возрасту - ровесник; по комплекции - нет.
- Забирай его, Саш. Он невменяем. К тому же - хам.
- Хам - это библейский сын Ноя, - умничаю я некстати.
- Пошли, - говорит мне Саша.
В раздевалке он мне выдал пижаму сомнительного цвета.
- Зря ты с врачом ругаешься... Ты же вроде не буянил...
- Зачем же я буду буянить? - удивляюсь. - Я же сам "неотложку" вызывал.
В палате Саша мне заявляет:
- Я тебя привяжу.
- Это еще зачем?.. Я кусаться не буду.
- Тебе сейчас капельницу поставят. Систему. Ты уснешь, а во сне можешь
рукой пошевелить и поранить иголкой вену.
- Ладно...
Санитар достал подвязки, привязал мне руки к койке.
- Саш, - кричу ему вслед, - ты журнал не выписываешь?
- Какой?
- "Для тех, кто вяжет".
- Ты мне нравишься, - сказал санитар и ушел.
Сороковаттка плохо освещала палату, а взгляд мой и без того был
отягощен похмельем. Единственное, что подавало надежды - апельсиновый цвет,
в который были выкрашены стены.
Вошла медсестра с капельницей.
- Смородинов, чего ж ты с врачом ругаешься? - спрашивает она,
прокалывая мне вену.
- Я не ругаюсь, я острю.
- В твоем-то состоянии - только и острить. Всего колотит с похмелья.
- Это не с похмелья, это от смеха.
- Врач записала в "истории", что ты невменяем. Тебя могут надолго здесь
задержать. Почему не стал отвечать на вопросы?
- Я на дурные вопросы не отвечаю.
- Пойми, это тест.
- "Какое сегодня число?" - это тест?
- Тест. У нас девяносто процентов поступающих не могут назвать дату.
- Куда же, - спрашиваю, - я попал?!
- Вот видишь, на этот вопрос ты ответить не можешь.
- Могу, - возражаю, - я в раю, а вы архангел. С зелеными глазами.
- Руслан, - назвала она меня по имени, - сейчас под системой тебе легче
станет. Спи.
- Подождите, - говорю, - у вас такие красивые малахитовые глаза...
Посиди со мной.
- Спи, - строго сказала она. - У меня вас пятьдесят человек,
алкоголиков, а я одна.
Но выходя из палаты, она улыбнулась:
- Ты бы хоть бороду расчесал.
- Я согласен на бритье, - отвечаю, но сестра уже ушла.
Система начала действовать, и я вскоре уснул...
... Тамара уезжала в Канаду. Позвонила мне вчера:
- Руслан, я уезжаю.
- Знаю. Поклонись от меня канадскому кленовому листу.
- Ну ты же придешь попрощаться?
- А надо?
- Разумеется. А как же иначе?.. Приходи ко мне завтра к девяти. У нас
билет на тринадцать-пятнадцать. Летим через Москву. В одиннадцать-тридцать
отходит автобус от "Агентства Аэрофлота". Можешь подойти к "Агентству", а
там вместе поедем на аэродром. Обязательно приходи.
- А надо?
- Конечно, надо. Ты ко мне придешь или к "Агентству"?
- Том, ты счастлива?

- Счастлива! Очень счастлива... Так ты куда подойдешь?
- К "Агентству"...
... В областной наркологический диспансер я попал по доброй воле: после
недельного запоя у меня начались галлюцинации, и я набрал "03".
В палате, кроме меня, лежало еще пять гавриков: кто - под системой, кто
- без нее.
Была ночь.
Проснулся я от некоторого неудобства. Смотрю - какая-то пьяная пожилая
рожа с разбитым лбом сидит на моих ногах.
- Слушай, - говорю, - ноги затекли.
Рожа в больничной пижаме поднялась.
- Чего надо? - спрашиваю.
- У тебя дрова есть?
- Есть, - отвечаю. - Кубометр.
- Надо печь растопить, а то я замерз.
- Поддувало проверил? Как тяга?
- А куда печь дели?
- Отвезли. В краеведческий музей.
- А-а-а!.. - обрадовался он и пошел из палаты. Причем, как я заметил, в
моих туфлях.
- Эй! - кричу вслед, - мурзилка, оставь боты...
Я попытался подняться, но не тут-то было - капельницу сняли, а руки не
отвязали.
Хорошее, думаю, начало!
Слышу Сашин голос:
- Брагин! Ты что ж, блядь, плинтус отрываешь?!
- Мне дрова нужны. Печку растопить... Мерзну.
- Я те щас растоплю! Я те Халкин-Гол устрою. С вулканом.
- А-а-а!.. - кричал сморчок Брагин, когда Саша без труда, одной рукой,
вносил его в палату. Держал он его за ворот.
Надо же! - подумал я. Как иногда фамилия соответствует сущности.
Брагин...
- Саш, - говорю, - развяжи. В сортир охота.
Когда он меня отвязал, я подошел к Брагину:
- Снимай боты!
- Я думал, это мои.
- Он свои три месяца назад потерял, - смеется Саша.
- Я только сегодня сюда попал, - неуверенно доказывает Брагин.
- Конечно-конечно, - "согласился" Саша и ушел.
Захожу в туалет. Там курильщиков - топор повесить негде.
Слышу, один кадр рассказывает:
- Меня сюда жена, сука, упрятала. У нее все слова в винительном падеже.
А сама - бревно бревном. Фригидная, как вечная мерзлота...
Впоследствии я узнал, что женщины - одна из главных тем для разговоров
в наркологии.
Покурив, возвращаюсь в палату, а там еще одного типа доставили. Лежит,
болезный, руки и ноги к койке привязаны. На голове - пакет полиэтиленовый,
распространяющий токсикоманию. Ему, как я потом узнал, волосы керосином
мыли, вшей вытравляли.
Только я стал засыпать, как этот новенький начал ораторствовать:
- Нина!.. - звал он неизвестно кого - наверно, жену. Или любовницу. -
Нина! Я за что-то зацепился. Встать не могу.
- Заткнись! - говорю ему. - Спать мешаешь.
- Где я?
- В морге. Где же еще?
- Я встать не могу.
- Мертвым не положено.
- Меня привязали!
- Конечно.
- Зачем?
- Кастрировать будут.
- А-а-а!! Развяжите меня!
- Спи, заусеница! - начинаю я сердиться.
- Меня - интеллигентного человека - связали! Я Салтыкова, блядь,
Щедрина читал!
- А Римского, бля, Корсакова не слушал? А польку, бля, бабочку не
танцевал?
- Нина! Я за что-то зацепился!..
- А Петровым, на хер, Водкиным не интересовался?
- Где водка? - насторожился он.
- Тебе нельзя, - говорю, - а то тоже начнешь красных лошадей рисовать.
- Меня Толей зовут.
- Все равно нельзя. Пусть ты даже Абрам.
- Нина!..

Угомонился Толя только под утро...
... Тамара уезжает. Уезжает мой ангел-хранитель. Из скольких запоев она
меня вытащила! Сколько она со мною выстрадала! В пике-то я уходил с одними,
а выводить из пике приходилось ей. Сутки за сутками, литры за литрами...
И в один из дней желудок отказывается принимать хоть что-либо. Все, не
похмелишься. И ты начинаешь понимать, что уже на три четверти мертв. И
начинаются галлюцинации. Какие-то пошлые хомячки и морские свинки.
В зеркало - смотреть страшно. Глаза - в кровавых ниточках, на голове -
копны соломы. С таким типом и разговаривать не хочется. И мы только стонем
вдвоем, по очереди...
Затем исчезают реальные цвета. Но алкогольный дальтонизм имеет странную
природу. Все вокруг не черно-белое, а болотно-червленое.
Нет сил двигаться, и ты ложишься в постель, предварительно позвонив
Тамаре:
- Том...
- Кто это?
- Это я, Руслан.
- Что у тебя с голосом?.. Опять?!
- Да... Приезжай, пожалуйста...
Ты лежишь, и белый сивушный пот окатывает тебя. Ничего, думаешь ты, все
пройдет. Если выдержишь и не сдохнешь. А сдохнешь - значит, тоже пройдет...
Ты смотришь на мокрые дрожащие ладони. В ногах шоркает какой-то мерзкий
грызун. Под вЪ2еЪ0ками поселилось нечто красное в виде сияния. Надо
выдержать!
Приезжает Тамара. Капельница, гемодез, какие-то натрии, гидрохлориды,
кальции...
Начинается воскресение...
... - Те, кто поступил вчера и сегодня ночью, - на анализы, - слышу я
голос Саши. Он отвязывал Толю.
- Как дежурство? - спрашиваю я у санитара.
- Нормально. Всего один труп.
- То сеть?
- Мужик в соседней палате ночью кони двинул. Отпился...
Через несколько минут встал Толя и спрашивает:
- Кто мне в постель нассал?
- Нина, - говорю.
Толя задумался.
- Пойдем, - предлагаю ему, - мыслитель, анализы сдавать.
- Ты кто? - спрашивает он испуганно.
- Здрасьте! - отвечаю. - С легким перегаром! А кто у меня ночью водку
спрашивал?
- Где водка?.. Опохмели.
- Тебя Толей кличут?
- Толей.
- Значит, не налью. Вот звали бы Абрамом - налил бы.
- Почему - Абрамом? - на его глазах появились слезы.
Странно я устроен. Сам отдал душу алкогольному черту, а над другими
издеваюсь.
- Извини, - говорю, - я ее уже выпил всю...
После сдачи анализов захожу в столовую. На завтрак была овсянка.
Кто-то возмущался:
- Что я, Сивка-Бурка, чтобы меня каждый день овсом кормили? Нашли
конька Горбунка!..
- Не хочешь, давай я съем, - послышалось с другого стола.
- Нашел дурака! - сказал Сивка и начал уплетать овсянку.
Завтракать я не стал, аппетита не было. Возвратился в палату и вижу,
что Толя ползает под койками.
- Водку ищешь? - спрашиваю. - Не ищи. Нет ее.
- Мало того, - слышу из-под койки, - что какая-то блядь в постель
нассала, так еще и тапочки свистнули!
- А-а! Тапочки? Это их Брагин надел.
- Кто? - вылез на свет Толя.
- Брагин-Медовухин... А вот и он, - указал я на входящего в палату
Брагина. На нем были Толины тапочки.
- Слушай, Медовухин, - подошел к нему Толя, - ты зачем мне в постель
помочился? Целое Айвазовское море...
- Это не я, я дрова искал... Мерзну.
- А кто?
- Он, - указал Брагин на меня. - Враг народа.
Я от неожиданности аж на койку сел.
- Кто? - говорю. - Я? Враг народа? Ты че из себя Энгельса строишь? Ты
че тут мифы Древней Греции городишь?
- Точно! - обрадовался Брагин. - Скифы Древней Греции. И враги народа.

Толя задумался.
- Брагин, - говорю я, - во-первых, отдай Толе тапочки, а во-вторых,
одуванчик, я тебя сейчас бить буду. За дезинформацию.
- Я думал, это мои, - снял тапочки Брагин и заплакал.
Тьфу, думаю, черт! Дурдом!..
... Не пойду я к "Агентству"! Не люблю я эти сопли. Да еще этому
взъерошенному руку подавать... Лучше напьюсь. Или схожу к жене. Или то и
другое.
"Схожу к жене". Странное выражение. "Схожу к любовнице" - нормально, а
вот "схожу к жене"...
Уже три года, как я женат.
Мне было тридцать, и пора было подумать о семье. И я женился. Ничто не
смогло помешать этому браку. Ни то, что она была еврейкой. Ни то, что она
была старше меня на девять лет. Ни ее сын-старшеклассник (ныне студент
филфака).
Сперва она бредила Израилем:
- Уедем. Что здесь делать?
- А там?
- Жить.
Я говорил какие-то банальности о русской душе, о родной земле.
Классиков цитировал.
Она парировала любимым ею Лермонтовым:
- "Прощай, немытая Россия, страна рабов, страна господ"... Уедем...
- Ты язык-то знаешь?
- Ты меня научишь. Или в киббуце освою.
И я сдался. Начались какие-то собрания в Сохнуте. Сборы каких-то
документов... Я спрашивал:
- Алия, чтЪ2оЪ0 ты - водитель троллейбуса - будешь делать в Израиле?
Там нет троллейбусов.
- Жить, - отвечала Алия.
- А что буду делать я?
- Жить.
Я отписал в Тель-Авив, в Союз еврейских писателей: так, мол, и так,
профессиональный писатель, пишу на русском, нужны ли Государству Израиль
такие долдоны? Вскоре с улицы Каплан пришел стандартный ответ за подписью
Льва Разгона: помимо "корзины абсорбции" и другой материальной помощи, Вы
можете получить одноразовое безвозмездное пособие в размере 1900 шекелей,
посредством которого можно будет оплатить художественный перевод Ваших
произведений на иврит; Вы должны свободно владеть ивритом и последующие
книги издавать только на этом языке; русскоязычная аудитория весьма
немногочисленна, а потому произведения на русском языке не приветствуются.
А какого ответа я ожидал? Хочешь писать на русском - пиши. Только при
чем тут Союз еврейских писателей. Благо, еще помощь предлагают.
Короче, я объявил Алие:
- Нечего русскому человеку, тем более литератору, делать в Израиле! Я
не поеду...
И мы не уехали. Выражаясь языком пафоса, я сохранил родину. Но потерял
семейное благополучие...
... В полдень меня вызвал к себе заведующий отделением. Им оказалась
приятная женщина, чей возраст только начал выражаться в первых сединах.
- Смородинов?
- Так точно.
- Как самочувствие?
- Разноцветное.
- Присаживайтесь.
Я присел.
- Ну что, вспомнили свое имя?
- Я и не забывал. Я просто думал, что она шутит. Я и дежурному санитару
свое имя назвал, и медсестре.
- Мне по поводу вас уже звонили с телевидения. Ходатайствуют.
Интересуются здоровьем.
- Быстро же они узнали.
- Вы, оказывается, человек известный. Тоже журналист?
- Ни в коем случае! - горячо возразил я и, кажется, даже замахал
руками.
- А мне сказали, что вы Литературный институт окончили.
- Правильно. Но журналистика и литература - совершенно разные вещи.
Журналистика - это...
Я хотел сказать, что журналистика - это ресторанный тапер, а литература
- Ростропович, что журналистика - это дискотека, а литература - балет, что
журналистика копается в чужом дерьме, а литература - в своем, и это честнее,
что журналистика убивает литературу и что-то еще в этом духе, но заведующая
меня прервала:
- Среди родственников кто-нибудь страдал психическими заболеваниями?..

... У сварливой жены должен быть глухой муж.
От природы я человек не злобливый, стараюсь избегать всяческих
конфликтов. Эти качества жена расценивала как равнодушие.
- Ты равнодушный! Бессердечный! - волновалась Алия.
- Зато я не ругаюсь.
- Да лучше бы ты ругался!..
Ссоры начинались с мелочей. Причем начинала их всегда жена. И не
успокаивалась, пока я не выходил из себя. Лишь тогда она умиротворенно
спрашивала: "Ты есть будешь?" "Спасибо! - отвечал я. - Сыт!"
Например, она убирает в туалете за Плюсом (Плюс - это наш кот):
- Все на меня взвалил! Я не знаю, как в других семьях... Ты хоть бы раз
за своим любимцем попробовал убрать. Нашел служанку! Стыдно кому-нибудь
сказать... На работе - сплошные нервы, так и дома! Си-и-идит за своим
компьютером, и больше ничего не надо! Чего молчишь?.. В этом доме я никогда
не была хозяйкой. Я - служанка! Принеси - убери - приготовь - постирай! А
попробуй сказать слово против - так сразу плохая! Неделю разговаривать не
будет! Я не знаю, как в других семьях... Чего молчишь-то?..
- Успокойся, Алия, - вразумляю я. - Ты кричишь громче, чем я слушаю.
Послушай лучше, что в Библии сказано...
- Начинается!! Опять Библия! Ты сам хоть что-нибудь можешь сказать?!.
- Успокойся. В Послании Иакова говорится: "Кто не согрешает в слове,
тот человек совершенный, могущий обуздать и все тело..."
- Сколько можно?!. Одни слова. Одни слова! Иди лучше говно убери за
своим котом!..
- "Язык - небольшой член, - продолжаю я цитировать Новый завет, - но
много делает. Посмотри, небольшой огонь как много вещества зажигает: и язык
- огонь, прикраса неправды..."
- Я не знаю, как в других семьях... У всех мужья как мужья. А у меня
идиот какой-то!..
- "Где зависть и сварливость, там неустройство и все худое".
- Нет, погоди! Вот ты умный такой, Библию читаешь, а живешь-то как?..
Все на меня взвалил!..
- А вот послушай, что сказано в Первом послании к Тимофею...
- Да что ты ко мне со своей Библией пристал?..
(Прямо так и говорит: "со своей Библией"!)
- Разве в Библии где-нибудь сказано, что я должна пахать день и ночь?!.
- "Учить жене не позволяю, ни властвовать над мужем, но быть в
безмолвии..."
- Да я и так молчу и молчу! Ты мне уже на голову сел! Превратил в
служанку!..
- "Ибо прежде создан Адам, а потом Ева; и не Адам прельщен, но жена,
прельстившись, впала в преступление..."
- Постирать - я! Приготовить - я! Даже мусор вынести - и то я!.. Свои
права ты знаешь, а обязанности?.. У тебя есть хоть какие-нибудь
обязанности?!. Молчишь?..
- Да послушай ты, ожиревшая сердцем! - начинаю я раздражаться. - Вот, в
Послании к ефесянам: "Жены, повинуйтесь своим мужьям, как Господу, потому
что муж есть глава жены, как и Христос глава Церкви". Ты слышишь?!.
"Повинуйтесь своим мужьям, как Господу"!..
- Кому? Тебе повиноваться?!. Недостоин!.. Да какой из тебя муж?! Ты
когда ножи наточишь? Когда крючок в туалете сделаешь?.. Ну то, что я одна на
базар хожу, - с этим я уже смирилась. Но не могу же я целый день за тобой с
тряпкой ходить. Вот, покурил - весь пепел на полу. Вот, чай попил - вся
скатерть грязная. Трудно, что ли, убрать за собой?.. Я не знаю, как в других
семьях... Тот же Колька твой. Тоже пьет. Пьет. Но жена у него не работает.
Нужды ни в чем не знает. А я - и на работе, и дома!..
Чего это она, думаю, Николая Негодника вспомнила?
- Колькина жена, - говорю, - между прочим, родила ему дочь! А ты даже
забеременеть не можешь! Нечего сравнивать...
- Да я... Да я... Да от тебя разве забеременеешь?!.. Импотент!
- Кто?! - задыхаюсь я от несправедливости. - Я - импотент?!.
- Ты!.. Пьяница!.. И друзья у тебя такие же! Весь диван обоссали...
- Не тебе их судить! Они - известные писатели!..
- Да, на диван писают...
- Заткнись!.. - в глазах у меня темнеет.
- Ты мне рот не затыкай! Что, правда глаза режет?!. А на день
Конституции кто обоссался? Кто?!. А занавески кто облевал?..
Наконец, я не выдерживаю. Давно замечено, что ничто так не выводит из
себя человека, как правда, высказанная в глаза. Клевету стерпеть легче...
- Заткнись!! - ору я. - Заткнись, а то колобаху дам! Ибо сказано, бля,
в Послании к ефесянам: "Жена да убоится своего мужа"!.. Все! Добилась
своего! Вывела...
- Ой-ой-ой! Ну иди, напейся. Причина появилась...
- Заткнись, говорю!.. Ты свое уже сделала...

Наступает тишина. Слышно, как тикают настенные часы. Свернувшись
калачиком, на софе спит Плюс. Где-то за окном притормаживает машина.
Жена заканчивает уборку, подходит ко мне:
- Ну ладно, чего ты?..
- Убери руки!
- Перестань дуться... Ты есть будешь?
- Спасибо! - говорю. - Сыт!
- Ой-ой-ой! Теперь неделю разговаривать не будет... Ну и ладно!..
... Когда я вернулся в палату, то застал Толю за весьма странным
занятием: размеренными шагами он ходил между койками и выразительно
жестикулировал. При этом его лицо светилось таким экстазом, что Толя был
похож на Ивана Грозного с картины русского живописца-передвижника.
- Ты чего? - спрашиваю.
- Музыку сочиняю, - ответил он и подал мне с тумбочки листок.
На нем было написано, дословно: "МИ - 6 раз, ЛЯ, МИ, ЛЯ, МИ, ЛЯ..." и
так далее.
Я сосредоточился и промычал записанные Толей ноты. Каково же было мое
удивление, когда из всего этого получилось нечто похожее на мелодию песни
Тухманова "День Победы"!
- Ну как? - спросил он.
- Здорово! Чем-то напоминает "Турецкий марш".
Толя подумал и отвечает:
- Нет. Мендельсон так бы не написал!..
... Ссоры продолжались. Я объявлял бойкот - простой и сексуальный. Алия
все более раздражалась.
- Целыми днями тебя дома нет. А придешь - сразу за компьютер.
- Работа у меня такая. И писать я тоже должен.
- Кому нужна твоя писанина?!
- Когда обо мне документальный фильм сняли, ты так не говорила.
- Ой-ой-ой! - всплескивает она руками. - Ты один, что ли, такой?.. Я не
знаю, как в других семьях... У всех мужья, как мужья. И работают, и по дому
помогают, и жене внимание...
- У меня работа такая.
- Нельзя, что ли, другую найти?
- Другая тебя не устроит по заработку.
- Лучше бы ты вообще не работал! - выдает она.
- Ты уже не знаешь, что сказать!.. Когда я не работал, тебя это тоже не
устраивало... Тебе рай построй, так ты и в раю недостатки найдешь! - говорю
я, а сам думаю: "Если бы я попал в рай, то первым делом Адаму то самое ребро
сломал!"
- Я не знаю, как в других семьях...
- Да сколько можно?!. "Другие семьи"!.. Я тебе десяток семей назову,
где жены работают, а мужья пишут. А я и пишу, и работаю...
- Да че ты там пишешь!.. - иронизирует Алия.
- Пишу... Если ты не мешаешь.
- Я не знаю, как в других семьях...
- Господи! - взмаливаюсь я и унижаюсь до аргументов: - Вон - Сашка
Леонтьев. Жена работает, двое детей, а он пишет.
- И ты думаешь, это нормально?
- Нормально! Евгений Борисыч Рейн назвал его лучшим молодым поэтом
России. Сашкины стихи хвалил Бродский...
- Вот именно. А твоя писанина - кому нужна?..
Сижу молчу. Чувствую - багровею.
- И к тому же, Сашка не пьет... То есть пьет в меру... На диваны не
писается, на занавески не блюет...
- Заткнись!! - ору...
И мы подали на развод. По моей инициативе. В тот же день Алия собралась
и ушла к своей матери. А через неделю меня жестоко избили в собственном
дворе.
Было около одиннадцати вечера, я возвращался с работы. Вдруг из арки
мелькнула тень, и тупой удар в затылок сбил меня с ног. Еще две тени
выскочили из сумерек. Я успел только закрыть лицо. Основные удары тяжелой
обуви приняла на себя грудная клетка...
Не знаю, сколько времени сознание было без меня. Очнулся я без кожаной
куртки и без денег в кармане.
Банальное ограбление, обыкновенный разбой. Если, конечно, считать
разбой - обыкновенным делом. Дня за три до этого избили корейца из нашего
подъезда. Тоже взяли куртку и деньги. Говорят, какие-то малолетки-наркоманы.
Чтоб им передозироваться!..
Я попытался подняться, но резкая боль в груди осадила меня. Кровь на
губах слегка запеклась, невыносимо тошнило...
Я оказался в больнице - перелом двух ребер и сотрясение мозга. Алия
ежедневно меня навещала. Мы как бы помирились. На развод не пошли. Заявление
и Свидетельство о браке и сейчас в загсе...

... Восьмое отделение областного наркологического диспансера
располагалось на втором этаже пятиэтажного здания. Так как оно было
психиатрическим, у поступающих отбирали паспорт, что, впрочем, было не
совсем законно. Больных не выводили на прогулку, вообще не выпускали с
этажа. Пришедших в отделение посетителей удивляла духота и стоны, шатающиеся
и падающие на пол дяди и завсегдатай Брагин, который постоянно пытался выйти
в висящее в центральном проходе зеркало. В очередной раз он тыкался в
отражающую поверхность, разбивал лоб, и его относили в палату и привязывали
к койке.
Согласно нумерации, в отделении было десять палат, но загадка
заключалась в том, что напрочь отсутствовала палата э 8. Многие больные
отправлялись на поиски этой пропавшей палаты, ходили по этажу с растерянноблуждающим
взглядом, и в итоге их тоже привязывали к койке.
Медикаменты, которые принуждали пить в диспансере, действовали на мозг
одурманивающе, они вызывали сонливость и легкость, бездумье и успокоение.
Того, кто отказывался принимать таблетки, также привязывали к койке и силой
запихивали их в рот. Впоследствии я научился обманывать медперсонал,
закладывая эти "колеса" под язык. Выйдя из процедурного, я их выплевывал или
отдавал наркушам.
Дурдом, одним словом...
Всех больных я разделил на три категории. К первой относились те,
которые на протяжении нескольких месяцев не могли прийти в себя. Они
постоянно выглядели пьяными и шатаясь шлялись по отделению. У них нельзя
было узнать, где находится туалет, из какой они палаты, какое сегодня число
и который час. Они сами этого не знали.
Вторую группу составляли лица, скрывающиеся от милиции или рэкетиров.
Этот контингент совершенно не стремился выписаться из диспансера и
систематически симулировал опьянение.
К третьей категории относились те, которые на второй-третий день
чувствовали себя совершенно здоровыми и всерьез задумывались о выписке.
Я, как принадлежавший к третьей группе, вскоре был переведен в палату
для выздоравливающих. Она представляла из себя сборище вполне симпатичных
алкоголиков.
- Привет! - говорю. - Я к вам.
- Ну вот! - оживился один мужик (его койка была у окна). - Что я вам
говорил?! Опять к нам еврея подселяют! Везде евреи! Даже камни носят
еврейские фамилии!..
- Какие? - удивился солидный мужчина с представительной физиономией -
как я потом узнал, полковник в отставке.
- "Какие-какие"! - отозвался тот, что у окна. - Талисман, например...
... Я извлек из холодильника бутылку "Старки". Налил полстакана.
Почему-то вспомнился Иван Иваныч Маркелов.
Как-то я выпивал в буфете Союза писателей. Стою у стойки, культурно
потягиваю "Столичную". Заходит Иван Иваныч - слегка навеселе.
- Здравствуйте, Иван Иваныч, - приветствую я.
- Здравствуй, Руслан, - говорит он и чмокает меня в щеку. - Видел
последний номер "Нового мира"?
- Нет, - отвечаю.
- Держи, - достает он из дипломата журнал. - Дарю. Здесь мой роман...
Из подсобки выходит буфетчица Ирина:
- Здравствуйте, Иван Иваныч!
- Привет, Риша. Мой роман в "Новом мире" опубликовали.
- Да, из волгоградских писателей в "Новом мире" только вы и Екимов
печатаетесь, - улыбается она.
- Давай по этому поводу... Да не в рюмку! Стакан граненый есть?
- Найдется... Сколько наливать?
- Риша, ты что, краев не видишь?!. - удивился Иван Иваныч...
Я долил "Старку" до краев. Выпил, закусив сырой сосиской. Тут же
наполнил стакан.
Из динамика звучали стихи Мандельштама. Кто-то читал голосом
заговорщика:
Сусальным золотом горят
В лесах рождественские елки,
В кустах игрушечные волки
Глазами страшными глядят...
В желудке приятно потеплело. Мир изменился к лучшему. Обшарпанные стены
стали приветливыми. Казалось, было найдено согласие с космосом. Я ощутил
гармоничную причастность ко вселенной. Квартира напоминала рождественский
лес, а где-то под софой прятались игрушечные волки.
Что за сила в этой водке? Что за волхование такое? Я знал, что потом, с
похмелья, эти ощущения не повторятся, и бережно наслаждался этой
уравновешенностью с миром.

Сусальным золотом горят
В лесах рождественские елки...
Что за жизнь такая?.. Тамара завтра уезжает, с Алией живем раздельно.
Впереди, выражаясь официальным языком, никаких перспектив. Чем это все
кончится?..
Я допил "Старку", закурил. За окном пролетела огромная ворона с улыбкой
птеродактиля, в туалете усердно копошился Плюс. Я закрыл глаза и ощутил
движение планеты. Не меняя орбиты, Земля мощно мчалась в пространстве. Меня
даже качнуло.
Нужно было что-то делать. Неотвратимо надвигалась мысль о водке. Схожу
к жене, решил я...
... Утро в палате начинается с разговоров на политическую тему.
- Довели страну до кружки! - говорит один. - А всему виной - Америка!..
- Это Колумб виноват, - говорит другой. - Не хрен ее было вообще
открывать...
- Во всем виновны евреи!.. - слышится от окна.
- Я бы этих президентов России стрелял через одного! - поддерживает
разговор полковник в отставке.
Молодец! - думаю. Сразу видно, генерал политических карьер...
После завтрака разговор с политической темы переходит на
алкоголическую.
- Я по пьяни всех люблю, - говорит один. - Даже памятник Серафимовичу.
- А я, когда напьюсь, - говорит другой, - проповедую Житие протопопа
Аввакума.
- Со мной после одной попойки случай был, - слышится от окна. - Звоню я
к себе в квартиру, а мне вместо жены дверь открывает человек-невидимка! Что,
думаю, за еврейские шутки?..
- Ты, наверно, лифт вызывал, - говорю.
- А мне от алкоголизма, - поддерживает разговор полковник, - спираль
вшивали.
- Что вшивали? - спрашиваю.
- Спираль...
К вечеру начинается самое интересное - разговоры про женщин.
- Вот бы смотрителем в женскую баню устроиться, - говорит один, почти
старик. - Не работа - а видеотека!
- Старая блядь лучше новых пять, - задумчиво говорит другой.
- Мне еврейки очень нравятся, - слышится от окна, - но они все евреям,
сволочам, достаются. Везде евреи...
- А мой знакомый, - поддерживает разговор полковник, - до того боится
СПИДа, что даже онанизмом занимается в презервативе.
- Правда, что ли?! - оборачиваются к нему присутствующие...
На шестой день, вечером, разговор о женщинах носил особо сексуальную
окраску.
Вдруг полковник спрашивает:
- А где Славка?
- В туалет пошел.
- Он больше часа в туалете.
- Пошел до ветру, и ветром унесло, - говорю.
- А кто сегодня дежурит?
- Тамарка, вроде бы.
- Все ясно, - говорит полковник, - он у нее.
Тут в палату вошел Слава.
- Ну, как у тебя с Тамаркой? - спрашивает бывший офицер.
- Что?
- С Тамаркой как?
- С какой еще Тамаркой?! Я с кишечником поссорился...
Уже объявили отбой, но мне не спалось. Я встал и пошел из палаты.
- Куда? - спрашивает у меня полковник. - К Тамарке?
- А почему бы и нет, - отвечаю.
- Она же курносая.
- Лучше, - говорю, - задернутый нос, чем запущенный сифилис...
... Купив бутылку "Кагора", я пошел к жене. Нас разделяла одна
троллейбусная остановка.
Смеркалось. Осенний ветер пытался пробраться мне под шарф. Я спустился
по улице Ватутина в частный сектор.
Дом тещи ничем особым не отличался от соседних домов. Во дворе залаял
Тузик - удивительно глупый и добродушный пес.
Витали дома не оказалось - ушел к однокурснице. Тетя Валя была у
соседки. Алия в одиночестве читала Лермонтова.
Открыла мне и - вместо "здравствуй":
- Ты пьяный?

Она постриглась. Волосы, некогда спадавшие до пояса, теперь слегка
касались ее плеч.
Мы расположились на кухне. Тихо гудела газовая печь. На ней блестела
жестяная табличка: "Не забудьте открыть шибер!" Что такое "шибер", я не
знал. Подходящая фамилия для главного режиссера Еврейского театра.
Я выставил на стол "Кагор". Алия достала стопки, разрезала лимон.
- Что, - спросила она ехидно, - уезжает твоя пассия? Кто ж тебя теперь
из запоев будет выводить?
Подлинного отношения Алии к Тамаре я не знаю до сих пор. Когда я
говорил что-то лестное о Томе, жена злилась: "У тебя все хорошие, кроме
меня!" И, тем не менее, часто высказывалась: "Из всех твоих знакомых баб
только одна порядочная - Тамарка". Иногда после бурных страстей спрашивала:
"Ты спишь с Тамаркой?"
Я человек до невозможности старомодный - за три года женитьбы ни разу
не изменил жене. Друзья надо мной подшучивают: "Руслан преподобный!"
Кроме того, еще в первый месяц после свадьбы я рассказал Алие обо всех
своих бывших любовницах, и, если ей приходилось с кем-то из них встретится,
она неизменно старалась их унизить: "По-моему, у Маринки полностью
отсутствует чувство меры. Нельзя же так злоупотреблять косметикой!.." Или:
"У этой Лариски - лошадиные зубы. Как ты с ней целовался?.." Или: "Ленка
такая толстая! Тебе же всегда нравились худенькие..." И только в отношении
Томы она не позволяли себе таких вольностей...
- Когда Тамарка уезжает? - спросила Алия.
- Завтра.
- Провожать пойдешь? Или она не приглашала?
- Приглашала.
- Пойдешь?
- Не знаю... Ты почему ко мне не приходишь? Две недели не была...
- На работе неприятности. Нам теперь план поставили. Кто не выполнит -
премии лишают. Попробовал бы сам Осин план собрать!.. Говорит: "Многие
водители превышают скорость. Из-за этого случаются аварии. Вот Миронов, он
бортанул "Москвич". Депо оплатило ущерб водителю "Москвича", у Миронова эта
сумма будет удержана из зарплаты". Представляешь?.. Этот "Москвич" сам на
обгон пошел, а платить Миронову! Наше депо еще ни за кого из своих не
заступилось. Скорость превышаем!.. А график-то какой?!. "Резинить" нельзя -
создашь пробку. График нарушишь - опять же без премии... А тут какие-то
малолетки мне зеркало на машине разбили. Просто, от нечего делать, взяли и
камень бросили. Из-за этого я на вокзал с опозданием пришла. А там какая-то
дура на поезд опоздала, на меня жалобу написала. А в чем моя вина? За что
премии лишают?.. Опять же - щетки. Вылетают через круг, а выдают пару на
неделю. Хорошо, что мы с Татьяной у слесарей за бутылку водки два десятка
взяли...
О работе жена могла говорить до бесконечности. Однажды я даже сказал:
"Алия, ты хотя бы раз слышала, чтобы я рассказывал о своей работе? Думаешь,
у меня нет проблем?" "Так почему ты не можешь поделиться с собственной
женой? - спросила она. - В других семьях..." "Не хочу портить тебе
настроение. И прошу: огради меня от своей работы. Голова и так пухнет". "Я
не знаю, как в других семьях... - обижалась она. - И в горе, и в радости -
все вместе"...
Алия продолжала что-то рассказывать. Я не слушал. Я пил "Кагор" и
злился. Что за жизнь? Чем это кончится?.. В этом мире - или вовне, или в
говне. Все дороги ведут в гроб...
Я взял с тумбочки томик Лермонтова, наугад открыл и прочел что-то
мучительно актуальное:
И скучно и грустно, и некому руку подать
В минуту душевной невзгоды...
Желанья!.. что пользы напрасно и вечно желать?..
А годы проходят - все лучшие годы!..
Ой-на ли! Горе мне!.. Тамара уезжает. С Алией живем раздельно. В гости
друг к другу ходим!..
А что я хотел? Если живешь беспечно, рано или поздно приходится держать
ответ...
- Слушай, Алия! - прервал я жену. - Шма! - перешел я на иврит. - Ани
роцэ давар, если так можно выразиться. В чем суть, Алия? В чем суть? Зачем
такие слова? Выбрось вон эти глупости! Почему ты не возвращаешься? Ушла и не
рачишь...
- Мой дом здесь. Здесь мой сын, моя мама. А у тебя, у тебя я - чужая.
Служанка. В твоем доме даже Плюс на меня нападает. Его и кормишь, за ним и
убираешь, а он мне сухожилие прокусил!..
- Зачем такие слова, Алия? Посмотри на меня, посмотри на человека,
который ждет стройную и уклюжую! Чем я тебе не подхожу? Как говорил Онан,
секс в наших руках!.. О чем я говорю?.. Скажи мне, зачем жены пилят своих
мужей? Чтобы наткнуться на труху? Пойми, Алия, на меня давит мироздание! Я
пригвожден к воздуху. В этом мире противоречий я не нашел успокоения... Я
искал утешения, а обрел суету. Я строил Эдемский сад, а получил кладбище
райских птиц... Я про тебя заскучился!.. Сердце - как через мясорубку
прошло, а в мозгах - какая-то щепа застряла... Жена живет отдельно от мужа!

Это, извини меня, какой-то "шак эт хаш-шофки" получается!.. - я смахнул со
стола стопку, она глухо ударилась об пол и закатилась под табурет. - Алия! -
закричал я. - Чем я тебе не подхожу!?. Я что, из стручка вылез, что ли?.. Я,
можно сказать, пророк! Иначе говоря - божевольник! А тебе все до лампочки
Ильича!.. В постели я не ерзок, а ебок! Я был любим даже самыми
привередливыми бабами! Даже инструкторшой по фигурному катанию... - Меня
несло и все больше заносило в сторону: - Я выпрямляю сажень в плечах! Я
отпускаю с миром по миру! Реанимирую мертвую тишину! Порю белую горячку!
Гоняю лодыря, валяю дурака, сажусь в лужу! Глаза выкатываю!!.
Все, понял я, разговора не будет. Кончай псалтырить! Не умеешь общаться
с женщинами - держи полость закрытой...
Я возвращался домой. Уже давно стемнело. Осенний ветер бесцеремонно
пробирался мне под куртку. Шарф куда-то исчез...
Сусальным золотом горят
В лесах рождественские елки,
В кустах игрушечные волки
Глазами страшными глядят.
О, вещая моя печаль,
О, тихая моя свобода
И неживого небосвода
Всегда смеющийся хрусталь!
Напьюсь, думал я. Напьюсь! Чтобы не думать... Кстати, "шибер" с
древнерусского - "сосед", кажется. Или это "шабер"?..
... Санитар Максимыч волок по центральному проходу сопротивляющегося
пьяного типа. Этого алкоголика, как я понял, только что доставили в
отделение, и доставила его, видимо, собственная жена, что находилась тут же
и причитала:
- Вася, Вася, ты только не волнуйся. Тебя немного подлечат и все.
- Суки! - кричал Вася. - Чтоб вам до Пасхи не дожить! Чтоб ваши могилки
дворняжка опИсала!.. А тебе, - обратился он к жене, - я персонально панихиду
сыграю. На балалайке!..
Я зашел в туалет, сел на лавку, стоявшую напротив очек, закурил.
- Где мы? - обратился ко мне здоровенный, но пьяный детина.
- Не знаю.
- Ты хоть что-нибудь знаешь точно? - грозно спросил он, обдавая меня
перегаром.
- Знаю, - говорю.
- Что?
- Я точно знаю, что если Красная Шапочка несет бабушке пирожки, то у
бабушки будут ба-альшие глаза...
И тут в туалет влетел Толя. Он спустил штаны, но вместо того, чтобы
помочиться в очко, окатил лавку. Мы едва успели с нее соскочить.
- Ты что?! - заорал на него детина. - Не мог, что ли, до очка донести?!
- Ага, - неожиданно трезво ответил Толя. - Я недоносок...
Возвращаясь из туалета, я заглянул в дежурный кабинет. Там сидела
Тамара. Медсестра, наверно, отдыхала в процедурном, а Максимыч, как обычно,
читал в раздевалке свою любимую книгу "Горе от ума".
- Тебе чего, Смородинов? - спросила Тамара.
Ей было около тридцати, максимум - тридцать пять. Она вправду была
красавицей - и не только для изголодавшихся в диспансере мужиков.
- Я еще таблетки не пил, - отвечаю.
- Можно подумать, они тебе нужны... Я сама видела, как ты выплевывал их
в горшок для фикуса.
- Ничего, фикусу это полезно.
- Иди спать. Я отбой уже давно объявила.
- Не могу. У меня сердце болит. Пульс бешеный, собака.
- Иди, Смородинов, спать. Иди.
- Я ж говорю - не могу. У меня...
- Иди спать, кому сказала! - повысила она голос.
- Ты, Том, красивая и холодная, как скульптура Снежной Королевы.
- Иди-иди. Писатель!..
- С чего ты взяла, что я писатель?
- Листала твою "историю болезни".
- О-о! Мной интересуются...
- Я смотрю, ты Казановой себя возомнил!.. Я просматриваю все "истории
болезни", чтобы знать, кто и какой фортель может выкинуть.
- И какой же фортель для тебя могу выкинуть я?
- То, что ты мог бы для меня сделать, ты все равно не сделаешь. Не
догадаешься...
Ничего себе, думаю, вот и размышляй теперь над ее словами...
- Том, - говорю, - я сейчас принесу кипятильник и чай. Попьем
горяченького, - и, не дожидаясь ее согласия, вышел из кабинета...

... Я взял еще пол-литра "Старки" и напился. Часов с двух ночи начал
без всякого повода звонить близким и дальним знакомым. Что-то объяснял,
кричал в трубку стихи Асеева, даже плакал, кажется.
Потом пытался поймать Плюса, но тот вовремя забился под софу. "Кискис-кис",
- кричал я желтым перепуганным глазам.
Затем решил попеть и взял двенадцатиструнку. Гитара, однако, оказалась
расстроенной, и я принялся перетягивать колки.
Еще половина струн не лопнула, как кто-то выключил в моем мозгу свет. Я
погрузился во тьму внешнюю...
... "Иди-иди. Писатель!" - сказала Тамара, а мне припомнился случай из
армии.
Весна. Дальний Восток. Городок на границе с Китаем с сомнительным
названием Бикин. Скоро дембель. Я записываю в блокнот какие-то впечатления.
И вдруг в каптерку входит подполковник Кирик - замполит полка. (Единственный
офицер, который "выкал" солдатам.)
- Смородинов!
- Я!
- Почему не работаете? Вам не поставили задачу?..
Замполит меня невзлюбил еще год назад. Так сказать, по идейным
соображениям. Ибо идейных соображений у него было много, а я идейно
соображал слабо. Я просто шел по плацу и вдруг слышу: "Сержант!" "Я!" "Ко
мне!"
Я подбежал, стою. "В чем дело, сержант? Устав забыли?!" Я отдал честь:
"Товарищ полковник, сержант Смородинов по вашему приказанию прибыл!"
Замполит кивнул и говорит: "Посмотрите, боец, как вам очень нравится этот
новый стенд?" Напротив штаба двое солдат устанавливали наглядную агитацию. Я
пригляделся. На белом фоне бронзовой краской изображался Ленин (он чем-то
напоминал министра обороны Язова), а внизу красными буквами было выведено:
"Ленин - основатель РККА".
"Как вам очень нравится этот новый стенд, а?"
"Товарищ полковник, - отвечаю, - мне кажется, Рабоче-Крестьянскую
Красную Армию основал Троцкий".
Подполковник нахмурился, внимательно меня осмотрел: "Сержант! Почему не
по уставу одеты? Почему форма ушита?!. Немедленно исправить! Кто ваш
командир роты?" "Капитан Коновал". "Немедленно исправить! И доложите
командиру роты, что я сделал вам замечание!"...
- Почему не работаете? Вам не поставили задачу?
Я молчал.
- Что, перед демобилизацией расслабились?.. Доложите капитану Коновалу,
что я сделал вам замечание.
- Есть!
Замполит взглянул на вывешенные парадки, провел пальцем по подоконнику,
зачем-то ковырнул ногтем сейф.
- Смородинов, а что это вы в блокнот записывали?
- Так... мысли всякие, заметки.
- Зачем это вам?
- Хочу на гражданке повесть написать. Про армию.
- По-овесть??
- Ну, может, рассказ...
- Писатель!!. Армию хотите опорочить?!
- Почему опорочить? Просто рассказать...
- Старшина Смородинов!
- Я!
- Почему не по уставу одеты? Почему форма ушита?!
- Никак нет! Дембеля не ушиваются. Не положено...
У Кирика даже глаз задергался:
- Вы, старшина, на скорую демобилизацию не рассчитывайте. Уволитесь
последней отправкой...
Домой я приехал только в июле, то есть уже тогда понял, как тяжела
стезя писателя...
Я зашел в палату, взял кипятильник и чай. Армейские воспоминания
извлекли из памяти строфу красноярского писателя Михаила Успенского:
Аты-баты, шли солдаты...
Кем солдаты атыбаты?
Кто посмел, ядрена мать,
тех солдатов атыбать?!.
Сейчас, думаю, эти строки Тамаре прочту. Пусть посмеется.
Возвращаюсь, а Тома - удрученная.
- Что-нибудь случилось? - спрашиваю.
- Мужчина, которого привезли утром, по-моему, скоро умрет. Днем у него
уже останавливалось сердце, ребята из реанимации откачали.

- Что же они его к себе не забрали?
- Можно подумать, им нужен лишний покойник!.. Этого мужика менты в
какой-то траншее нашли. Его надо было сразу в реанимацию везти, так нет - к
нам доставили.
- Кто он такой?
- Неизвестно. Он ведь в сознание так и не приходил, а документов при
нем нет.
- Я смотрю, люди у вас через день умирают, не реже...
- Ты думаешь, пьянство и смерть далеки друг от друга?
- Причем я заметил, котлеты в столовой у вас тоже через день подают.
- Ты можешь не острить?..
- Я не острю. Это действительно странная закономерность.
В этот момент закипела вода. Я выключил кипятильник и заварил чай.
- Знаешь, Руслан, - сказала Тамара неожиданно, - а я ведь и вправду
твою "историю" изучала индивидуально...
- Вот!.. А говоришь, что я из себя Захер-Мазоха строю...
- Когда я тебя увидела в отделении, то сразу узнала.
Надо сказать, что такие заявления меня никогда не приводили в восторг.
Если я человека не знаю, а он меня знает - видимо, когда мы встречались, я
был пьяный. А если я был не в том духе, то наверняка вел себя непотребно. И
когда чувствуешь, что собеседник знает о твоих чудачествах, о которых ты
можешь только догадываться, становится весьма неуютно.
- Разве мы знакомы?
- Знакомы, - отвечает Тамара. - В одностороннем порядке. Я видела тебя
раза два-три по телевизору. Да и по радио тебя передавали.
- А-а... - говорю я с облегчением.
- Ты хорошо поешь. И у тебя хорошие песни.
- Да, я гений от инфантерии.
- Ты шут.
- Ага, - говорю, - я кукрыникс.
- Ты можешь не острить?
- Думаешь, это легко?..
Тамара достала чашки и разлила в них чай.
- Скажи, - обратилась она ко мне, - эти песни ты сам написал?
- Естественно.
- Так ты еще и композитор?
- Конечно, композитор. Кристоф Глюк.
- С тобой невозможно разговаривать...
Нависла тягостная пауза. Я пил чай и любовался Тамарой.
- Чего ты на меня так смотришь? - спросила она.
- Красивая ты. Очень.
- Повело писателя!.. - хмыкнула Тамара. - Ты еще скажи, что у меня
щеки, как персики, а груди, как грозди винограда.
- Что за банальщина?.. Твои груди напоминают мне египетские пирамиды...
- Такие же большие и древние?
- Такие же загадочные... Я буду прямолинеен. Как царь-пушка. Ты меня
привлекаешь в сексуальном плане.
- Мне Галина Альфредовна говорила, что ты хам. Но не до такой же
степени!..
(Галина Альфредовна - корова, принимавшая меня в отделение.)
- Какой же я хам? - спрашиваю. - Если кто-то говорит, что женщина
красивая и привлекательная, то в чем же тут хамство?
- Не прикидывайся дурачком.
- А чего мне им прикидываться? Я и есть дурак по жизни. Мне все время
твердят: "Ты дурак, ты дурак..." Вот я и дурак. Идиот. Князь Мышкин!
- Чего ты завелся-то? Чего?.. Мало ли кто и что твердит... А ты не
слушай. Если Станиславский говорил "не верю", то это вовсе не означает, что
его звали Фомой.
- Ты, случайно, сама прозу не пишешь? - спрашиваю.
- Я - врач.
- Слушай, Том, а почему тебя потянуло именно в наркологию?
- Из-за бывшего мужа...
- То есть?
- Неважно.
- Расскажи.
- Тебя это не касается, - отрезала Тамара. - Ты сам-то женат?
- Нет.
- Скоро тридцать - и не женат?..
И тут в кабинет вошел Максимыч:
- Тамара, этот, из второй палаты, кончился.
- Вы там без меня сделайте все, - чуть слышно произнесла Тома. - Не
могу я больше...
- Хорошо... Руслан, если я попрошу, поможешь?
- Какие вопросы...

... Проснулся я около десяти. На полу. Во рту - как будто скунс нагадил
и сразу сдох. Бодун неудержимо крепчал. Пустая бутылка из-под "Старки"
навевала грусть.
Так, подумал я, к "Агентству" успею. Да еще и на "подлечиться" есть
время...
Вышел я на "Комсомольской", зашел в кафе "Уют". Несмотря на раннее
время, зал был переполнен. Угрюмые люди теснились возле стойки. Достигнув
цели, они отходили к столикам. Сто пятьдесят-двести граммов водочки - и ты
воскресаешь. Хмарь и сумрачность сходят с лица. Продолжая себя убивать, люди
на время оживают...
Я взял сто пятьдесят "Столичной" и стакан минеральной - еда в рот не
лезла. Напротив меня за столиком устроился какой-то бомж с запекшейся
ссадиной на носу.
Я отпил грамм сто, огляделся.
- Не гляди, - сказал мне бомж.
- Что? - не понял я.
- Не гляди, - повторил он, - тута глядеть нечего.
- В чем дело? - спрашиваю.
- Ты, эта, не гляди, что у меня нос расшиблен. Это я из машины выпал.
- Ты что, кабачок, что ли, - из машины выпадать?
- Ты, эта, возьми мне грамм сто...
- И компот?
- Возьми мне грамм сто, а я скажу тебе тайну.
Я дал денег, и бомж посеменил к стойке. Клубы табачного дыма подымались
к потолку. За соседним столиком кто-то доказывал собеседнику: "Главное,
чтобы мы воровали, а костюмчик сидел!.."
Вернулся бомж. Выложил на стол карамельку, стакан оставил в руке.
- Будь здоров! - сказал он и, морщась, опорожнил стакан.
- Закусывай, - предложил я, указывая на конфетку.
- Успею еще.
- Ну, рассказывай тайну.
- Что? Тайну? Какую, эта, тайну? Ах, тайну!.. А тайна в том, что ты
угостил хорошего человека!
- Изю-юмительно! - говорю.
Я закурил. Водка приятно распространялась по телу. От соседнего столика
доносилось: "Дима, ты дай мне небо, небо дай мне! И я вознесусь..."
Тут я вдруг осознал, что бомж давно говорит мне о каких-то своих
проблемах:
- ... Опять же - нервы. Меня в детстве, эта, сосед напугал. Подошел,
козел, и говорит мне: "Мальчик, а ты знаешь, что умрешь?" Я, эта,
естественно, испугался: "Как? Когда?" А он и говорит: "Рано или поздно
умрешь. Состаришься или заболеешь - и умрешь. И не будет этого солнышка,
этой травки. Ничего не будет. Ты умрешь, мальчик!" И до того мне страшно
стало от осознания всего этого, что я, эта, нервным стал малость.
Я допил водку и снова направился к стойке. Божм увязался за мной:
- Ты, эта, возьми мне грамм сто пятьдесят...
- И ты мне тайну поведаешь?
- ... А закуски не надо - у меня карамелька есть.
Я взял два по сто пятьдесят. Стало душно. Пришлось расстегнуть куртку.
Бомж заметно опьянел. Сперва он затих, а потом вдруг стал на меня
кричать:
- Что, денег много?!. Водку жрешь! Жируешь! А кто будет заводы
подымать? Кто будет у станка стоять? Эта, Пушкин?!.
- Ты чего? - удивляюсь.
- Ты мне не "тыкай"! Для тебя я - Владимир Андреевич. Понял?!. Тунеяд!
Я - всю жизнь у станка, а ты водку жрешь! Откуда у тебя деньги? Воруешь?!. А
ну, эта, давай сюда деньги!..
Я зло расхохотался. Затем сказал:
- Шма, тошнотик! Иначе я начну делать огорчение... Об чем суть? Какого
Иблиса ты берешь на голос? Не надо такие слова, иначе во мне родится
быдлофобия... Че моргаешь? Ежели у тебя слабые ухи, поверни ко мне раковину
- я прокричу в перепонку... У меня смердит душа и плоть скорбит, но я тих и
ясен. Потому как держусь в рамках благовоспитанности. Понял, пешеход?.. Так
что не втирай мне очки, которых я, по счастью, не ношу, а то я насильно
снаряжу тебя в путь-дорогу, где торгуют мелкими грушами. Вон, поглощай пойло
и воздай мне здравицу...
Глаза бомжа расширились до ненужных размеров. Он тяжело сопел.
- Пей, пей, - повторил я, - промочи небо, чтобы пищевод не склеился...
Реакция подвела меня. Брошенная бомжом солонка угодила мне в лоб.
Я отшатнулся влево, но наступил на что-то скользкое и упал. И уже на
полу я все понял. Я понял, что этот невзрачный, нервный бомж виновен во всех
моих бедах. Что из-за него уезжает Тамара, что по его вине от меня ушла
жена. И, безусловно, он повинен в том, что сегодня я начал день с водки...
Несмотря на похмелье, в теле обнаружилась легкость. Я бросился на
бомжа. Столик с громким скрежетом откатился к окну, посуда разбилась о
цементный пол. Казалось, я оглох от собственного ора: "Разорву!!"
Барменша уже кричала в телефонную трубку:
- Алло! Милиция! Это кафе "Убьют"... То есть "Уют". Пришлите скорее
наряд! У нас пьяная драка! Ужас какой-то...

... Тело покойника было еще теплым. В его сонную артерию была вставлена
игла капельницы, а на губах застыла светло-коричневая пена. Я связал ему
руки и ноги, стянул подвязкой рот. Переложив тело на носилки, мы с
Максимычем отнесли его в душевую комнату.
- Завтра праздник, - сказал санитар. - Морг, наверное, будет зарыт.
Завоняет, к черту...
Тщательно вымыв руки, я вернулся к Тамаре.
- Ну как? - спросила она.
- Порядок.
- Да какой же это порядок?! - внезапно разразилась Тома. - Разве смерть
может быть порядком?!
- Успокойся, - говорю. - Мы-то тут при чем?
- При чем! Как раз - при чем! Каждый из нас в ответе за смерть другого.
- За всех отвечать - жизни не хватит.
Тамара молчала.
- С твоей эмоциональностью, - обратился я к ней, - нельзя работать
врачом. Тем более - в наркологии...
В тишине сиротливо тикали настенные часы, отсчитывая секунды до
очередной кончины. Тома достала из стола лист бумаги и написала:
"Свидетельство о смерти". Ее рука дрожала, почерк выходил по-детски
неестественным.
- Проклятие!.. - Тамара бросила авторучку на стол. - Вся жизнь с
привкусом мускатного ореха... - она посмотрела на меня и скорбно улыбнулась.
- Знаешь, я вышла замуж еще на третьем курсе мединститута. За однокурсника.
Он уже тогда много пил. Но после свадьбы его запой стал беспрерывным. Из
института его исключили. Он пропивал все: мою стипендию; те деньги, что нам
давали родители; свадебные подарки; телевизор пропил... Чтобы не замечать
всего этого ужаса, я тоже начала выпивать, пока не поняла, какой кошмар
кроется за пьянством для самого же пьющего, не говоря уже об окружающих...
Вскоре у него начались галлюцинации. Ему казалось, что по стенам ползают
крысы, что во рту у него растут волосы... Однажды он меня избил. Очень
жестоко. Ногами. На следующий день плакал, просил прощения, но, когда
напился, все повторилось заново... Я ушла к родителям. Мама уговаривала меня
подать на него в суд... Через месяц мы развелись...
Тамара замолчала.
Меня поразило ее поведение. Чего это, думаю, она передо мной
разоткровенничалась? Кто я для нее?..
- И где он теперь? - спрашиваю.
- После развода уехал в Хабаровск на заработки. Его туда армейский друг
позвал. Больше ничего о нем не знаю. Но думаю, если не бросил пить, то
ничего хорошего в его жизни не произошло...
- Знаешь, Руслан, - продолжала она после паузы, - я до сих пор не могу
себе простить, что не помогла ему. Я твердо убеждена, что если кто-то пьет,
то виновны в этом прежде всего его близкие. Виновны в том, что уделяли ему
мало времени, что чего-то недопоняли, недодали чего-то... Вот тогда-то я и
решила посвятить себя наркологии, чтобы хотя бы здесь чем-то помочь этим
несчастным...
В горле у меня застрял ком. Совершенно непроизвольно я погладил ее руку
и произнес сдавленным голосом:
- Хорошая...
Все это выглядело так нелепо, так напоминало эпизод из пошлого
сентиментального романа, что я смутился.
Чтобы как-то сгладить свою неловкость, я спросил:
- Дети у тебя есть?
- Какие могут быть дети от алкоголика?
- Да, конечно...
- Извини, Руслан, мне нужно побыть одной. Иди, пожалуйста, спать.
- Какое "спать"? Скоро уже подъем.
- Иди... прошу тебя... Подожди, тебя, наверно, днем выпишут, - она
взяла лист бумаги, что-то написала и подала мне. - Это мой адрес. Мы с тобой
живем неподалеку. Зайди ко мне как-нибудь.
- Ты думаешь, я чем-то лучше твоего бывшего мужа?
- В тебе есть какое-то внутреннее благородство. У тебя ранимая душа,
которую ты пытаешься скрыть за остротами и шутками.
- С чего ты это взяла?!
- Со временем я научилась разбираться в людях. От меня трудно что-либо
утаить... К тому же это все содержится в твоих песнях.
- Первый раз вижу женщину, которой нравятся мои песни. Обычно их
считают похабными.
- Те, кто так думают, ничего не понимают... Ханжество - это всего лишь
одна из сторон тупости.
- Тебе и вправду надо заняться литературой, - говорю. А сам думаю: если
кому повторю ее слова, скажут, что я сам это выдумал. Такую лестную оценку
невозможно услышать со стороны, ее может сочинить о себе лишь самовлюбленный
неудачник...

- Иди, Руслан.
- А поцелуй на прощание?
- Не нужно... Мой адрес у тебя есть. Буду ждать в гости. Придешь?
- Обязательно... Но все-таки, может, поцелуемся?
- Иди... Не мучай меня... - на ее щеках появились влажные жемчужины.
Женских слез я никогда не мог переносить. Они вызывали в моем сознании
какое-то помрачение... Я поспешно вышел из кабинета...
Возвращаясь в палату, я твердо понимал, что в гости к Тамаре никогда не
пойду, что, дав ей обещание, я просто бессовестно ее обманул. Зачем нарушать
эту, пусть и кратковременную, но гармонию? Зачем открывать Тамаре все
мерзости своего характера, если она так прекрасно во мне ошибается?..
А может, вовсе и не ошибается?.. И в тот момент я все понял. Даже
разозлился вначале... Кого она хотела провести?!
Тамара не ошибается. Это - как бы лучше выразиться? - святая ложь.
Да-да, та самая крупинка доброты, которую, по ее мнению, она недодала мужу и
которую она раздает здесь каждому нуждающемуся. А может, и про мужа она все
выдумала?..
Ай-ай-ай, Томочка, психотерапия для идиотов... Я - идиот... Князь
Мышкин... Понаслушается от алкашей всякой пьяной бредятины о жестокости мира
и рассказывает другим... Все вокруг виноваты, а пьяница не виноват. Жертва
обстоятельств. Тьфу!..
Когда я вошел в палату, мои размышления прервал сонный голос
полковника:
- Ну, как Тамара?
Я молча подошел к своей койке и лег.
- Расскажи подробности, - не угоманивался он.
- Я спать хочу, - говорю.
- Ну-ну... - промычал полковник и тут же окунулся в область философии:
- Вот я часто думаю...
Надо же!..
- ... в чем смысл жизни? Для чего она нам дана?
- Жизнь нам дана для того, чтобы мы не смогли ее истолковать, -
машинально отвечаю я.
- Не-е-ет. Я могу ее истолковать. Вот ты знаешь, почему не видать нам
счастья, как своих ушей?
- Наверно, потому, что уши далеко от глаз.
- Не-е-ет, не в этом дело. Дело в другом, и я даже хочу написать
философскую новеллу о смысле жизни. Правда, я не имею литературной
грамотности, не знаю канонов - так сказать, литературного катехизиса... Вот
ты - писатель...
Начинается!..
- ... ты - писатель. Научи меня, как пишется рассказ?
Полковник меня раздражал, не давал мне сосредоточиться на своих мыслях.
- "Рассказ" пишется с двумя буквами "с", - говорю я довольно грубо. - Я
спать хочу!
- Ну-ну...
Мне не спалось. Ничего себе, думал я, провел ночь с женщиной. Казанова
хренов! А еще считал себя опытным повесой. Хочешь убить в мужике любовника -
скажи, что он хороший и несчастный... Права Тамара, я слабый и ранимый
слюнтяй, а свою бесхарактерность скрываю под завесой несерьезности. Шут я и
паяц! Нацепил маску клоуна и думаю, что решил все проблемы. Размечтался!
Идиот. Дерьмо...
Днем меня выписали. Пришли друзья, заплатили за мое лечение, и у
заведующего не было причин еще дольше меня удерживать в отделении. Жизнь
потекла в прежнем русле - по течению...
... Не все свинье каштаны!
Милиция приехала чересчур быстро. Причем бомжа отпустили, а меня
втолкнули в УАЗик.
Привезли в РОВД, и тут впервые за несколько дней мне повезло - дежурил
Серега Малинин, однокурсник по политеху.
Он вроде бы даже обрадовался:
- А-а, Руся! Какими судьбами?
- Да вот, - говорю, - товарищ капитан, доставлен к вам по желанию
доблестной милиции.
Малинин выглядел важно. Новенький китель, какой-то значок. На столе
папочки, радиотелефон "Панасоник".
Когда-то мы с Сергеем почти дружили. Вместе выступали на областных
математических олимпиадах, вместе занимались спортивной гимнастикой, вместе
пили за шестиметровый скачок Бубки, но влюблялись в разных женщин.
- Что это за сержант, который меня привез? - спрашиваю.
- А в чем дело?
- Да вот, - говорю, - требовал, чтобы я перед ним карманы вывернул, а я
отказался. Обещал устроить мне "чудное мгновенье".
- А-а! Это он умеет, - засмеялся Малинин. - Молись, что тебя забрали в
мое дежурство.

- Да я и лампадку за тебя зажгу, только мне к одиннадцати-тридцати
нужно к "Агентству Аэрофлота" успеть...
- Успеешь... - успокоил Серега. - Ты, говорят, писателем заделался.
- Да так, пишу помаленьку...
- В Москве, говорят, учился на этого самого писателя.
- Учился...
- Что, одного диплома мало?
- Маловато... Серый, одна очень близкая моя знакомая уезжает за
границу. Я должен успеть к "Агентству"...
- Успеешь... Щас я протокол составлю, штраф заплатишь - и свободен.
- Штраф?
- Штраф, - он посмотрел на меня своими добрыми глазами. - А ты как
думал?.. Штраф за мелкое хулиганство. Сам понимаешь - план. И молись, что я
дежурю, иначе до завтра был бы в камере. Придешь ко мне двадцать седьмого -
ущерб за битую посуду возместишь. Щас повестку выпишу...
... Где-то через неделю после выписки я пошел к Тамаре. Я не знаю, чтО
такое счастье, но думаю, это тогда, когда все получается. В тот вечер у меня
все получалось. Как говорится, я был в ударе.
Началось с того, что Тома была дома. И даже обрадовалась мне.
Сообразила что-то на стол и к бутылке вина, что я принес, отнеслась не так
укоризненно.
В тот вечер я много шутил. Придумал несколько анекдотов и даже одну
поговорку: "Кто ярыжка, у того и отрыжка".
- Что такое "ярыжка"? - смеялась Тома.
В тот вечер я много пел. Голос на удивление был чист, силен и послушен.
Пел не только свое, но и розенбаумовские и денис-давыдовские романсы.
Я уеду, уеду, уеду,
- тянул я, -
Не держи, ради Бога, меня, -
По гусарскому звонкому следу,
Оседлав вороного коня...
В тот вечер я много хвалился, и себяславие вполне гармонировало со
скромностью, то есть было талантливым. И, наконец, я почти не врал, а это в
присутствии женщины со мной случалось не часто.
Чувствовалось, я все больше нравился Томе. А она все больше нравилась
мне. Ее каштановый волос пах ландышем. Груди не по возрасту были тугими,
слова - нежными, а страсти - яркими...
До этого я считал, что счастье прекрасно своей недоступностью, но
оказалось, что и в доступности своей оно не теряет прелести...
... Если ты встал не с той ноги, не верь ногам своим! - утешал я себя.
Ты обязательно успеешь, и все будет хорошо.
Оставалось минут десять. Напротив рынка я купил три гвоздички. Проходя
мимо гастронома, опустил их в урну. Что за банальность - дарить женщинам
цветы?..
Тома-Томочка! Ты уезжаешь, и мы, видимо, никогда больше не увидимся...
Как же так? Почему все так вышло? Почему мы ни разу не говорили о женитьбе?
Почему я не заговорил об этом?
Думал, что туда, куда опоздал, всегда успею? Не хотел разрушать этого
зыбкого счастья? Не хотел, чтобы в наши отношения вклинивался быт?.. Да.
Наверно. Ведь я ни разу не слышал от Тамары грубого слова в свой адрес...
Я зашел в телефонную будку, опустил жетон, набрал номер.
- Диспетчер четвертого троллейбусного депо слушает, - отозвались в
трубке.
- Скажите, Смородинова сегодня работает?
- Работает. Она на линии.
- Будьте добры, передайте ей, пожалуйста, что звонил муж и что он ее
очень любит...
Я остановился возле ларька "Горячие сосиски". В ста метрах, у
"Агентства", стояла Тома в окружении своего мужа и провожающих. Она смотрела
по сторонам. Может быть, искала меня взглядом.
Я зашел за ларек, сел на какой-то ящик. "Бог мой! Бог мой! - шептал я,
раскачиваясь из стороны в сторону. - Бог мой!.." Сердце молотило, как
хороший паровой агрегат.
За что? За что мне все это?.. Кто я? Зачем я?.. Надо напиться.
Немедленно!
Я встал и пошагал прочь. Ветер забирался под куртку и усугублял мое
сиротство. Напьюсь, решил я, и засну в ботинках!..
Прохожие не замечали моей согбенной фигуры. Я шел, ежась от ветра.
Какой-то тучный мужик толкнул меня плечом и, не извиняясь, пошагал дальше.

И вдруг ветер утих, и неведомая сила согрела мое нутро. Видимо, Тамара
посмотрела мне вслед...
Руслан Смородинов.
Марья
© Copyright Руслан Смородинов, 1993
Email: rusl@tele-kom.ru
Изд: "День и ночь" (Питер - Красноярск), 1997
Date: 2 Apr 2001
ПОВЕСТЬ
** ** **
Уже много лет сука не щенилась. А в эту ночь ей приснился сон, что
хозяин взял ее кутят, закутал в тряпицу и потопил в реке. Собака жалобно
взвизгнула и, не удержав сна, проснулась.
Стояла безветренная летняя ночь, и влажная трава своей прохладой
быстро прогоняла дремоту.
Сука подошла к своей миске и посмотрела на косточки, некогда
принадлежавшие куриному телу, но не притронулась к ним, жалеючи о скорбной
судьбе несушки. Несколько дней назад эту курицу переехал грузовик. Птица
осталась жива, но вывалившиеся из ее клоаки кишки никак не хотели
возвращаться в нутро и волочились за курицей кровавым хвостом. Не могло быть
и речи, что она будет нестись; и вчера хозяин сварил из нее суп, преподнеся
собаке то, что ему не съедобно.
Сука еще раз посмотрела на миску и отошла в сторону. Как всякая
неразумная тварь, она не допускала раньше, что может однажды умереть
насовсем; даже само понятие смерти было ей непонятно. Но теперь псина
осознала: время ее пришло, и не уклониться от смерти никакими возражениями.
Неестественная тишина окутала село. Казалось, земля онемела не по
привычке: и петухи не заводили своих перепевов, и собаки попрятались, и даже
мерзкие коты не выходили на свою охоту.
Собака подняла кверху сухой нос и посмотрела на вечное небо. Незваная
тоска поселилась где-то под ее ребрами и не хотела уходить. Сука завыла,
завыла смирно и обреченно, выпуская звуки из горячей пасти навстречу
звездам. Собачья отповедь лилась в пространство, будто пыталась согреть
простуженный воздух, и полная луна неживым идолом наблюдала за этой сценой.
Суке немного полегчало, и она окончила свою неинтересную песню. Теперь
и помирать было не так грустно. Псина снова взглянула на миску и, поняв, что
принимать смерть натощак будет благородно и легко, опустилась на траву
полопавшимися сосцами. Она закрыла глаза, но не насмерть. Не утратив памяти
о жизни, собака представляла себя молодой сучкой, звонкой и глупой.
Но вдруг из мира послышался какой-то шорох, и псина отвлеклась от
воспоминаний. Открыв глаза, она увидела, как из ночи к ней приближалась
чужая девушка. Сука была рада с кем-либо разделить свои интонации и поэтому
даже не заметила необычное в одежде девушки. Поджав хвост, она двинулась
навстречу другу. Два существа - человек и собака - стояли супротив, и
окружала их нереальная гармония, не определяемая мыслью.
Но вскоре что-то разладилось, разрушилось. Сука учуяла недоброе - это
был запах смерти. Именно! От девушки сквозило холодом и могилой. Она была
мертва.
Жалобно скуля, собака отползла от человека и бросилась прочь.
Воздух застыл в оцепенении, и ничто не выдавало себя ни малейшим
кротким движением.
Мертвая, постояв с минуту, пошагала дальше, и серебряный диск луны
освещал ей путь...
** ** **
Свежесть наполняла легкие и помогала осознать всю прелесть
существования на грешной земле. Обессилел и затих летний дождик. Одна из
капель усердно пыталась удержаться на зеленой иголке молодой сосны, но -
тщетно: сорвавшись, она пополнила лужицу, образовавшуюся на шляпке
сыроежки. Несмело показались из муравейника первые трудяги, и где-то
поблизости красиво запела птица.
Я приближался к селу.
... История эта началась в августе 1982 окутала село. Получив отпуск, я
поехал погостить к бабушке.
Здесь, в не заводили в лесах северо-восточной области Рыбинского
водохранилища, обитали кабаны и лоси, да и мишку видали. Вверху небесная
синь разлилась - повсюду, куда взгляд доходит, докуда дотянуться может.
Тишина стоит в сосновом бору, хотя в ветер лес шумит гарпиевым гулом и
вершины сосен гнутся вслед уходящим облакам. Опасно срезать путь в бору:
свернув с дороги, можно угодить в лесные болота, покрытые осиной и ольхой.

Далее, за лесом, открываются скошенные луга, заставленные, как шахматная
доска, стогами.
Когда я подошел к бабушкиной избе, то сразу отметил, что березка под
окном подросла, вроде как приневестилась, а жерди в ограде сгнили и своим
видом молили о ремонте.
- Андрей?! - услышал я из окна. - Ты, что ль?.. Приехал! - это бабушка.
Обрадовалась, конечно. Соскучилась.
Яков на покос не ездил. В это время он уходил в город к подрядчику,
нанимался заготавливать лес на сплав.
Покос - пора трудная. Солнце печет так, что каменка в бане прохладой
покажется. Покорно падает трава под острой косой. Вж-ж-ж-жих-свить, вж-ж-жжих-свить...
Марья косила широко и умело. Жадно. Она шла рядом с дородной бабой,
которая, несмотря на свои объемы, от Марьи не отставала.
Стрекотня кузнечиков перекликалась со скрежетом точильного бруса о
металл косы.
- Ну как у тя с Яковом? А? - спросила баба у Марьи, когда они точили
косы.
Марья уклончиво чмокнула, улыбнулась.
- Щасливая ты, Марька! Такова парня приворожила!
- Ну тебя, - махнула рукой Марья и продолжила косьбу. Трава,
вздрагивая, ложилась у ее ног.
Под деревьями в тени маялись грудные дети. Они поочередно ревели и
поочередно замолкали.
Капельки пота покрывали загорелые лица людей. Жара. Казалось, земля
высохнет и сморщится.
Наконец дед Анисим крикнул:
- Конча-ай!
Люди собрались обедать. Разморенные жарой, они нехотя хлебали теплую
простоквашу. Марья пошла к ветвистой березе, в тени которой стояла кадка с
питьевой водой. Рядом с кадкой за троих надрывался младенец. От
продолжительного плача его лицо, искусанное слепнями, налилось кровью.
Марья нежно взяла ребенка на руки:
- У-тю-тю-тю-тю-тю-тю... У-тю-тю...
Младенец перестал плакать, улыбнулся и полез к Марьиной груди.
Необъяснимое, известное только матушке-Природе чувство любви овладело
Марьей. С опаской вора она оглянулась и, убедившись, что ее никто не видит,
расстегнула шушпан. Неведомая сила заставляла биться сердце девушки с
двойной частотой. Младенец жадно сосал грудь, неподражаемо, по-детски
злился, что не чувствует вкуса молока, и покусывал сосок беззубыми деснами.
Жара...
После бани "по-черному" и праздничного стола я, как обычно в первый
день приезда, отправился в соседний хутор к своему другу Захару, с которым
мы еще в детстве воровали клубнику из соседских огородов.
Уже смеркалось. С пастбища возвращалось стадо коров, образуя весомое
облако пыли. На крыльце сельмага скучал Юра Суслов. Он был совершенно трезв,
а увидеть его в таком состоянии удавалось крайне редко. И я расценил это как
плохую примету, ибо ознаменовать что-либо хорошее Юра не мог по причине
нечистоты своих помыслов.
Захар встретил меня приветливо, сообразил на стол и весь вечер
рассказывал про свою любовь к Зойке.
Зойка эта была нашей ровесницей, и мой друг со школьных лет был к ней
неравнодушен. О чем бы мы с ним ни говорили, разговор всегда склонялся к
ней.
Вот и сейчас он стучал кулаком по столу и изливался:
- Обреченный я, что ли?! Всю души извела, гадюка! Я к ней и этим боком,
и тем, а она ни в какую. Ей удовольствие, видать, доставляют мои мучения.
- Брось ты, Захар, - уговаривал я. - Бери пример с Юры Суслова...
- Суслов развратник! Похоти уйма, а души ноль. Он на женщину выше груди
и не смотрел-то никогда. Ему что любовь, что картошка: все плоть ублажает.
Не человек, а кусок мяса, придаток к яйцам... Ни радости в нем, ни
страданий...
- Из-за бабы страдать - все равно что...
- Люблю я ее! Ты понимаешь? Люблю-у-у! У меня вот тут, под ребрами,
горит все, всю кровь выжигает до помрачения...
И уже к концу застолья, в сильном подпитии, он доказывал, схватив меня
за рукав:
- Ты не думай... это еще не галерка... Случается, я бываю счастливым и
парю в облаках... Но, Андрей, небо уходит, а я остаюсь... Остаюсь,
пришпиленный к земле в качестве дополнения к гербарию... А хочется, чтобы
наоборот: я ушел... а небо осталось...
- Метафизика...
- Да ты слушай, мурзилка!.. Мне иногда кажется, что я не живу, а
фальшиво играю на контрабасе... Метафизика... У меня душа гниет от
прокаженной любви к неосуществимому... Знаешь, главных грех матерей в том,
что они обрекают своих детей на жизнь!..

Так проходили все наши встречи. Тогда я не придавал особого значения
словам Захара, принимая их за пьяный бред или за импровизацию пошлого актера
шапито...
Только за полночь я отправился назад в село. Мои мысли были заняты
Зойкой, к которой я тоже питал чувства, сходные с симпатией.
До бабушкиной избы было километра четыре. В августовские ночи на землю
спускается особая темень, стирающая различия между слепым и зрячим.
Я шел уже минут двадцать. По моим расчетам, мне оставалось пройти через
лесок, выйти к мосту, а там рукой подать.
Неожиданно рядом послышался треск ломающихся веток. Мне было известно,
что этим летом медведь забил колхозную корову. Я, конечно же, не корова, но
ведь была такая темень, что косолапый мог и ошибиться.
Треск повторился, и ужас, покрывающий ладони инеевым потом, разбудил во
мне дремлющие силы. Мои ноги замелькали пропеллером, ветки хлестали меня по
щекам, и ветер свистел в ушах...
Остановился я от какой-то бездонной тишины: ни свиста ветра, ни шелеста
листьев, ни топота ног. Я, будучи уверенным, что медведь остался далеко
позади, сел и принялся прочищать уши. Оглох от страха мелькнуло в голове.
Чистка ушей не дала ровно никаких результатов я слышал только полную тишину.
Отдышавшись, пошагал я вперед в поисках хоть какой-нибудь дороги.
Вскоре у меня уже не было сомнений, что я подымаюсь в гору; и удивительно
это было тем, что никаких возвышенностей поблизости не существовало...
Вершину холма освещал белый туман, и с помощью этого слабого света
разглядел я церковь и колокольню рядом, разглядел я надгробные камни и
перекошенные могильные кресты. Это было заброшенное кладбище.
Невероятность увиденного состояла в том, что ближайшая церковь
находилась в селе Приворот, до которого было порядка двадцати пяти
километров. Не мог же я такое расстояние пробежать на одном духу!..
Мне ничего не оставалось делать, как обойти погост.
Вход в церквушку был недоступен из-за лежащего на земле колокола, на
бронзовой юбке которого шершавились клерикальные узоры и надписи. Я
вспоминал и не мог вспомнить их значения.
И вдруг показалось мне, якобы за спиной моей стоит кто-то. Я обернулся
и увидел в десяти шагах от себя незарытую могилу. Приблизившись, разглядел я
эпитафию на надгробном камне и, имея некоторые познания в церковнославянском,
перевел выбитые на камне слова. Их смысл означал, что в могиле
захоронена некая Марья, годы жизни которой: 1773 - 1790.
Ба-а! - дошло до меня. Да это почти двести лет назад!
Из могильной ямы поднимался туман. Я подошел и заглянул в нее...
И в этот самый миг мне показалось, что сердце выпрыгнуло из моей груди
и разорвалось на траве гнилым помидором...
К вечеру жара схлынула. Солнце клонилось к закату, вонзалось в горизонт
и медленно погружалось.
Грабли, косы, вилы были сложены возле телеги. Развели костер, и мужики
стали сооружать балаганы. Нежные срубленные березки сгибались, связывались
прутьями и образовывали скелет балагана.
Стемнело.
Бабы выпустили на волю печальную песню:
Ой ты, до-олюшка моя-а-а
нещасли-ивая-а-а.
Ой ты, го-орюшко мое-о-о,
горе жгу-учее-е.
Я склоню-уся над реко-о-ой
тонкой и-ивою-у-у
Или, мо-ожет, обернусь
легкой тучею-у...
Летит песня черным лебедем. Летит, стонет.
... Разыгра-алась над земле-о-ой
непого-одушка-а-а.
За неми-илого отда-а-ал
меня ба-атюшка-а.
Ой, с неми-илым я живу-у-у
ровно го-од уж ка-а-ак,
А роди-имый мой ушел
во солдатушки-и...
Еще долго летает над лугом этот плач без слез.
После песни молчали, думали каждый о своем. Вскоре стали просить деда
Анисима рассказать историю его жизни.
Деду Анисиму было за семьдесят. Жизнь он прожил бобылем и объяснял это
одной и той же историей, которую с удовольствием рассказывал и в которую
никто не верил. Однако старики в селе утверждали, что первая часть этой
истории чистая правда.

- Было это, - начал свой рассказ дед Анисим, - лет пятьдесят назад,
может поболе. Проезжала чрез село наше графиня. Звали ея, как и импритрицу
тонешнюю, Анна. Да в карете ея ось лопнула. А я тоне кузнецом сельским
являлся. Пришел до меня прикащик графиньский и говорит: "Ты, кузнец, кровь
из носу, а почини карету. Ежели не сделаешь сие приказание гусударственной
важности, ея сиятельство в ба-альшую печаль войдет". "Че ж, - грю, -
сделаем". Пошел я в кузницу, и к третьим петухам карета была в исправности.
Вышла ко мне графиня. Ладная такая! Как вроде наша Марька, только у
сиятельства гордость на личике индюшиная. "Как зовут тебя?" - спрашивает.
"Анисим, - грю, - ИвАнов сын". НА тебе, Анисим свет Иванович, рупь на
водку", - и уехала. На дороге лишь яблоки конские остались...
- Ну ты шпынь! - засмеялся женский голос. Смех поддержали и остальные.
- У-у, жеребцы! Че ржете-то? - вяло злился дед Анисим.
- Ладно-ладно. Продолжай. Чем дело кончилось?
- Сплю я как-то, - продолжал дед. - Сон мне мерещится необычайный.
Будто я в кузнице делом своим занимаюсь, да вдруг дверь растворяется и
входит графиня эта... Голая!
- Надо же так напиться! - смеялся кудрявый парень.
- Не пил я! Бог свидетель, не пил! Меня тоне изжога от браги
донимала... А графиня была голая. Будто в баню пришла, а не в кузницу.
Лядвеи играют, как вроде меха кузнечные, туго, притягательно. Укусить охота!
- Шалыган ты был, дед Анисим! - ехидно вставила дородная баба. - Не то
что ныне.
- Я и щас еще о-хо-хо! - раздухарился дед и потянулся к бабе, чтобы
схватить ее за грудь, но вляпался опорной рукой в конский помет. - Тьфу ты,
язва длинногривая! - выругался он неведомо в чей адрес.
Лошади запряли ушами. Дед Анисим не знал, смеяться ему или злиться. Он
торопливо вытирал руку об траву и портки.
После тяжелой работы людям в охоту повеселиться, но уважение к старшему
заставило их вскоре притихнуть и уговаривать деда закончить рассказ.
Посопротивлявшись, он продолжал:
- Грит мне, значить, графиня: "Приходи по третьему дню к Красной горе.
Ждать буду", - и исчезла, как туман на заре. Пришел я в назначенный день к
Красной горе. Сижу жду, камушки в речку бросаю. Вдруг выходит она...
- Голая?
- Да не-е! В нарядах расфуфыренных, под подол вроде коромысло вставила.
Не подол - кадка! Грит мне: "Я, Анисим свет Иванович, мужем своим отравлена.
Сорок дней уж прошло, а душа моя на небо не отправляется. Знаю, кузнец,
полюбил ты меня. Так отомсти же, убей мужа моего, и душа моя свободной
станет". Не поверил я. А момент-то был такой раз в жизни приходится. "Ну, -
думаю, - не теряйся, Анисим!" Повалил я ея на траву и в губы ея алые бородой
своей тычусь. Чую - Мать наша Богородица! - губы-то холодные! А графиня
смеется и белой ручкой меня ласкает. Шепчет: "Убей мужа моего, убей".
Испугался я до мокротЫ в портках, пустился бежать. Как до избы добрался -
Богу известно...
Дед Анисим замолчал. Скупая слеза, рожденная давно высохшими глазами,
дрожала на щеке. Он встал и молча пошел к балагану.
Никто не спрашивал его, чем закончилась история. Знали от стариков, что
через несколько дней после случая у Красной горы Анисим ушел в неизвестном
направлении и вернулся в село лишь тридцать лет спустя. О том, что произошло
с ним за эти годы, он никогда никому не рассказывал.
В метровой могильной яме лежала девушка, одетая в старинный сарафан.
Длинные темно-русые волосы расползлись по сторонам от ее головы, а на
белоснежной шее зияла глубокая рана. Нельзя было определить, жива или мертва
девушка. Рана была свежей, но кровь не била из нее. Девушка не двигалась и
не дышала, но ее открытые глаза излучали живой, молящий взгляд. И он, этот
взгляд, не отпускал меня.
Казалось, ступни мои пустили корни и навсегда срослись с могильной
землею. Я уже не сомневался, что через несколько мгновений девушка
встанет...
И се, небеса накренились ко мне, и узрел я КОГО-ТО, сидящего одесную
бездны. И сказал ОН: "Эрху кай иде!"*. Я же не мог двинуться с места и не
мог смотреть, ибо ослеп, как котенок, и видел только ЕГО. "Иди и виждь!" -
повторил ОН...
Выдернув ноги из земли, я бросился прочь. Я бежал и боялся оглянуться.
Казалось мне, что девушка гонится за мной и холодные пальцы пытаются
ухватить конец моей куртки...
Я свалился в какую-то канаву уже после того, как услышал в своих ушах
свист ветра и хрип, исходящий из недр моего естества.
Выбравшись из нее и оглядевшись, вместо возвышенности и церкви я
увидел загоравшуюся зорьку.
Было над чем задуматься!
В кровь сбитые ноги напоминали о недавнем побеге.
Или это чья-то злая шутка, - отдышавшись, размышлял я, - или девушка,
проходя ночью через кладбище, случайно упала в могильную яму. В обоих
случаях мне необходимо вернуться. В первом случае, чтобы доказать этой
девчонке, что я не верю ни в какую чушь и меня напугать невозможно. Во
втором - чтобы помочь ей дойти до дома.

Кажется невероятным, но тем не менее я пошел в том направлении, откуда
пять минут назад в ужасе бежал. Однако, блуждая более трех часов, никакой
церкви и никакого кладбища я не нашел.
Уже давно рассвело, и кузнечики сухой стрекотней засвидетельствовали о
своем существовании. Потеряв надежду отыскать заброшенный погост, вскоре я
без особого труда вернулся в село.
- Где шлялся? спросила бабушка. Опять всю ночь у Захара гулял?
- Бабушка, - задал я встречный вопрос, - здесь поблизости есть церковь?
- Да поболе двадцати пяти километров будет.
- Нет, я не про эту. Ближе есть?
- Не-е, - ответила бабушка, - ближайшую церкву в начале тридцатых с
землей сровняли.
И тогда я вывел самое, как мне казалось, реальное объяснение всему
случившемуся: "Допился. У меня белая горячка!" И тогда, уже не в первый раз,
меня посетила мысль, что с пьянством пора кончать. Через несколько дней я
непроизвольно взял карандаш и сел за белый лист. Как будто кто-то двигал
моей рукой, и вскоре я нарисовал портрет, да такой! лучше которого, без
сомнения, мне уже никогда не нарисовать. По правдоподобности и
выразительности он не уступал фотографии, и казалось, что лицо вот-вот
оживет. Но самое удивительно заключалось в том, что это был портрет девушки
из могилы.
Покос закончился.
Рано утром по селу пастух гнал коров.
- У-у-о-ох! У-у-о-ох! - погонял он ленивых животных.
Федор завозился на печи. Скинув с себя тулуп, которым укрывался зимой и
летом, он негромко застонал:
- Марька!
Марьи на нарах не было. Она давно проснулась и ушла за водой.
Федор, как всегда, проснулся тяжело. Еще спящего, нещадно донимало его
похмелье. Снилась ему жена-покойница. Она хихикала и плакала, манила
разделить с ней ложе могилу.
Федор с трудом спустился с печи. Держась за сон нераскрытыми глазами,
он подошел к столу. Желудочные соки подступали к глотке и просили спиртного:
дай, дай, дай осядем.
На столе стояла четверть. Федор налил, выпил. Но не пошла, зараза! Он
бросился к сливному тазу и стал блевать. Глаза налились кровью, а желудок
давил на кадык и просился наружу.
Федор отплевался, пошел к столу и снова выпил. Подождал прошла бы.
Прошла. Спазмы понемногу стали отпускать голову. Легче стало.
... Позавидовать прожитой жизни Федора никому бы не взбрело в голову.
Еще молодым, он полюбил дочь мельника, но тот выдал ее за богатого. Вот
тогда-то и пристрастился Федор к спиртному. Женился он не по любви, скорее
по обычаю, по порядку. Жену свою регулярно бил и однажды забил до смерти.
Остался он с дочкой-подростком, которая, на удивление, выросла красивой и
послушной...
Федор выпил еще, он даже стал проявлять интерес к окружающему. Поэтому
и сказал Марье, которая вернулась от колодезя:
- Ну, Марька, готовься, на Покров замуж пойдешь.
- За кого? - зарделась Марья.
- За Якова. Чем не парень? Радуйся, что без приданого согласен взять
тебя, сиротинку.
Марье показалось, что блестящие от беспробудного запоя глаза отца
выразили сочувствие.
- Сходи, Марька, в огород. Лука, что ли, принеси.
Марья вышла из избы. Во дворе соседский петух топтал ее любимую курицу.
- У-у, олахарь! - махнула Марья рукой на петуха. Тот испугался,
соскочил с курицы, пробежал некоторое расстояние, но, вспомнив о своем
достоинстве, расправил перья и важно пошагал восвояси.
В огороде, нарвав лука, Марья подошла к грядке с клубникой. Она взяла
зрелую ягоду, положила на язык и раздавила ее об небо. Вспомнился ребенок на
покосе и жадные губы, прильнувшие к груди.
- Замуж... - прошептала Марья. - Она водила пальцем вокруг тугого
девичьего соска.
- Марька! Где ты, наконец? - крикнул через окно Федор.
- Иду, тять, - Марья побежала в дом.
В 1985 году я снова приехал к бабушке и вечером отправился к Захару. Мы
пили и вспоминали молодые годы, но вскоре разговор свелся к Зойке и
неразделенной любви Захара к ней. Он изливал мне свои чувства, а я удивлялся
постоянству сердечной привязанности своего друга.
Возвращаясь за полночь, я с улыбкой вспоминал то, что произошло со мной
три года назад. Мертвецы! Зомби! Пить надо меньше, и ничего такого не будет.
Однако, когда, по моим расчетам, я находился вблизи того места, где
меня напугал медведь (а может, его и не было вовсе), мне захотелось
убедиться, что ни кладбища, ни церкви не существует.

Да! я свернул с дороги в поисках заброшенного погоста.
Блуждая несколько часов по полям и перелескам, я уже не сомневался, что
давеча видел не больше чем галлюцинации. Но вскоре идти стало труднее, и с
трепетом, заставляющим захолонуть сердце, я определил, что подымаюсь в гору.
На возвышенности были те же церковь и погост...
Я сел на один из могильных холмиков и попытался сосредоточиться.
Понимая, что галлюцинации не могут повторяться с такой точностью,
приходилось признать, что церковь и кладбище реальность. Но тогда три года
назад или меня разыграли, или девушка действительно попала в беду, а я ей не
помог. В первом случае могила будет пустая. Во втором я увижу в ней останки
несчастной девушки.
Колени заметно тряслись, но я направился к разрытой могиле и заглянул в
нее...
Уже много раз в своей жизни, предчувствуя, что придется встретиться с
чем-то неожиданным, я настраивал себя на самое невероятное и ужасное,
вызывая тем самым защитную реакцию; но увиденное мною в могиле сразило меня
именно своей ожидаемостью, так как, хотя разум и подсказывал мне всю
нереальность и нелепость моих ожиданий, ожидал я как раз то, что увидел...
Девушка лежала на том же месте. За три года она не изменилась, не
считая, пожалуй, того, что нижняя ее губа была прикушена. Она смотрела на
меня молящим, страдающим взглядом.
Я шептал какую-то ерунду, поминая Бога и черта, и осознавал, что на
этот раз у меня уже не хватит сил покинуть это заколдованное место.
Девушка лежала неподвижно, но мышцы ее были собраны для прыжка. Боже! -
подумал я. Она сейчас поднимется!..
Как вдруг земля подо мной затряслась, и, падая, увидел я, как церковь и
могилы рушились, как неведомая сила засыпала их землей...
Стоял я среди чистого поля. На востоке загоралась зорька, и никакой
возвышенности, никакой церкви и никакого погоста рядом не было...
Иван клал печь у попа. Поп пил какую-то хмельную жидкость, от запаха
которой черти упали бы в обморок, и развлекал Ивана расcказами.
- Ежели поковыряться в моем житии - целая библия получится! - говорил
поп, закладывая мощными перстами себе в рот квашеную капусту. - Аминь.
Отправился я едино за осемь верст мужика отпевати, ну и напилси до святаго
духа. Вдова напоила. А я - агнец неразумный - не ведал тогда, оже баба есмь
чорт. Кудахчет она, диавол, окрест мя; лик светлый, яки начищенный медный
таз. А я, внегда узрю шибоблудную бабу, во мне сразу воспарение делается,
мракобесие. Аминь... Схватил я еи да на одр. Она, радужная, не отпускает.
Перси свои - лысые горы - обнажает! Я баб много чесал, ан такой, аминь, от
сотворения мира не бывало. От те крест!.. Я вспотел - хочь выжми. Токмо дело
кончилось - черти появились. Целая тьма. И один (харя - ... басурманская) мя
за бороду драть приноровилси. Во мне буесть сразу сделалась, кричу:
"Становись, хари поганые, крестить буду! Аз есмь поп!" (Я в выпитом разе -
человек сурьезный). А они, нехристи, прыгают, бегают не ухватишь. Плюнул я
да вышел на двор. Ан идти не могу - хочь поганьси, хочь крестись. Ан -
черти. Да глаголит с харей басурманской: "Ты, отец Ахермандит, в Бога не
веруешь, поелику до баб охоту имеешь". Я ему: "Верю! Ныне и присно! Верю в
единаго Бога в Троице, и Троицу в едИннице почитаю! Токмо имею наклонность к
смыслу бытия. Да от веры не отступаю ни на шаг!" Чорт интерес имеет, где мой
дом? Я указал рукой. Да молвит мне Басурман: "Брести ты будешь в направлении
оном, яки указал, да отступить от его не сможешь ни на шаг!" Бреду я. В
сторону шага ступить не в мочи, сила нечиста! Аминь... Бреду по чаще, по
ямам, по холмам. Зрю - река. Мост - в пяти саженях от мя, ан - плыть
пришлоси. Да течение мя не сносит! Двигаюси по прямой-прямой линии. Аминь,
прости Господи...
Поп замолчал, как бы давая пережить интригу Ивану.
- Ну? - спросил Иван после паузы.
- "Ну"! - передразнил поп. - Вышел, да село в версте от мя!
Промахнулси.
Иван покатился со смеху.
- Ну ты даешь!.. А дальше?..
- "Дальше"! Дальше некуда: назад, к чертям, - неохота; вперед - смысла
нет. Сел на дорогу и просидел до утра. Да утром чары диавольские с мя спали.
- Ты сию историю сам придумал?
Поп оставил вопрос без ответа. Выпил и сказал, подняв кверху
проквашенный палец:
- С тех пор я от прямой линии бегу, яки чорт от ладана. Ибо на любую
заповедь оговорка есмь.
Иван брал щепкой из таза глину и замазывал щели. Появился он в селе
несколько дней назад и сразу же нанялся класть печь у попа. Иван хотя и был
крепостной, но свободно ходил по деревням и селам наемным работником.
Ремеслами он владел не суетно: и крышу покрыть, и наличник вырезать, и печь
выкласть, и скобу выковать. Барин обещал ему вольную, если в эту ходку он
принесет хороший заработок, а поп как раз сулил щедро расплатиться.

Научился своему ремеслу Иван у отца. Тот тоже нанимался в окрестностях
на работу и часто брал с собой сына. "Будешь, Вань, хорошо работать, -
говорил отец, - не пропадешь. А барин у нас второй опосля Бога идет.
Кормилец!" Барин у Ивана действительно был человеком душевным и так же, как
и отцу, обещал ему откупную вольную. Отцу она не досталась, ибо однажды в
лесу задрал его кабан, но Иван за нее держался твердо.
Когда Иван пришел в село, он сразу же приметил одну девушку, которую
видел мельком. Она несла коромысло, и волосы ее почему-то не были собраны в
косу. Иван невольно позавидовал ее волосам, которые так легко и безнаказанно
могли ласкать плечи и щеки этой красавицы. Она очень напоминала жену барина,
умершую несколько лет назад от неизвестной болезни. Только эта была моложе
и... как-то хрупче, что ли.
- Поп.
- Аиньки? - поп безжалостно давил капусту.
- Через три дома от твово девка живет...
- А-а!! - почему-то обрадовался поп, - ты тоже!
- Что тоже ? - не понял Иван.
- Тоже влюбилси. Любовь, - поп выдержал паузу, - яки понос: приходит
нежданно! - Он шутил плоско и точно, как сковородником по голове. - Марией
еи окрестили. Марька. Всех с ума посводила, порождение сатаны и святаго
духа! Красавица, яки с иконы выпрыгнула! - Поп выпил еще. - Токмо, Иоанн,
жених у нея есмь - Иаков. Аминь глаголю: не вожделей не поведет, куда не
хочешь...
И поп опустил веки на свои честные, осоловевшие глаза...
- Ну че, нагулялся? - встретила меня бабушка. - Ты зря с Захаром
самогонку пьешь. Он ее у Вассы покупает, а эта ведьма ее через дурманящую
траву гонит. Дурачком стать можешь.
Я покопался в своей комнате и нашел портрет, нарисованный мною три года
назад. Меня передернуло, когда я взглянул на него. Сходство портрета и
девушки из могилы было поразительно. Необыкновеннее всего были глаза, они
глядели из самого листа бумаги. Веки наполнялись влагой, и таинственная сила
портрета умоляла меня о чем-то.
Вложив рисунок в карман, я отправился на реку. Плеск воды всегда
успокаивал мои нервы и помогал сосредоточиться. Рядом паслись коровы, и
пастух дядя Вася остерегал их от разброда кнутом и матерными словами.
Я знал, что о бабе Вассе ходили по селу недобрые слухи. В церковь она
не ездила, и я слышал, что когда-то ее здорово поколотили соседские женщины
за то, что она вступила в спор с попом о каких-то тонкостях религии. Ее в
селе называли ведьмой, но, когда хвори сильно прижимали односельчан, они
приходили к ней за настоями из лечебных трав. Чем жила баба Васса? одной ей
известно. Огород был давно запущен, и лишь мизерная пенсия давала
возможность для скудного существования. Зимой, чтобы не замерзнуть, дрова
она воровала у магазина. Об этом все знали, но никто не попрекал, так как
это жизненно необходимо. Баба Васса была самой старой в колхозе. Никто не
знал, сколько ей лет, но в том, что больше ста, не сомневались. И еще надо
сказать, что баба Васса пила.
По субботам она выходила на лавочку во дворе и, улыбаясь, смотрела на
прохожих. Это был ее знак: не выйду в субботу во двор - значит, умерла. Я не
сомневался, что если кто и откроет мне тайну заброшенного погоста, то только
она, баба Васса.
Вечером Иван пошел в березовую рощу. Там собирались на гулянье молодые.
Парни стояли у старой сломленной ветром березы, о чем-то горячо спорили и
изредка поглядывали в сторону девок. Девки сидели на лавке, кивали на
парней, неостроумно шутили и хихикали.
Иван знал, что парней ему не обойти. Не положено.
- ЗдорОво, что ли! - приветствовал их Иван.
Девки наперебой что-то защебетали в его адрес.
- Кто таков? - спросил Ивана широкоплечий парень.
- У попа работаю. Я из ОвИнищей.
- Девок пришел щупать?
- Да, чешется.
- Ишь каков! - широкоплечий оглядел Ивана с ног до головы. - Хошь девок
чесать ставь четверть. Иначе побьем.
- Завтра поп заплотит - будет четверть, - Иван показал жестом - "все в
порядке".
- А каво выбрать-то хошь? - спросил низкорослый кудрявый парень.
- Вон ту, - Иван показал на Марью, - посередке.
Парни переглянулись.
- Ишь куда хватил! - широкоплечий подошел к Ивану. - Эта девка не
продается. Вразумел? Невеста она.
- Ты, что ль, жених-то?
- Жених в городе. А мы пока ее сторожим. Не трожь ее. Убью.
- Четверть - за мной, - сказал Иван и пошел к девкам.

Девки замолчали и, сдерживая смех, смотрели на подходящего к ним Ивана.
Он им положительно нравился.
- ЗдорОво, бабоньки!
- ЗдорОво, дедонька!
- Бог в помощь. А где Он не поможет, там я постараюсь.
- "Постараешься"! - захихикала дородная баба. - Семечки, что ли,
лузгать?
- Не только.
Марья, чуть склонив голову набок, не моргая, смотрела на Ивана. Впервые
она увидела его на реке, издали, и поняла, что с ней что-то произошло что-то
новое, непонятное, ноющее. По ночам Марья пыталась восстановить в памяти
черты его лица, но ей это не удавалось. Теперь она с интересом рассматривала
каждую мелочь, каждую морщинку на его загорелой коже.
Иван поймал взгляд Марьи. Она смутилась и суетливо перекинула косу изза
спины на грудь.
- Выбирай, не унималась дородная баба. Скажем меня. Смотри, какая
закваска! - она ударила себя по ляжкам. - Будешь кататься, как сыр в масле!
- Как червь в проруби, - усмехнулся Иван и сказал Марье: - Отойдем в
сторонку. Мне надо сказать тебе пару слов. Наедине.
Девки как-то сразу стали серьезными. Парни издали наблюдали за этой
сценой, недобро наблюдали.
Марья встала и пошла за Иваном. Как было не пойти? Как потом жить после
этого? - жить и жалеть, что пропустила что-то нужное и желанное. Главное.
- Во дура! - сказала одна из девок, когда Марья отошла. - Че будет,
девки! Че будет-то!
... Иван взял Марью за плечи. Она отпихнулась:
- Пусти!
- Ни за что! - Иван прижал Марью к березе. - Околдовала ты меня...
Осинка... - он горячо дышал ей в лицо. - Стебелек молочный... Сок
березовый...
- Я закричу.
- Не закричишь... - Иван целовал ее шею, щеки, губы, глаза, шею,
щеки...
Крепкая, тяжелая ладонь легла на плечо Ивана и оторвала его от
Марьи. Он почувствовал тупой металлический удар, и багровая звезда
ослепила его. "Шестиконечная, - успел отметить Иван. - Церковная".
Когда в глазах просветлело, он понял, что лежит на земле. Над ним стоял
широкоплечий, его ноздри раздувались, и желваки не находили места. В
стороне, зажав себе рот кулачком, стояла Марья и наблюдала за происходящим.
- Вставай, - приказал широкоплечий.
Иван встал.
- Пошли.
Иван пошагал за широкоплечим. За ним пошли остальные парни. У реки
широкоплечий остановился, развернулся к Ивану:
- Ну, возгря, я вижу, ты слов не вразумеешь! А я тебя предупреждал, и
взмахнул рукой.
"Таким кулаком только березы косить!" - подумал Иван. Ему удалось
увернуться от смертоносной пятерни. Сам не ожидая от себя такой подлости, он
ударил широкоплечего ногой в пах. Это было не по правилам. Хлюпая губами,
словно рыба, широкоплечий сел.
- Во мотыл! Дымье тронул, - сказал кто-то из парней. Они пошли на
Ивана.
- А-а, уметы, не нравится?! - злорадствовал Иван. Недобрый азарт
овладел им. Он пошел на парней...
- Здравствуй, баба Васс, - я открыл дверь в ее комнату. - Можно?
В комнате, кроме мусора, огромного сундука, стола и икон в углу, ничего
не было. Окна были застеклены старой одеждой, а на полу не хватало одной
половицы. Баба Васса сидела за столом перед початой литровой бутылью какойто
жидкости.
- Входь... Выпей... - отозвалась она.
- Нет, спасибо. Я это уже пил.
- Ну как тебе наша Марья? - хитро взглянув, спросила старуха.
- Баба Васс, - начал я после паузы, - это твой самогон с наркотиками
вызывает видения этой Марьи?
Баба Васса простуженно засмеялась:
- Нет, милок. В моей настойке наркотиков нет. Обыкновенный калган:
самогон, тополиные почки да еще кой-че безобидное. Я только на нем и держусь
- пьянством смерть пугаю. - Выдвинув из-под стола деревянный ящик, она снова
предложила: - Сядь, выпей.
- Баба Васс, - выпив, спросил я, - кто эта Марья?
Старуха, помолчав, встала, вышла из комнаты и вернулась с пожелтевшим
от времени листом бумаги. Вырван он был из какой-то старинной книги. Баба
Васса развернула его передо мной...
В висках моих заколотило, дыхание сперло. На листе был изображен
совершенно такой же портрет, как и нарисованный мною три года назад. Придя в
себя, я развернул рядом свое творение.

- Одинаковые, - только и удалось выдавить.
Баба Васса лукаво улыбнулась:
- Значит, ты тоже влюбился в нашу Марью.
- Скажи мне, - взмолился я, - кто она?
Старуха выпила еще стаканчик и начала свой рассказ:
- Впервой услыхала я о Марье от своего деда.
На краю нашего села, там, где ныне пруд, давным-давно стояла изба.
Хозяина ее звали Федором, а была у него дочь по имени Марья. Жили-то они
бедно. Федор пил и раньше положнова свел жену в сыру землицу. Марья, однако
ж, вошла в возраст и раскрылась прекрасавицей. Да ты сам видал. И влюбился в
нее дед мой, Яков. А слыл он лучшим парнем на селе, все мог: и два мешка
муки от мельницы до амбара донести, и супротив стремнины в половодье
выплыть. Вот тогда-то и нарисовал он на одном из листов молитвенника сей
портрет...
Луна светила - вроде как одурела.
Где-то в траве, не переставая, фальшивил сверчок.
По сельской дороге от вдовы возвращался домой конюх Степан. От излишка
хмельного его тело никак не могло принять положение, перпендикулярное
поверхности земли. Он периодически останавливался и, грозя пальцем,
доказывал невидимому собеседнику:
- Я баб шибче всякой кобылы люблю!
Рядом проснулась собака и собралась Степана облаять, но, подумав,
решила этого не делать. Она только отметила, что петляет он, как заяц. Это
была опытная собака, она даже зайца видала.
... Иван лежал на траве. Почувствовав на лице холод, он с трудом
приоткрыл заплывшие глаза. В безоблачном небе висели звезды, из которых одну
Иван отметил сразу: это его звезда, она наконец-то зажглась.
Марья влажной ветошью вытирала его лицо от крови. Она уже не плакала.
Ее слезы похоронили себя в ночной траве.
- Уже стемнело, - утвердительно сказал Иван и поспешно сел. Но в тот же
миг резкая боль сковала тело.
- У-у-у, - сквозь зубы простонал он.
- Тебе очень больно?
Марья смотрела на него с таким сочувствием, что Иван невольно
отвернулся. Такой же взгляд, полный боли, он видел раз в жизни. Еще в
отрочестве из-за какой-то мелочи он ударил соседскую девчонку. Нет, она не
убежала, не закричала. Она стояла и, сдерживая слезы, смотрела на него. Но
слезы против ее воли выступали наружу и катились вниз. Она стояла и смотрела
ему в глаза. Даже не в глаза глубже в самую душу, как бы говоря: "За что?..
За что ты меня?.." Иван тогда не выдержал и бросился бежать. И уже за баней,
упав на траву, он долго плакал. Он плакал, прижимая сердце к матушке-земле,
чтобы она взяла у него эту нестерпимую боль...
Вот и сейчас во взгляде Марьи он увидел то же самое.
- Ты почему осталась?
- Я боялась, что с тобой...
- Будя!
Иван осторожно встал на ноги и пошел к реке смыть кровь. С поверхности
воды поднимался пар. Полная холодная луна купалась в реке и отражалась на
небе. Умывшись, Иван посмотрел вверх, где над обрывом ждала его Марья.
Неведомо откуда взявшийся ветерок натянул полы ее сарафана, и при этом
отчетливо стала видна вся красота округлостей тела. Он поднялся и подошел к
Марье.
- Все еще болит?
- Марья! - неизвестное до этого желание и вместе с тем робость двигали
им. - Иди ко мне, - он нежно обнял ее за талию. - Милая! - и посмотрел ей в
глаза.
Марья не сопротивлялась, но лицо ее выражало испуг. Девичий страх перед
чем-то новым и неведомым брал верх:
- Н-н-не-е... Не надо... Пойду до дому...
Мужские ладони безвольно стекли вниз и как-то нелепо повисли на
ослабленных руках.
- Марья, я очень боюсь тебя обидеть... потерять... Что я говорю?!. Я
боюсь спугнуть тебя, как... как младенческий сон... Я...
Марья направилась в сторону своего дома.
"Господи! - подумал Иван. - Что же это происходит?!"
Он вдруг осознал, что окровавленная косоворотка порвана почти до пупа,
а его заплывшее лицо крайне уродливо. Но тем не менее Иван взял в руки
медный нательный крестик и поцеловал его: "Помоги, Господи!"
- Марья!..
Марья остановилась, но не обернулась.
- Марья, - Иван догнал ее, - останься хоть ненадолго... Ради Бога...
- ... Так и шло дело, - продолжала баба Васса. - Яков готовился к
свадьбе, а осталось только урожай собрать. Да вот объявился в селе наемный
молодой парень. Иваном величали его. Ложил он печи, также по столярному и
плотницкому делу разумел. И никто не знает, как произошло, а полюбили Иван с
Марьей друг дружка. И любовь эта была страстной да недолгой, подобно молнии
Божией...

Я слушал эту историю, и, казалось, невидимые тени, пришедшие из давно
минувших дней, окружали меня, гипнотизируя простотой и таинственностью
одновременно.
- ... Отдалась Марья Ивану перед его уходом душой и телом. Однако ж он
пообещал возвернуться, как только откупится от барина. В селе, как
понимаешь, тайну не утаишь, и Федор забил вожжами дочь до полусмерти, а
опосля пригрозил, что убьет ее, еслив через месяц виновник бесчестия не
объявится. И Федор, и дед мой, Царство ему Небесное, - перекрестилась, -
запили беспробудно.
Иван в указанный срок не возвернулся. Энто только опосля узнали, что
убили его тогда в пьяной драке у села Красный Яр, голову топором разрубили
да тело в реку бросили. А Федор, как и обещал, через месяц взял косу да
спящей Марье перерезал горло. Да и сам опосля энтова удавился.
Схоронили их по-христиански. Да вот стали вскоре замечать люди, что
ходит по ночам Марья с перерезанным горлом да кличет своего Ивана. Пришли
мужики на кладбище, а могила разрыта. Марья освободилась от савана да лежит
с открытыми глазами. Перепугались они, прокляли кладбище. С тех пор на нем
более никого не хоронили. Опосля и все священники оставили церкву, что
рядом.
Но Марья появлялась все в новых и новых деревнях. Справиться с нею не
могли - и че только ни делали: и закапывали могилу, и камень на нее ложили -
без толку, на следующий день могила была разрыта.
Церква да кладбище энти стояли на холме - там, где ныне поле. Вкруг
холма энтова болота были. И когда, уже при колхозах, ломали энту церкву,
решили и холм разровнять, чтоб, значит, болота осушить. Поприехали откуда-то
работники да лопатами и телегами разровняли холм.
С тех пор Марья перестала беспокоить людей. Да вот раз в десять лет
ктой-то да увидит ночью на поле холм да церкву, будто из земли они
вырастают.
А семь лет назад со старухой теткой Олей-покойницей, что жила на отшибе
(помню, ее утроба держала - видать, червь грыз), случилась вот какая штука.
Спала она ночью, как вдруг постучали в оконце к ней. Полная луна светила на
небе, и разглядела тетка Оля на улице молодуху. Удивилась, но оконце
отворила. Смотрит: молодуха красивая, в сарафане старинном. Да вот только
собаки чей-то во всем селе лаять перестали да попрятались по будкам своим.
"Че тебе?" - спросила старуха, а молодуха в ответ: "Вань, Ваня, где ты?" И
только тут старуха разглядела то, чего по старости лет не увидала сразу, -
горло-то у девицы перерезано! Че опосля было - тетка Оля не помнила. Упала
она в сердцах, а утром обнаружила только помятую крапиву под оконцем...
Я слушал бабу Вассу, и у меня стыли зубы. Закончила она свой рассказ
выводом, что погост и церковь по ночам воскресают, а Марья не успокоилась в
своих поисках, но встает только в полнолуние.
Прощаясь со мной, старуха хитро улыбнулась и как бы невзначай сказала:
- Милок, полнолуние через три дня.
"... через три дня", - звенело в моей голове, когда я возвращался.
Щука охотится даже ночью. Это видно по разводам, которые то здесь, то
там появлялись на поверхности воды.
- Вань, ты веришь в леших?
Иван засмеялся:
- А ты?
- Знамо, верю... Да ну, не смейся ты! Конюх Степан сам рассказывал, как
он ночью возвращался через касеть, а они на него напали.
- И?
- Он еле ноги унес!
Марья и Иван сидели на пнях у грибоварни. Вселенная с холодным
спокойствием смотрела на них и лишь изредка роняла звезды.
- Вань, а в оживших покойников ты веришь?
- Не-а.
- Недалече от нас, в Топорищеве, мальчик-пастух утонул. Люди говорят,
что в полнолуние он выходит из реки да бродит вдоль берега. Многие видали
уже...
На лице Ивана появилась тревога. Он схватил руку Марьи и прошептал,
показывая на противоположный берег:
- Смотри! Вон твой пастушонок... Выходит.
Марья судорожно ахнула.
- Испугалась? - засмеялся Иван. - Я пошутил.
- Ну тя! Я испужалась чуть юродивой не стала. Пойду до дому, -
обиделась она.
И пошла.
- Марья, коли ты уйдешь, я утоплюсь!
Иван давно приметил невдалеке от берега кувшинку и хотел за ней
сплавать.
- Слышь? Я прыгаю.
Не раздеваясь, - все равно одежду надо было отстирывать от крови, - он
нырнул. За день вода нагрелась и еще не успела остыть. Иван бесшумно под
водой добрался до кувшинки, сорвал ее и так же бесшумно доплыл до берега. Он
вынырнул под ветвями ивы, что склонилась к самой воде. Поэтому его не было
видно с берега.

Марья была уже у реки и неуверенно звала:
- Вань... Ваня...
Ее беспокойство нарастало. В панике она начала метаться по берегу:
- Ванечка!.. Миленький!.. Не тони!..
Видимо, сердце подпрыгнуло к ее горлу, и приглушенный, захлебывающийся
хрип вылетел в пространство:
- Гос-по-ди-и! Че ж ты наделал?! Как же мне жить вслед?!. - Марья упала
на колени.
Шутка затянулась. Иван это понял и быстро вышел на берег. Когда он
подбежал к Марье, она уже лежала ничком и беззвучно рыдала.
Иван склонился над ней.
- Марья, я рядом, я не утонул.
Марья не реагировала.
Он взял ее на руки и отнес к грибоварне.
- Марья, очнись! Слышь, я не утонул.
Ее взгляд был отрешенным.
- Марья, прости меня, прости меня, - Иван часто и неразборчиво целовал
ее в лицо, - прости меня...
Зачем ты так сделал? - услышал он у самого уха.
"Как пес возвращается на блевотину свою, так глупый повторяет глупость
свою", - вспомнил Иван библейскую притчу, часто повторяемую его отцом. И
еще: "Храни себя от зла, и не постыдишься за душу твою".
- Зачем ты так сделал? - повторила Марья.
- Марья... - ком в горле мешал говорить. Голос оказался сдавленным и
неожиданно высоким.
Иван прокашлялся.
- Марья. Я не хотел... Я не думал... - Найти нужные слова было нелегко.
- Прости, прости меня, пожалуйста. Прости...
В селе прокричал первый петух. На поверхности воды бился ночной
мотылек, вскоре ставший добычей голавля. Время шло своим чередом и не
замечало двоих, которых в эту ночь избрала судьба.
- Вань, ты весь мокрый. Захвораешь.
- Пустяки. Надо только выжать одежду. - Иван заметно стучал зубами. -
Пойдем в заброшенный сарай? В нем кто-то сушит сено. Там тепло.
- Пойдем, - просто согласилась Марья.
Она шла впереди, держа в руке подаренную ей кувшинку. Следом шел Иван и
о чем-то напряженно думал.
- Марья.
- Че?
- Тебя кто-нибудь обманывал?
- Нет... А зачем?
- Зачем? - переспросил Иван. Этот вопрос сбил его с толку. - Ну, не
знаю... - Как-то нерешительно, опустив голову, он подошел к Марье. - Ты не
обиделась, что я вечером насильно целовал тебя?
Марья пожала плечами:
- Я видала, как моих подружек целовали. Они, кажись, не обижались...
- А тебя до сего никто не целовал?
- Нет.
- А жених твой?.. Как его?.. Яков?
- Нет.
- Ты его любишь?
- Я?.. Не знаю. Тятя хотит, чтоб мы обвенчались.
- А ты хошь?
- Не знаю.
- А я знаю. Знаю, что как только увидал тебя, сразу же... - Иван
замолчал.
Марья глядела на него, и глаза ее молили: "Продолжай, продолжай".
- Марья, коли щас пропоет петух, ты будешь моей женой.
Петух пропел...
... Стояла безветренная ночь, и полная луна пялилась на землю. Я вышел
к погосту и сразу же увидел парня, стоявшего у церкви. Почему-то в тот же
миг понял я, что это Иван, - видимо, из-за крови, которая залила все его
лицо.
Было как-то особенно душно, хотя и пахло сыростью. Парень поманил меня
рукой, и я, огибая могильные холмики, пошагал к нему. Но он вдруг повернулся
и пошел прочь, не подавая вида, что меня звал.
Я бросился за ним, как вдруг кто-то окликнул меня, и за спиной
послышались неторопливые шаги. Но, обернувшись, никого не увидел я.
- Федор! - не было сомнений, что это он, - где ты?
Тишина. Только стая огромных крыс пробежала у ног моих. Вскоре снова
меня окликнули, и пьяный хохот раздался невдалеке.
Бешенство овладело мной, и я бросился на звук, но не заметил, что на
пути моем находилась разрытая могила Марьи. Споткнувшись, полетел я вниз
и... проснулся.

Я перевел дыхание. Уже несколько ночей донимали меня кошмары,
отличавшиеся яркостью и чрезвычайным сходством с действительностью.
Минули три дня после разговора с бабой Вассой.
С самого утра одолевала меня тревога; и предчувствие, что со мной
произойдет что-то в этот день, точнее ночь, не давало покоя.
По скрипящему полу я вышел на мост, выпил воды. Самочувствие было
прескверное, что-то угнетало меня. Положительно ничего не хотелось делать, в
том числе и бездельничать.
Я открыл холодильник и извлек запотевшую бутылку водки. Конечно, с
самого утра - и к рюмке - дело непристойное, но я тем не менее выпил, даже
не закусывая.
В желудке приятно потеплело. А между тем день разгорался, солнце
поднималось. Я выпил еще и отправился на реку.
На берегу, поджав босые грязные ноги, сидел мужик и ловил рыбу. В селе
его звали Мишей Тарзаном. Почему именно Тарзаном? - не знаю. Было ему около
пятидесяти. Домашним хозяйством он не занимался, как, впрочем, и его жена.
Днем они ловили рыбу, а вечером пили горькую, на следующий день утром пили
горькую, а днем ловили рыбу. Видимо, однообразие труда и избыток фосфора и
спирта вызывали у них желание вернуться в лоно первозданной природы, где
обитали их далекие предки и где называться Тарзаном было бы даже почетно...
- ЗдорОво, Миш, - я подсел рядом.
- Здоров.
- Клюет?
- Плохо... Слыхал, Сашка Смирнов щуку на пятнадцать кэгэ поймал?
- Ну!
- Сеткой.
Рядом, гудя довольно басовито, пролетел жук.
- Смотри! - сказал я шепотом, показывая на поплавок. - Миш, у тебя
клюет.
- Вижу.
- Подсекай!.. Пора уже!.. Упустишь!..
Миша подсек, но было поздно хитрая рыбешка успела сожрать наживку и
безнаказанно уплыть.
Непокрытую голову напекало, и я собрался уходить.
- Ладно, Миш, пойду я.
- Андрей... - он смотрел на меня глазами побитого пса. - Опохмели.
Помираю...
(Через год Мишу Тарзана найдут холодного около реки. На его мертвом
лице будет выражено недоумение от факта собственной кончины. Мишина жена
после его похорон пролежит три дня без движения в своей постели, а на
четвертый - отдаст кому-то душу.)
... Уборка ржи закончилась, и председатель разрешил продажу спиртного.
У магазина прямо на земле сидели пьяные мужики и гоготали, развлекал их Юра
Суслов. Когда мы с Мишей подошли, он цитировал из "Повести временных лет":
- "... и виде ту люди сущая, како есть обычай им, и како ся мыют и
хвощутся..."
- Как-как?! - ржали мужики.
- "... И облеются квасом уснияном, и возмут на ся прутье младое, и бьют
ся сами, и того ся добьют, едва слезут ле живи..."
Один из мужиков никак не мог унять смех - просто захлебывался. Наконец
ему удалось выдавить давно просившуюся фразу:
- Тебя, Юр, послушаешь - будто литр браги оттянешь!
Раззадоренный, Юра вскочил на ноги и, приплясывая козлом, заорал:
Хорошо, что есть на свете
сила - сила трения!
Без нее бы не было
семяизвержения-а-а...
(Жизнь Юры Суслова была покрыта тайной, впрочем, как и его гибель,
настигшая его через четыре года. Ходили слухи, что его сослали в этот
забытый Богом уголок за разврат без права проживания в каких бы то ни было
городах. Поговаривали также, что в прошлом он был военным летчиком,
офицером. По обыкновению пьяный, он, притворясь спящим, сидел на крыльце
магазина и исподтишка хватал проходящих рядом женщин за причинное место.
Мужики часто били его за эти проделки, но это не давало ровно никаких
результатов... В 1989 году Юра пропадет. Обнаружат его только через шесть
дней. Он всплывет несколькими километрами ниже по течению.)
... Возвращался я вместе с Юрой, нам было по пути.
- Когда я в Японии был, - рассказывал он, - так на японок насмотрелся -
чуть пупок не развязался! У них глаза узкие, а между ног - еще Уже. И
расположено у них там не ТАК, - поднял ладонь вертикально, - а ТАК, - ладонь
горизонтально.
Я слушал Юру и смеялся для приличия. От него воняло мочой и махоркой.
Мы приближались к его избушке. В селе она выделялась экзотичностью: на ее
крыше выросло дерево неизвестного названия.

Когда мы к ней подошли, Юра сказал:
- Знаешь, плевать в пепельницу - все равно что мочиться против ветра:
вся морда в пепле будет. - И не сделав паузы, спросил: - У тебя есть еще
что-нибудь выпить? А то настроение как у выхухоли... - Он повернул ко мне
свое лицо, лицо алкогольного вырождения.
- Нету, - соврал я, у меня загорелось желание пойти к Зойке...
Прошла неделя, как Иван ушел из села.
Марья сидела в комнате и вышивала на сарафане замысловатый узор, но
мысли ее были далеко. Она вспоминала ночь, которую провела вместе с Иваном и
которую она уже никогда не забудет, потому что эта ночь - первая.
... Наутро, когда Марья вернулась домой, Федор избил ее вожжами -
нарочито и нещадно.
- С кем была всю нощь?! Отвечай, малакиица!
Марья молчала: боялась, что отец в хмельном бреду убьет Ивана.
Призналась она уже после того, как Иван ушел из села.
Прощались они у моста.
- Ниче, - говорил Иван, - я скоро возвернусь. Поп дал уйму денег -
значит, барин дарует мне вольную. Я возвернусь и сыграем свадьбу. Все по
уставу... Да какой же мужик не отдаст дочь свою за вольного?! Не крепостной
же ж какой! Чрез две-три седмицы приду свататься. Так и знай! - Он обнял
Марью и поцеловал в губы. - Коли я когда обижу тебя словом или деянием -
пусть тут же умру и душа огнем осолится!..
Но Марья помнила и другое. Когда она рассказала отцу об Иване, Федор
взбеленился:
- Кто ж тебя ноне в жены-то возьмет?! Никто! Ни за какие сухари. А тута
и так голодом сидим, тряпицу жуем да корения копаем... А у тебя и глаза не
опухли. Хоть бы втайне поплакала да в пол поубивалась... - И после паузы
добавил: - Ежель чрез четыре недели сей михирь не явится, погублю тебя
насмерть!
Зойка встретила меня с неподдельным восторгом:
- Андрей! А я уж думала, ты не придешь, не навестишь. Ну разувайся,
проходи.
Смущаясь, я снял кирзовые сапоги и несвежие портянки.
- Че ж ты, негодник, забыл меня, что ли? - укоряла она, накрывая на
стол. - К Захару-то сходил, а ко мне - и нос не кажешь.
Я был уже достаточно пьяный, поэтому меня потянуло на
сентиментальность.
- Зоенька! - говорил я, подняв рюмку с водкой. - Милая моя, я хочу
выпить за тебя!
Выпил.
- Зоенька!..
- Закусывай.
- Зоенька, ты думаешь, я пьян? Вздор!.. То есть... я пьян, конечно, но
не в этом дело. Это не от водки, поверь, я пьян от счастья... Ты только не
смейся...
Потом я говорил еще: о чистом воздухе, о лесе за рекой, о березе на
утесе, об однорогой корове... Зойка сидела, слушала, с трудом сдерживая
улыбку.
- Я счастлив, хотя недостоин счастья такого, в высшей степени
недостоин. А мне плевать с пожарной каланчи!.. Ясно?.. Я внятно выражаю
мысли?
- Внятно. Ты закусывай.
- Я дружбу мужскую выше всего ставлю в этой жизни. Ведь у Захара в
груди не кровеносные сосуды, а голубка неокольцованная. Любит он тебя, с
самого детства любит, а ты на него - ноль внимания! Ты только люби его, а я
тебя за это щас поцелую. Правильно?
Зойка от моего поцелуя уклонилась.
- ... Я понимаю, тебе, может, до лампочки его чувства... Извини, я
стыжусь своей болтовни. Но послушай, как поет сверчок!! И разве можно не
любить Захара, когда он такой... такой искренний?!
И в этот момент (почему именно в этот? - неизвестно; но как-то сразу
стало ясно до предела) я неожиданно понял, что сегодня ночью, в полнолуние,
мне необходимо быть на заброшенном кладбище.
- Понимаешь, Андрей, - начала Зойка, - я очень хорошо отношусь к
Захару, но это... не любовь...
Я как-то сразу вылился весь, опустел и сидел совсем угнетенный и
измученный. Вроде зараз разменял я свою душу на гнутые пятаки. Мне нужна
была зарядка, нужен был заброшенный погост.
- Извини, Зой, я пойду. Пора.
... Я шел по полю и уже совсем по-другому смотрел на цветы
иван-да-марья. Вот - нашла Марья своего Ивана, и расцвели два цветка,
красный и синий.
Солнце клонилось к западу, и окружающая красота очаровывала. Усевшись
на траве как раз на том месте, где, по моим расчетам, век назад находилась
церковь, я залюбовался природой и сам не заметил, как уснул...

Проснулся я от какого-то шума, поднял голову и... чуть не захлебнулся
от неожиданности белым туманом. Лежал я в метре от разрытой могилы..
Шум повторился. Он исходил из могильной ямы.
Вдруг белые от тумана пальцы убиенной легли по краям могилы. Марья
поднимала тело. Голова ее под своей тяжестью и под тяжестью волос была
запрокинута назад. Ужасно при этом зияла рана на шее!
Я бросился бежать прочь, но споткнулся и упал лицом в землю...
Очнулся я от того, что на мои плечи легли чьи-то руки. Перевернувшись
на спину, я увидел лицо Марьи.
- Ваня... Ваня... - шептали ее губы, и при этом вздрагивала
перерезанная аорта.
- Ваня... вставай, - шептали ее губы, и при этом падали из глаз ее
теплые слезы.
- Я не Иван... Ивана убили... Он тебя не обманул... Он в реке... В
реке... - бормотал я, погружаясь в забытье. - Я не Иван... Ты не ищи его...
- бредил я, находясь уже по ту сторону сознания.
Есть трава на земле, именем иван-да-марья. Та трава всем травам царь...
Мятая медная кружка с брагой стояла на столе. За столом сидел Яков и
мерно раскачивался. Он тупо глядел на кружку и мычал: "Маа-а-а-арья...
Ма-а-а-а-арья..."
Вчера он вернулся из города и узнал, что Марья ему не принадлежит. Уже
не принадлежит.
Ах, как он напился! Бегал с топором по селу в поисках обидчика, а того
уже и след простыл.
Беги-беги, да не зашиби ноги!
Кап-кап-кап, - падали капли в сливной таз - подтекал рукомойник.
Навалилось вдруг горе большое и нещадное, и не хватает сил поднять его,
из-под него выбраться.
"Она уже никогда не будет моею", - непроговариемо языком это было.
Слишком ужасно, чтобы быть правдой. Но все же...
Яков выпил брагу, снова наполнил кружку.
Казалось, он любил Марью с самого ее рождения. Она росла на его глазах.
Яков отмечал, что Марья с каждым годом становилась все красивее и красивее,
и он ждал, когда она войдет в лета, чтобы сыграть свадьбу.
Этой весной они вместе гуляли у реки, и Яков мечтал, что, когда луг
высохнет и согреется, они вдвоем будут бегать по нему босиком. Марья что-то
рассказывала своим ручьистым голоском, а он, Яков, хотел только одного
узнать туготу ее губ...
"Зачем?! - думал Яков. - Зачем я отправился в город? Был бы я в селе
уберег бы ее".
Кап-кап, - что-то капало.
"Эх, Марья! Насмерть ранила..."
Еще в городе приснился Якову сон: идет он по полю, а конца и края ему
нет. И слышит он мужской смех, издевающийся и наглый. Вроде как над ним
смеются. Оглядывается он, оглядывается, а понять не может, откуда смех
доносится. Посмотрел вверх и видит: скачет по небесам Юнона - кобыла,
околевшая несколько лет назад. Язык у нее, как у борзой, набок вывалился
синий такой, мерзкий; а зубов нет, ни единого зуба. И сидит на кобыле верхом
Марья, а с нее кровь капает красными ягодами. Кричит он, зовет Марью, а у
той глаза - как у утопленницы - неживые. И смех откуда-то, наглый мужской
смех...
Яков выпил еще.
Рядом с кружкой на столе находились очиненное воронье перо и
разведенная в чашке сажа. Еще утром неграмотному мужику, который никогда не
держал в руке пера, - Якову захотелось нарисовать портрет Марьи.
Он подошел к божнице и взял с нее большую, переплетенную кожей книгу.
Это была минея.
Расстегнув замочки и пролистав книгу, Яков вырвал из нее лист, который
с одной стороны был чистым.
"Эх, Марья, Марья", - прошептал он. Его терзала необъяснимая смесь
чувств к ней: близости и недоступности, притяжения и отталкивания, обладания
и утраты. Казалось, все это поселилось в нем и каленым излучением жгло
грудь, выжигая всякие другие чувства.
Яков сел за стол, окунул перо в черную массу и первый раз в жизни
принялся рисовать... Марью.
Есть трава на земле именем иван-да-марья Та трава всем травам царь Кто
рассудком рушится тот пусть носит ее при себе
И дождались Иван да Марья свадьбы своей Сказал Господь
"Дабак иш б'ишто в'хаю льбасар эхад"**
И сходит Иван с лошади а поезжане выводят Марью из саней и восходят на
паперть а там уж дорожки до алтаря расстелены Это еще не галерка мы бываем
счастливыми и парим в облаках но небо уходит а мы остаемся И стоят Иван да
Марья в церкви на дорожках на зенденях да на киндяках Выходит же к ним
священник в епитрахиле и фелони да со скуфьею на главе Вот же объявился в
селе наемный парень и никто не знает как произошло а полюбили Иван да Марья
друг дружка любовь же эта была страстной подобно молнии Божией И трижды
обручаются Иван да Марья колечками серебряными и обводятся кругом святых мы
же остаемся пришпиленные к земле в качестве дополнения к гербарию а хочется
чтобы наоборот мы ушли а небо осталось Чем это воняет? нашатырем что ли? И
венцы возлагаются на Ивана да на Марью и общая чаша с терпким виноградом
подается им Вань а в оживших покойников ты веришь? А на свадьбе за столом
скатерть и судки, калачик, перепечка на блюде, караваи да сыр Щасливая ты
Марька такова парня приворожила У меня же душа гниет от прокаженной любви к
неосуществимому освободите мою больную неутомимость душно моей душе душно
выпустите ее на лужок подышать кислородом Боже как воняет нашатырем Федор же
говорит
"Судьбами Божиими дочь моя приняла венец с тобою Иван Прокопеич и тебе
бы пожаловать ее любить законным браком яко жили отцы и отцове отеце наших"
И Иван в ответ целует Федора в плечо Нашатырем воняет особенно здесь
фук-фук перед фук-фук носом И идут Иван да Марья в подклеть и промышляют там
делом своим от чего дети родятся Главный грех матерей в том что они обрекают
своих детей на жизнь!..

- Ну вот, приходит в себя, - женский голос откуда-то.
Очертания постепенно сфокусировались, и мир приобрел определенность.
Лежал я в сельском медпункте. Рядом со мной стояли фельдшер Светлана
Николаевна и моя бабушка. Солнце возвышалось над горизонтом.
- Ну че? - упрекала бабушка. - Говорила ведь тебе: не пей отраву Вассы.
Нос расквашен, батюшки мои!.. Если бы не пастух Вася, лежать бы тебе и по
сию пору в чистом поле!
Вернувшись в избу, я долго рассматривал свой распухший нос. Тоже мне,
любитель острых ощущений! - думал я перед зеркалом. - Что, кладбищенский
паломник, любуешься собой? И что ты в себе нашел-то? Может, что-то и было,
да ты где-то оставил...
В окошко постучали. Открыв ставни, я увидел бабу Вассу.
- Че, милок? - улыбалась она. - Видать, шибко напугала тебя Марья!..
Затем лицо бабы Вассы стало серьезным, почти мертвым.
- И запомни, - сказала она мне на прощание, - через два столетия после
смерти Марьи сбудутся над нею пророчества - обретет Марья свободу. Но какую?
- кабы знать... Одно из двух: либо душа ее возлетит на небеса, и Марья
успокоится; либо могила отпустит ее, и будет Марья до второй смерти искать
Ивана... Вот... - вздохнула баба Васса и пошагала в сторону своей избушки.
Такой она и осталась в моей памяти. Горбатая старуха, опираясь на
клюку, шла к своему столу омолодиться калганом. Горбатая старуха, брошенная
и близкими, и родными, она доживала свои дни в алкогольном дурмане. Мудрая,
но никем не понятая...
"Через два столетия после смерти Марьи..." - повторял я слова бабы
Вассы. Так это же в девяностом, через пять лет...
Не бывать плешатому кудрявому,
Не бывать гулящему богатому,
Не отростить дерева суховерхого,
Не откормить коня сухопарого,
Не утешити дитя без матери
Не скроить атласу без мастера.
А и горе, горе, гореваньице!
А и лыком горе подпоясалось,
Мочалами ноги изопутаны!..
В кружале было темно и душно, пахло потом и блевотиной. Сальная лампа
то и дело угасала.
- Эй! - закричал бородатый мужик целовальнику. - Еще вина.
Бородатому, должно быть, было около сорока. Впрочем, относительно
возраста лицо его выражало полную противоречивость. Оно, несмотря на крупные
морщины, имело печать невинности, какую придают сказочники своим блаженным
мудрецам. Рядом с бородатым сидели еще двое.
- ... Окружили, знычит, солдаты нас, продолжал прерванную историю
бородатый. Куды бечь? Сплошь болота. Однако я убег, а Пахома вот словили.
Порвали ему ноздри и на каторгу. А мне только правое стогно прострелили,
пред грозою ноет...
И здесь в кружало вошел Иван.
- Бог в помощь, - поприветствовал он присутствующих.
Трое за столом переглянулись.
- Кто таков будешь-то? - спросил бородатый.
- Иваном величают.
- Я тя не о окрестном имени спрашиваю. Откуда идешь и куды?
- Я из Овинищей, а иду свататься.
- Ишь ты!.. Ну иди к нам, весельче будет.
Целовальник как раз принес вина.
- Ну давай знакомиться, али как, - предложил бородатый, когда Иван
подсел к ним. - Меня Архипом кличут. Это - Кузьма. А это, - указал он на
самого молодого, - Ефим.
Иван сделал поклон головой.
- Ну давай, знычит, за встречу, али как! - Архип разлил зеленое вино по
оловянным кубкам.
Выпили.
- Че ж тя, - выпытывал Архип, - к бабе-то потянуло?
От духоты и вина лоб Ивана покрылся крупными каплями пота.
- Я, братцы, вольную получил, - Иван извлек из котомки аккуратно
сложенный лист бумаги. - Вот, читайте! сказал он торжественно и развернул
документ.
- Мы неграмотны.
Иван убрал листок на прежнее место и продолжал:
- А коли я уже не крепостной, так какого ж черта мне не жениться? Пора
уж оседать. Женюсь, дом срублю, детишек наделаю.
- Ну детишек наделать - большого ума не треба!.. А она-то хоть
красивая, али как?
- Не то слово! - мечтательно ответил Иван. - Про красоту ее языком не
расскажешь. Видеть надо... Я тут и гостинец ей несу, - он полез рукой в
котомку и представил на обозрение свой подарок. - Вот - ширинка. Золотой
нитью узор делан!

- Хороша! - похвалил Архип.
Если бы Иван повнимательнее вгляделся в глаза собеседников, он бы
перестал хвастаться. Но Иван потерял бдительность.
- А еще я подарю ей серебряную панагию. - На ладони у него уже лежало
изображение Богородицы. - Как?
- Хороша.
- Да и денег у меня немало! Так что на первое время хватит.
- Давай, Иван, еще выпьем...
... А я от горя в темны леса -
А горе прежде век зашел;
А я от горя в почестный пир -
А горе зашел, впереди сидит;
А я от горя на царев кабак -
А горе встречает, уж пиво тащит.
Как я наг-то стал, насмеялся он.***
В середине 1990 года я женился. Но не прошло и месяца, как моя половина
из хорошенькой невесты превратилась в повседневную неприятность, с которой
мне по стечению обстоятельств приходилось делить квартиру и ложе.
Ее практичность бесила меня. Она прекрасно знала, что мебель надо
подбирать под цвет обоев, но совершенно не умела вести себя в постели. По ее
мнению, романы "Князь Серебряный", "Война и мир" и "Петр Первый" написал
один и тот же автор, но при этом она отлично разбиралась, какая одежда в
моде и какую брошку прикалывают на ту или иную блузу.
Говорить с ней было не о чем. Если я заводил разговор о любви, она
выводила резюме, что мой напарник свою жену любит сильнее, нежели я свою,
так как "получает на тридцать рэ больше". Если я рассуждал на философские
темы о жизни и смерти, она утверждала, что соседи живут лучше нас, потому
что купили машину и записались в кооператив на получение квартиры.
Из всех идеалов она выбрала материальные ценности. Все разговоры
сводились к покупке той или иной тряпки или сервиза. Она требовала, чтобы я
больше работал, а сама не умела даже приготовить нормальный ужин. А в
гостях, если, конечно, в беседе не затрагивали интересующие ее темы о
шмотках и разного рода безделушках, она скучала, и лицо ее выражало такую
гримасу, будто ей хотелось чихнуть. Иногда мне казалось, что у нее не все в
порядке с дикцией.
Вот и сейчас, когда я листал газету, она пролепетала что-то невнятное.
Однако, пропустив несколько раз через мозговые клетки ее бормотание, я
понял, что она звала меня на базар, чтобы купить ей осенние сапоги на
каких-то сверхмодных каблуках. Я хотел уже ответить, чтоб она шла одна, как
вдруг мой взгляд уцепился за небольшую статью.
"Вчера в психиатрическую клинику города [...] из районного отделения
милиции была доставлена странная девушка..." - прочитал я.
Моя жена снова повторила свое требование, и тут моему терпению пришел
конец.
- Слушай, мымра! - взорвался я. - Иди на свой базар, скупи там все
сапоги с каблуками и без, надень их себе на морду и сдохни от блаженства!
Да! не забудь рядом табличку написать: "Жертва босячества"!
Она ушла, хлопнув дверью так, что между косяком и стеной образовалась
убедительная щель. Раздражение мое ослабевало и вскоре улеглось вовсе. Я
даже пожалел, что не сдержался и вспылил, но, как только вспомнил о
недочитанной статье, вся сцена ссоры вылетела из моей головы. Я принялся за
чтение:
"Вчера в психиатрическую клинику города [...] из районного отделения
милиции была доставлена странная девушка. Она ходила по городу в старинном
сарафане, рыдала и искала какого-то Ивана.
Документов при ней не оказалось. Единственное, что от нее удалось
узнать, ее имя. Девушка говорит, что зовут ее Марией, но это утверждение
может быть ошибочным, так как главный врач клиники тов. Грай А.А. признал у
нее полный провал памяти. Девушка не может объяснить, откуда она, где ее
семья, где учится или работает.
Всех, кому что-либо известно об этой девушке, просим обращаться по
адресу: [...].
Ее приметы.
Возраст: 18 22 года.
Рост: 161 см.
Цвет волос: темно-русый.
Особые приметы.
Свежий глубокий шрам на шее".
Ниже статьи был помещен ее портрет...
Да, это была Марья.
Бедная Марья, - плакал я, - тебе и в этой жизни не удастся найти Ивана.
Свою вторую жизнь ты проведешь в сумасшедшем доме. Какие злые пророчества
свершились над тобой! Нельзя, что ли, было отпустить твою многострадальную
душу? Тогда бы нашла ты Ивана там, на том свете. А теперь?.. Кто тебе
поможет? Баба Васса год как умерла - не вышла в одну из суббот на свою
лавочку во дворе. А мне... мне кто поверит, если я поведаю о твоей судьбе?!

Меня тоже упрячут в психбольницу... Бедная Марья!..
Слезы падали и впитывались в газетную бумагу.
Пошатываясь, Иван вышел из кружала.
"Добрые люди! - подумал он об оставленных собеседниках. - Напоили, а
деньги взять отказались. Еще и отпускать не хотели".
Кружало находилось у дорожного тракта, и в двух верстах от него - через
лесок - было село Красный Яр. Туда-то и направился Иван.
Он шел и насвистывал какую-то веселую мелодию. Ароматные зеленые сосны
окружали его.
Ни души.
"Марья-Марьюшка, заждалась небось, голубушка", - прошептал он.
Солнце миновало зенит и направилось на запад. Пушистые облака походили
своей формой на сказочных животных. Рядом с дорОгой под старой сосной
возвышался муравейник. Иван невольно задержался около него, наблюдая за
мирной суетой муравьиного племени.
"Эх вы, неразумные, - улыбнулся он. - Суетитесь, суетитесь, а любви не
знаете. Не дано вам".
Иван вышел к мосту и посмотрел вверх. На холме стояла белокаменная
красноярская церковь. Любуясь золотыми куполами, Иван не знал, что в
двадцати шагах от него за деревьями затаились трое...
- На, - Архип вложил в руки Ефима топор. - Незаметно подкрадешься и
ударишь по голове. Только не промахнись!
Зазвонили колокола.
Иван снял картуз и трижды перекрестился.
- Ну вот, - сказал Ефиму Архип. - Даже Бог нам помогает! Из-за звона он
тебя не услышит.
Сжав в руках топор, Ефим медленно пошел к стоящему спиной Ивану...
"Красота какая! - глядя на купола, думал Иван. - Божия красота!"
Но вдруг церковь раскололась надвое, и багровый поток хлынул из
расщелины, и залил кровавыми тонами грешную землю. Во имя Отца, и Сына, и
Святаго Духа. Аминь...
Иван уже не мог видеть, как трое человек окружили его. Один - с
окровавленными руками и благообразным лицом - стягивал котомку.
- Ширинку мы враз продадим. Добрая ширинка! - радовался он.
Бородатый суетился:
- Погляди, бумага на месте? Она нам еще пригодится.
- Тута.
- Деньги забери.
Иван уже не мог видеть, как к его шее привязали камень и вместе с
камнем бросили его с моста в реку.
- Прими душу раба Твоего - Ивана, - сказал бородатый, и все трое быстро
пошагали в сторону леса.
Это произошло в 1992 году. Когда я взял из почтового ящика письмо от
бабушки уже тогда недоброе предчувствие овладело мной. После недолгих
приветствий она сообщала, что ЗАХАР ЗАСТРЕЛИЛСЯ!!
Далее следовало описание этого происшествия, но и без него перед моими
глазами всплывал тот роковой день.
... Молния сверкала на небе огненными шрамами. Разбивая воду подошвами
сапог, Захар шел по размытой дороге, и дождь маскировал слезы на его щеках.
Ружье было упаковано в непромокаемый чехол. Из-за непогоды улица селА была
безлюдна, и это было на руку Захару - не было никакого желания с кем-либо
встречаться.
О чем он тогда думал? Наверно, восстанавливал в памяти наиболее яркие
моменты своей судьбы, которой он доверял, как слепой поводырю, и которая
сама оказалась слепа. Может, прокручивал в голове возможные варианты
страшного возмездия, которое он должен свершить за все свои страдания.
Нет! Тогда Захар не думал ни о чем. Уверенно, не разбирая дороги, он
шел к избе Зойки, и глаза его, залитые слезами и кровью, светились диким,
заповедным блеском.
Еще утром, узнав роковую весть, он решился на отчаянный поступок. В чем
именно должен был выражаться этот поступок, Захар не знал, но бездействовать
было нельзя...
Он постучал в ворота:
- Зойка! Открывай, гадюка!
Ответа не последовало, лишь собака залаяла во дворе.
- Ну держись! - Захар изо всех сил надавил на ворота, но они не
поддались.
Зойкина изба была срублена на совесть ворота были металлическими, а на
окнах стояли решетки. Строили ее для медпункта, но медпункт почему-то
остался на прежнем месте, а в свежесрубленный дом как молодого специалиста
поселили Зойку.
- Открой, паскуда!
Подождав немного, Захар подошел к окну и прикладом ружья выбил стекла.

- Открывай! Я знаю, что ты дома.
В груди так и переполаскивало звуками мерзкой симфонии. Мучительное
безрассудство овладело Захаром, и он упал на колени со стоном нечеловеческой
нежности:
- Зоя! Зоя!! Пожалей меня!.. Зооояяя!!...
- Захар, ты пьяный, - услышал он ее голос. - Уходи, пожалуйста.
Проспись.
Захар поднялся с колен, вытер с лица грязь и слезы и расчехлил
двустволку.
- А-а-а, стерва! Я знал, что ты дома! Ну, шалава, признавайся, с кем
провела ночь? С этим ублюдком из города?.. С ветеринаром?
- Тебе какое дело?
- Как это "какое"?!
Он не видел через окно Зойку. Похоже, она была за ширмой.
- Какое тебе дело? Он мой жених!
- Убью его!!
И вдруг до Захара из окна донесся голос ветеринара - вчерашний студент
допустил непростительную ошибку:
- Послушайте, перестаньте безобразничать. Завтра вы протрезвеете, и вам
будет стыдно. Вам придется вставлять выбитые стекла...
Захар выстрелил в том направлении, откуда доносился мужской голос...
Бутыль была пустая.
Федор сидел за столом и обреченно смотрел на дрожащие руки.
Похмелиться было нечем, а за окнами раздражающе блуждала ночь.
Он в очередной раз поднял бутыль и убедился, что она пустая. Кружка -
тоже.
Сегодня днем, предварительно наточив, Федор принес в комнату косу, и
сейчас она лежала рядом со столом.
"На весь свет бесчестная стала! - думал он о Марье. - Ладно, ворота
дегтем не мажут. Все суседи зубы моют. Будут тя сельские парни кажинную нощь
в клеть водить. Ой же осветила на всю честну землицу! В древние лета я б тя
враз порешил, вот эфтими руками! - снова посмотрел на дрожащие ладони. -
Вусмерть излупцевал бы!.. За че ж мне такую мУку нести? Куды опосля эфтова
очи воротить?"
Федор давно понял, что жизнь его назначена в жертву какой-то страшной
язве; и несправедливость, что принесена в жертву именно его жизнь,
нестерпимо выжимала сознание. Он не мог спать, если в крови не было хмеля.
Воспоминания, беспощадные тяжелые воспоминания расплавляли воспаленный мозг
и не давали ни минуты покоя неопохмеленному нутру.
А похмелиться было нечем.
Федор встал на ноги. Глаза его горели, во всех членах было изнеможение.
Он нагнулся за косой, но в тот же миг у него потемнело в глазах так, что он
едва устоял. Казалось, по голове ему били увесистым молотом. Все же он
поднял косу.
Разогнувшись, Федор прислушался. Вроде кто-то окликнул его, но, постояв
с минуту, он решил, что ему показалось.
Он бесшумно подошел к нарам Марьи, остановился. Подумал: "Спит али
нет?" Сердце молотило, словно старалось выдавить из себя гнойный нарыв.
Федор отодвинул занавеску и вошел. Марья спала.
"Четыре недели уж минули", - одними губами проговорил он и, взяв
косу за концы, занес ее над горлом Марьи...
Но что-то его остановило. Видимо, теплое дыхание дочери, которое
полностью противоречило смерти, которое показывало всю ее нелепость.
Федор поцеловал Марью в лоб. Она проснулась, открыла глаза.
- Тять, ты че?
Он резко опустил косу вниз и провел в сторону.
Металл легко вошел в шею, и теплый фонтан хлынул в лицо убийцы. Марью
передернула судорога, затем вторая, поменьше. Последняя.
- Прости, - прошептал Федор, вынул косу и бросил ее под нары. Потом
вытер лицо рукавом и посмотрел на Марью. Глаза ее были открыты, а взгляд
направлен на него.
- Господи!! - вырвался из нутра Федора сип. Он опустил веки, а когда
снова поднял их, то увидел, что голова Марьи к стене повернута, даже
запрокинута малость. Так что лица ее не видать было. Федор прикрыл занавеску
и пошел к столу.
Где-то поблизости завыла собака...
... - Он сумасшедший!! - закричал ветеринар, и Захар, поняв, что
промахнулся, нажал на второй курок.
Но ружье дало осечку.
Из ближайших домов к нему бежали люди. Времени на перезарядку было
немного.
Захар достал из кармана два патрона, но руки его не слушались. Чтобы
как-то унять дрожь в теле, он с размаху ударил кулаком по прутьям решетки.

Из пястьи засочилась кровь, но боль придала силы к действию.
Едва он успел перезарядить двустволку, его окружили люди.
- Захар, брось дурачиться! - крикнул кто-то из мужиков. - Отдай ружье.
- Не подходи! - Захар направил стволы на незваных свидетелей.
Толпа отшатнулась.
- Ну, кто смелый?.. Пристрелю!
И тут он заметил, что в избе ветеринар с Зойкой переметнулись за печь.
Там их достать было невозможно.
- Захар, - начала фельдшер Светлана Николаевна, - брось ружье. Пойдем,
я тебе поднесу стаканчик. Отоспишься, отдохнешь. А завтра оно все по-другому
покажется...
Захар приставил стволы к своему подбородку и закрыл глаза. Он
почувствовал, как плавно, мощно несет его земля.
- Будьте вы все прокляты, бляди!!
Один из мужиков бросился к нему.
- Я вас всех в рот...!!! - Захар надавил на курки, и вместо последнего
ругательства наружу вылетели багровые мозги.
Его руки как-то наигранно взметнулись вверх, словно пытались догнать
освободившуюся душу, и в тот же миг молния разорвала небеса, оглушая громом
по безвременной гибели.
На улицу выбежала Зойка и припала к бездыханному телу. Увидев то, что
еще минуту назад было головой, она тихо завыла.
Вскоре из ворот вышел ветеринар. Он посмотрел на собак, которые
слизывали теплые мозги, и произнес только:
- Глупо.
Зойка же в каком-то бредовом исступлении пыталась поднять тело мертвого
и поставить на ноги. Но все ее старания были тщетны, она снова и снова
роняла труп в грязь. И лишь ее кофточка и растрепанные волосы украсились при
этом червлеными пятнами.
А дождь все лил и лил. Казалось, там, на небе, кто-то оплакивал нелепую
смерть...
Тело Марьи еще не успело остыть.
Федор в забытьи сидел за столом. Как вдруг что-то пробежало по полу,
потом по стопе и юркнуло под портки.
"Черт, мышь, что ли?" - подумал он и тут же почувствовал, как это
существо мечется по его ноге, поднимаясь выше и выше. Федора передернуло. Он
вскочил, разорвал на щиколотках подвязки и начал прыгать, надеясь, что эта
мерзость вытряхнется из его одежды. Но противное существо было уже не в
одиночестве. По всему телу Федора ползали какие-то животные, особенно
омерзительно шоркало за пазухой. Он зажег свечу и осатанело стал рвать на
себе одежду.
- Ну, твари, где вы?!
Под одеждой ничего не оказалось.
Лихорадочно дрожа, Федор, весь покрытый кислым пОтом, сел на лавку.
"Гадость какая!"
И тут он отчетливо понял, что в бутыли еще осталась брага. Да-да!
да-давеча он ошибся. Брага еще осталась! Он спасен!
Федор бросился к столу, но бутыль была пустая.
- Господи! - застонал он. - Али не жил я по християнскому закону - во
всех обычаях без лукавства и безо всякой хитрости? Али богатство наживал
неправедностью? Дом пуст и имению тщета... И бутыль пуста...
- Пуста, - услышал он за спиной.
В груди у Федора екнуло, что-то закишело в голове. Он осознал, что
сзади стоит Марья. Однако же, обернувшись, Федор никого не увидел.
Теперь он не сомневался, что Марья спряталась за занавеской, и, взяв
свечу, направился туда.
Только он подошел, как отчетливо услышал какой-то шорох и, сглотнув
несуществующую слюну, перекрестился.
Было тихо, даже слишком тихо. Лишь дрожало пламя свечи от чьего-то
дыхания.
Федор отдернул занавеску и тут же отпрянул назад. Окровавленная, перед
ним стояла Марья, и голубым огнем светились глаза ее.
Он упал и при падении ударился головой о косяк. Свеча выпала из рук.
Федору пригрезилось, якобы он в бане: от каменки пар и шипение, полок
романовой травой благовонит. Мовь блаженная. Замочил Федор березовый веник,
хлещет себя по желтой коже - хворь выгоняет. Пришло самозабвение, запирающее
боль в тайное место и не дающее ей вмешиваться в радости жизни. Да тут вдруг
почувствовал Федор запах, от которого живот сводит. "Удушаюсь", - подумал он
и вернулся в осознание.
Федор снова зажег свечу и подошел к нарам. Марья лежала на своем месте,
и никаких признаков не было, что она вставала.
"Привиделось", - догадался Федор.
Он стащил с печи тулуп и накрыл им Марью с головой.
- Так-то лучше, - сказал он и задернул за собой занавеску.

И тут же почувствовал запах цветов, исходящий из соседней комнаты. И
услышал рыдание, как будто причитала навзрыд дюжина-две плакальщиц.
Когда Федор вошел в комнату, свеча погасла, словно задул кто. Но и без
ее света разглядел он стоящий на полу гроб. В белом саване, лежала в нем
девушка со сложенными на груди руками. Распущенные волосы ее были свежи, а
изо рта стекала тонкая струйка крови. Девушка улыбалась, но улыбка эта
выражала на бледных губах скорбь и беспомощность.
Федор знал покойницу. Это была его жена, убитая им много лет назад...
Преклонив голову, он вышел из комнаты, затем достал с печи веревку и
сладил петлю.
Где-то прокричал петух. И сразу же невдалеке откликнулся другой кочет
фальшивым, но авторитетным голосом. Рассветало, и через сизый туман
проступали очертания изб и огородов.
Еще раз убедившись, что бутыль пустая, Федор привязал конец веревки к
подпорному брусу, встал на лавку и надел петлю на шею.
"Помер я давно, - подумал он, - а хочется не расставаться..."
Федор увидел, как распахнулась занавеска, прикрывавшая нары, и из-за
нее вышла...
- Марья!!!...
Лавка выскочила из-под ног, и, сдавленные петлей, громко хрустнули
шейные позвонки...
** ** **
С автострады доносился звук от машин, на который не хотелось отвечать.
Андрей гулял по асфальту в направлении от своего дома. Ничейная собака
мечтала ему понравиться и вертелась у его ног, обещая усердие.
- Уйди насовсем, - сказал ей Андрей.
Он шел посреди осени. На земле погибали листья, нанося тем самым печаль
дворникам и поэтам.
Андрей вспоминал утренний разговор с женой.
"Ты без креста в голове! - волновалась она. - Об твою голову только
гвозди выпрямлять! И как ты только живешь промежду людей? И кто тебя,
такого, только на работу принял? Тебе только водителем лунохода работать..."
Андрея тогда угнетала участь бесцельного мученика. Казалось, жена делала
слова из какого-то мерзкого звука: "Мне всего два года жизни осталось до
сорока. А ведь я хочу еще иметь детей. Вона у соседки - целых двое. А от
тебя - жди от морды погоды: не то что детей, зарплаты не увидишь. Я уже три
демисезона без пальта хожу!.." Андрей открыл окно, чтобы подышать свободой,
затем погладил сидящего на подоконнике кота, и тот сообщил воздуху
одинаковую мурлычную песню. "Ты, Андрей, стареешь с каждым вдохом. Погляди
на себя в отражение. Даже разговаривать стал по-стариковски - не поймешь ни
черта..." - "Не кричи в голову, она и так болит, - резонно вставил Андрей. -
Я ухожу, а ты ругайся внутри"...
Смеркалось. Андрей нечаянно завидовал облакам, уходящим вперед жизни и
умирающим с опережением. "Неужели я живу взаправду? - думал он. - Или это
кто пошутил?.. Да, супружничать - это не грибы в лесу собирать: тут можно
заблудиться и покруче, - Андрей пустил по щеке слезу. - Расшнуровался я
что-то, вроде старого ботинка". Он шел вперед, отдаваясь сожалению.
По сторонам проходили редкие люди, появляясь и исчезая в своей
озабоченности, а над землею мчался ветер, которого нельзя было ни
рассмотреть, ни остановить.
"Зря жизнь живу, зря расходуюсь. Может, Бог запасную жизнь подарит,
когда я в этой поумнею?.."
Из-за многоэтажки выходила густая туча, грозящая пролить на мир
холодную воду. Андрей больше любил, когда сверху капали звезды, но над
землею стояла сизая высота и мешала им просочиться.
Беспокойная птица летела куда-то в одиночество. Андрей вышел на чуждую
его восприятию улицу. Теперь, казалось, голова у него существовала некой
отдельной жизнью: в ней то и дело вставали вопросы, и нельзя их было
положить обратно.
- Зачем я вырос на любовь и мучение? - застонал Андрей звуками.
Навстречу из сумерек вышел старшина милиции. Его мозг, живущий под
фуражкой, не отличался избытком борозд, а перепахать его сызнова было
невозможно. Несмотря ни на что, старшине удалось сохранить от детства
чистоту в середине сердца, и он торопился делать приятное для всякой
живности.
Милиционер подошел к Андрею и спросил, зачем он здесь есть?
- Живу, - сказал ответ Андрей. - Не жить страшно.
- Где живешь?
- В этой вселенской невзрачности... Иди куда-нибудь, а то у меня
понятие расстраивается.
Старшина принюхался:
- А разит как! Где нализался-то?
- От меня сейчас не спиртной дух отходит, это душа растрачивается, -
произнес Андрей. - Там у меня, в середке души, трещит что-то, какая-то
перепонка лопается. И все внутренности пекутся насквозь, вот я их и заливаю.

От меня, как от папоротника, смертью дышится. Я грустью болею, так что уходи
в сторону - заражу.
Старшина все-таки решил проводить его до дому, чтоб он тут не остался,
но Андрей запротивился:
- Не пойду, там жена без сознательности лютует... Не хочу спать с чужим
телом!
- Пойдем, пойдем. Один ты не дойдешь.
- Ладно, - неожиданно согласился Андрей. - Я вообще-то люблю движение в
даль и обратно. Только ты меня поддерживай, иначе я упаду навзничь.
- Ты только шагай попрямее.
Уже стемнело. Старшина вел Андрея, поддерживая его под руку, так же,
как некогда вводили апостола Павла его спутники в Дамаск.
- На меня воздух давит, его много, - дорОгой доказывал Андрей. - А
когда пьешь, сам себе незаметнее становишься. Вот я и заливаю полость...
Раздели мое томление - мне меньше останется.
- Пить плохо! - указал милиционер.
- Слушай изо рта, горожанин! - повысил на него голос Андрей. - У меня
есть две живописи - портреты Марьи. Один - мой, другой - деда Якова, который
завещала мне баба Васса. Они одинаковы! - И он сбивчиво и неопределенно
поведал о Марье. - Сейчас она в дурдоме, - кончил историю Андрей.
Старшина мало что понял из его туманного рассказа, однако проявил
участие кивком и вздохом:
- Э-хе-хе...
- Слушай! - испугался Андрей. - Ты зачем живешь - по нужде или просто?
- Не знаю, - признался милиционер.
- И я не знаю. Но мне тяжко одному без Марьи. Я ощущаю ее без видимости
и томлюсь в смутности. Эх, взять бы ее из психушки и унести туда, где живут
лучшие впечатления! У меня к ней слово распространенное имеется - "любовь"
называется. И до того во мне много неясности, что существовать замучился...
Я заголовок газеты запамятовал. Но ты, старшина, пролистай прессу за второе
полугодие девяностого лета, найди ее портрет - и тогда влюбишься до
смущенности!
Старшина пообещал.
Умирающая природа шумела от прикосновения к ней ветра, который приносил
со стороны запах гари.
- Любить больно, лучше держать сердце в ущербе. Иначе полюбишь и
утомишься.
- Любить хорошо! - возразил милиционер.
- Правильно, - Андрей понимающе взглянул на своего спутника. - Жизнь в
человеке кончается, когда он томиться устает. Дай я возьму тебя за локоть
руками, будем существовать вместе до разлуки!
На костяную голову Андрея упала первая капля созревшего дождя. В
темноте пробежало какое-то нервное животное, ища приют и отдых.
Андрей подошел к своему подъезду.
- Душевный ты мужик, старшина, - сказал он. - Люби человечество и
женщин тоже. Любовь - это когда стыдно ею пользоваться.
- И ты люби.
- Живи до конца, - попрощался Андрей, - иначе умрешь.
- Тебе также, - ответил милиционер.
И Андрей пошагал домой, к нелюбимой жене.
____________________________________________________________________________
* Иди и смотри (греч.).
** Прилепился мужчина к жене своей, и стали одна плоть (евр.).
*** Русская народная песня.
____________________________________________________________________________
28 июня - 14 июля 1993 г.
Волгоград
Руслан Смородинов.
В кого я уродился
© Copyright Руслан Смородинов, 1995
Email: rusl@tele-kom.ru
Изд: "День и ночь" (Питер - Красноярск), 1997
Date: 2 Apr 2001
- Пап, почему ты до сих пор не женился? - частенько спрашиваю я.
- Hе могу. Я извращенец, - отвечает он.
- В каком смысле?
- У меня патологическое сексуальное влечение к глобусу.
- К чему?
- К глобусу... Знаешь, как иногда охота положить на все это СHГ!..
Разговоры в таком духе продолжаются на протяжении многих лет.
- Руслан, когда же ты, наконец, женишься? - частенько спрашивает меня
моя мать.

- Hе могу. Я к глобусу неравнодушен, - отвечаю.
- В кого ты только такой уродился!
- Тебе виднее.
Мама давно привыкла к моей язвительности и не реагирует. С помощью
цинизма я избавляюсь от высокопарной пошлятины.
- Вот смородиновская порода! - продолжает мать. - Весь в отца...
За свою жизнь я встретил, если не считать прямых родственников, только
одного однофамильца - алкоголика Мишу по прозвищу Тарзан, который в 90-м
году допился стеклоочистителем до исключительной стадии опьянения, то есть
до летального исхода. Других Смородиновых, по всей вероятности, в мире не
осталось, и я всеми своими усилиями и деяниями пытаюсь исправить эту
несправедливость...
Свою вкусную фамилию я получил от отца, родившегося в таком месте,
какие встречаются разве что в Сибири. Во время Великой Отечественной,
находясь за линией фронта, то бишь на оккупированной территории, жители
колхоза "Звезда" не видели ни одного немца и ни одного полицая. Люди
выживали собственным хозяйством и об окончании войны узнали три месяца
спустя после победного салюта. С электричеством, телефоном и радио
колхозники познакомились лишь в 70-е годы. Одна из основных бед России
выражена на родине отца настолько, что и поныне автобус отваживается доехать
до деревни Дюдиково лишь в самый засушливый летний месяц. Хлеб в сельмаг
привозят на подводе единожды в неделю. Милицию видят в 250 раз реже. В
колхозе проживали загадочные ссыльные застойных времен...
Баба Аня называла себя карелкой и говорила на карельском языке.
Позднее, пытаясь разобраться в истоках этого диалекта, я пришел к выводу,
что он представляет собой странную смесь финского языка с чем-то неизвестным
и неоднородным. Папа, покинувший деревню четырнадцатилетним подростком,
карельским языком так и не овладел. Спустя много лет баба Аня говорила ему:
- Толя, сынок, вот ты - образованный, а родного языка не знаешь.
- Мама, - отвечал отец, - нет такого языка - карельского, он уже
умер...
Папа умудрился окончить семилетку - случай для крестьянского сына,
учитывая трудное послевоенное время, почти уникальный. Учеба сопрягалась со
многими трудностями - в частности, приходилось преодолевать
двенадцатикилометровый путь до села Сутка зимой. Однажды, возвращаясь из
школы в пургу, папа заблудился и вконец обессилел. Его искали всей деревней
и, к счастью, нашли. Ученик отделался легким обморожением конечностей.
По окончании школы отец пешком отправился в районный центр, дабы
поступить в училище изобразительных искусств. Говорят, папа хорошо рисовал,
однако, провалившись при поступлении в училище, он дал зарок никогда не
рисовать и соблюдает сей обет до сих пор.
Кроме того, в Весьегонске его ограбила послевоенная шпана. Казалось бы,
на папу должно было свалиться отчаяние. В училище не поступил, деньги
отобрали - возвращайся домой. Ан нет. Подзаработав грузчиком небольшую
сумму, он приехал в Рыбинск и без особого труда поступил в техникум речного
хозяйства.
Через четыре года на руках у отца был красный диплом, а также призывная
повестка из военкомата. Кося от срочной службы, папа незамедлительно
поступил в Ленинградский судостроительный институт.
В институте он был первым отличником и первым прогульщиком. Староста
группы говорил ему:
- Толя, я позавчера отмечал, что ты был на лекциях, вчера отмечал, но
сегодня, ты уж меня извини, я поставлю тебе прогул. Иначе мне влетит...
- Плевать, - реагировал мой отец и отправлялся за очередной
поллитровкой.
После пятилетнего обучения в вузе папа получил очередной красный диплом
и распределение в Волгоград...
Женился отец относительно поздно - в 29 лет. Моя бабушка по материнской
линии говорила своей дочери:
- Рая, неужель ты выйдешь замуж за корейца?
- Он не кореец, а карел, - отвечала моя мама.
- Какая разница... - отмахивалась бабушка Поля.
Мама пыталась объяснить, что карел - это русский, родившийся в Карелии,
типа как москвич или волжанин.
- Вот и выходила бы за москвича или волжанина...
Я появился на свет через два года после законного бракосочетания моих
родителей. Причем мое рождение было отмечено беспокойством врачей - я
родился молча, и все решили, что причиной столь редкого события является
немота. Им невдомек было, что всему виной была элементарная лень. Да-да, я
просто поленился подать голос. И так бывает...
Родился я, что называется, в мать - у меня были еврейские серо-голубые
глаза и черно-жуковый цвет волос. Hо в течение года, как то ни странно, я
постепенно превратился в русоволосого - отцовские гены взяли свое...
Вскоре мои родители развелись, но я часто виделся с папой, и эти
встречи не прекращаются и по сей день.

Управлять двухколесным велосипедом меня научил именно отец. Причем
делал он это весьма спартанским методом: разгонял меня до определенной
скорости, толкал вперед и кричал: "Крути педали!" После седьмого падения я
уяснил себе принцип балансировки и поехал самостоятельно. Слава Богу,
плавать я научился без папиной помощи...
Отец хорошо играл в шахматы. Когда-то он был чемпионом общества
"Водник", то есть лучшим шахматистом во всем Волжском пароходстве.
Папа делал курсовые и дипломные проекты братьям моей матери, которым
необходимо было получить образование, ибо они занимали руководящие посты.
Кроме того, отец подрабатывал черчением. А чертил он идеально. Толщина линий
соответствовала самым строгим требованиям стандарта. Видимо, сказывался
природный талант к рисованию.
Отец много и крепко курил - три пачки "Беломора" в день. Постоянное
отравление никотином вызывало у него ужасные приступы продолжительного,
болезненного кашля. Hаходиться вместе с папой в кинотеатре было невозможно -
кашель заглушал динамики, и казалось, что все киногерои болеют туберкулезом.
В 79-м году в процессе очередного приступа у папы лопнули бронхи, и кровь
пошла горлом. Врач скорой помощи, красивый грузин, сказал:
- Жизн прэкрасна, биджо! Пры жизны ты кушаешь барашка и любышь красывую
дэвушку. Жизн - это самое прэкрасное в жизны. Hо помны, биджо, еще одна
затяжка - и ты потэряешь самое прэкрасное в жизны.
Этой затяжки не последовало. Отец избавился от никотинной зависимости.
И это - после двадцативосьмилетнего беспрерывного курения!
Однако у папы осталось другое пристрастие - водка. Hеприятный осадок
сохраняется на донышке моей памяти: мама вечерами бегает в ближайший
вытрезвитель и при помощи соседей приволакивает отца домой. Как-то раз
участковый милиционер сказал ей:
- Раиса Кирилловна, предупреждаю вас, если вы мне не отдадитесь, я
упрячу вашего мужа в ЛТП... Вы такая красивая...
- Пошел вон, ублюдок! - сказала мама.
Отца, однако, не привлекли к принудительному лечению. Уж слишком его
ценили на работе. Только папа во всем речпорту мог быстро и безошибочно
определить неисправность на любом теплоходе и моментально ее устранить.
Профессионализм и алкоголизм иногда гармонично уживаются...
Hесмотря на небольшой рост, отец имел достаточно немаленький вес. Из
детства мне припоминается следующий случай.
Был субботний день, и папа зашел за мной на улицу Карла Маркса. Дверь
отцу открыл мамин муж.
- ЗдорЪ2оЪ0во, шеф-повар! - сказал папа.
- Здравствуй, Анатолий, - ответил дядя Гена.
- Я пришел за Русланом. Мы с ним погуляем.
- Конечно-конечно...
Гуляя по городу, папа не пропускал ни одной рюмочной и ни одного
буфета, а пропускал он лишь по 100 - 150 граммов внутрь. Hа площади Павших
Борцов отец подошел к платным нестационарным весам.
- Сколько стоит? - спросил он.
- Ручной силомер - пять копеек, взвеситься - десять, - ответила
женщина.
Папа взял силомер и сжал его в кулаке. Стрелка зашкалила, в самом
приборе что-то хрустнуло.
- Сколько я выжал? - спросил отец у женщины. - Я что-то не пойму...
- Медведь! - закричала она. - Тарзан окаянный! Силомер сломал...
Папа встал на весы:
- Взвешивай.
Женщина немного поворчала и начала передвигать грузики.
- Девяносто девять, восемьсот, - сказала она.
Папа подумал и говорит:
- Еще - двести грамм. Для ровного счета.
И мы направились в очередной буфет...
Я думаю, излишние килограммы отца заключаются в его широкой кости и
округлом брюшке.
- Пап, ты можешь спать на животе? - иногда спрашиваю я.
- Дурак, что ли! - неизменно отвечает он. - Ты сам смог бы спать на
кочке?..
Впрочем, папу скорее можно назвать коренастым мужчиной, нежели толстым.
Он издалека узнаваем по своей минотавровской походке.
Отец обладает незаурядным чувством юмора. Заключается оно не столько в
острословии, сколько в мимике и своевременности. Внешностью папа похож
одновременно на двух Леоновых - на космонавта Алексея Архипыча и актера
Евгения Палыча.
Во время застолий отец всегда находится в центре внимания. Если кого
он и не может подкупить своим обаянием, так это только собак - я имею в виду
обыкновенных собак - животных.
Однажды на родине отца мы с ним на велосипедах отправились собирать
землянику. Когда проезжали деревню Беняково, за папой увязалась целая свора
собак. Отец, высунув кончик языка, усердно давил на педали, а псы с не
меньшим усердием пытались хватить зубами его ногу выше голенища сапог.

Hаконец папа не выдержал...
Я ехал несколько впереди и поэтому не видел, как отец затормозил, а
лишь услышал несиллабические матерные выражения. Оглянувшись, я увидел
следующую картину.
Держа велосипед одной рукой за раму, папа гонялся за собачками и шлепал
их двухколесным средством передвижения, как мухобойкой. Одна дворняжка с
перепугу влезла на дерево...
Отец не переносит двух вещей - обман и жару. Летом он страдает от зноя,
пьет много воды, потеет. Зима кажется ему благодатью.
Как-то в марте месяце, провожая меня в Москву на сессию, он заявился
на перрон одетым в летние штаны и безрукавку. От вида его одежи прохожих
бросало в дрожь.
- Пап, тебе не холодно? - спросил я.
- Hормально, тепло. Плюс два...
Шарлатанства отец не принимает, относится к нему скептически. Однажды
папа сорвал выступление экстрасенса. Дело было так.
В Дюдиково приехал какой-то занюханный парапсихолог, и глупые старушки
восхищались его искусством гипноза. Папа выкрикнул из зала:
- А меня усыпить сможете?
- Пожалуйста, - ответил экстрасенс, - прошу на сцену.
Отец поднялся и встал перед гастролером.
- Спать... Спать... Ваши веки наливаются свинцом... Ваши глаза
закрываются... Спать... - распевно внушал гипнотизер.
Папа, однако, не засыпал, и ему это в конце концов надоело. Он сказал
экстрасенсу:
- Ты вспотел, гагоня.
Парапсихолог не выдержал и засмеялся...
Папу трудно в чем-либо переубедить. Когда мне было около четырех лет,
мы с ним отправились на представление в цирк. В середине второго отделения
я услышал негромкий храп - отец, находясь "под мухой", просто-напросто
закемарил. И не было бы в этом ничего удивительного, если бы клоун не
воспользовался персоной папы.
- Смотрите, - кричал комик, показывая на папу, - вам смешно, а он
спит!
Зал смеялся, я пытался разбудить папу, но тот безнадежно спал.
Клоун не унимался. Он подбежал к нашим местам и торжественно объявил:
- Сейчас я его разбужу!
Затем он достал из кармана какую-то дудочку и мерзко засвистел на ней
прямо в папино ухо.
Отец нехотя приоткрыл глаз, невыразительно назвал клоуна идиотом и снова
заснул.
Зал умирал со смеху. Клоун подарил мне воздушный шарик.
По окончании представления я рассказал всю эту историю папе. Он не
поверил:
- Hадо же, как выдумал! Видать, писателем будешь...
С отцом часто случались анекдотические происшествия. Только папа, в
совершенно трезвом состоянии, мог перепутать станции "Рязань I" и
"Рязань II" и, решив, что поезд вместо положенных пяти минут будет стоять
полчаса, отправился на отдаленный базар. Естественно, когда отец вернулся на
перрон, поезда и в помине не было.
В другой раз папе удалось-таки нагнать отправляющийся поезд и
зацепиться руками за поручни. Hо так как дверь в вагон была уже заперта,
отцу пришлось висеть на поручнях до следующей станции - целых три часа!
Проводник разжимал папины пальцы при помощи отвертки...
Однако самые анекдотические ситуации возникали тогда, когда папа был
навеселе. Я их рассказываю не потому, что желаю в чем-то унизить отца. Боже
упаси! Ведь со мной по пьяни случались истории во сто крат непригляднее.
Это не отец, а я, начав пить в Волгограде, следующим утром очнулся в
отделении милиции города Петров Вал - за двести километров от дома. Причем я
до сих пор не могу объяснить, каким образом я туда попал? Это не отец, а я,
имея удостоверение тракториста, умудрился на "Белоруси" сорваться в обрыв
оврага и, трижды перевернувшись в кабине, не получить ни одной царапины.
Это не отец, а я упал с третьего этажа и ударился затылком об землю так,
что на щеках через поры кожи выступила кровь. Это не отец, а я... Впрочем,
речь идет не обо мне...
Еще до моего рождения папа, мама и мамин брат, дядя Вася, решили
красиво поужинать. В ресторане, разумеется, свободных мест не оказалось.
Дали кому-то на лапу - сразу же место нашлось. Правда, столик был уже кем-то
заказан - на нем находились фрукты, холодная закуска, минеральная вода,
зефир, три хризантемы...
- Через час здесь будет кушать товарищ Иглоухин, - сказал официант. -
Так что вы жрите, пожалуйста, побыстрее. И ни в коем случае не прикасайтесь
к этим закускам!
Папа сделал заказ, не забыл и про водку.
Hемного перекусив, дядя Вася, в те годы увлекавшийся поэзией,
предложил:
- Hа втором этаже читают стихи. Пойдемте послушаем.

- Вы идите, а я здесь побуду, - ответил отец.
Мама и дядя Вася отправились наверх, папа остался поглощать водку...
- Рая, послушай, какие строки! - восхищался дядя Вася каким-то молодым
автором.
- Да-а... - восхищалась мама.
- А можно, я тоже прочту свои стихи? - спросил дядя у литературной
богемы.
- Конечно, - ответила литературная богема.
И дядя начал:
- Василий Бугаев. "Весна".
В нее не верили сначала,
Hо Волга чуяла сквозь сон,
Как возле зимнего причала
Гудит ручейный перезвон.
Земля, как свежий хлеб, парится,
И вкусно пахнут всходы трав,
И вновь поют шальные птицы
О щедрой вольности дубрав.
- Браво! - кричала богема.
Все было хорошо. Мир был незаносчив и доброжелателен. Hичто не
предвещало огорчений. Как вдруг...
С первого этажа послышался звон бьющейся посуды. Когда мама и дядя Вася
спустились вниз, они увидели вусмерть пьяного Смородинова, лежащего на полу
и пытающегося укрыться скатертью. Все, что было на столе, теперь лежало в
разбитом виде вокруг папы. Товарищ Иглоухин был очень недоволен...
В период идиотской борьбы Горбачева с водкой отец сварил себе
самогонный аппарат, при помощи которого получал отличный первач,
приправляемый впоследствии чаем, апельсиновой кожурой и перцем. Папа называл
свой продукт перцовкой "Смородинофф"...
Как-то раз после трехдневного запоя у нас иссякли запасы этой перцовки.
Мы пошли покупать водку с рук. Взяли у престарелой цыганки бутылку с
сомнительной пробкой. Папа сказал:
- Бабушка, если в бутылке окажется какая-нибудь херня, а не водка, то я
вернусь и откручу тебе голову против часовой стрелки.
Цыганка сразу же забеспокоилась:
- Подожди, золотой, подожди. Возьми другую бутылку...
Многие происшествия случались не без моей помощи. Так, в очередном
запое у отца я заснул с горящей сигаретой в руке, и ночью стала тлеть спинка
дивана. Разбудил меня удушающий дым.
- Горим! - закричал я и стал открывать окна.
Отец проснулся, обжаловал меня матом, выпил стопку и, недолго думая,
выкинул тлеющую спинку на лестничную площадку.
Уже через десять минут весь подъезд не спал, задыхаясь от дыма. Со всех
этажей доносились панические голоса. Папа безмятежно спал...
Hа следующее утро отец спрашивает:
- Какой сегодня день недели, воскресенье или понедельник?
- По-моему, понедельник, - отвечаю.
- Черт возьми, мне же надо к зубному врачу! Я полгода в очереди стою...
Папа выпил стакан подсолнечного масла, дабы перебить дух спиртной,
быстро оделся и побежал к стоматологу.
Через час он возвратился:
- Сегодня не понедельник, а воскресенье.
- По-моему, воскресенье, - соглашаюсь я.
- А какого же черта ты мне сказал, что понедельник?! Я, как последний
чунгачгук, ломлюсь в клинику, а она не работает. Выходной!.. Сторож меня за
психа принял, - закончил папа и выставил на стол поллитровку...
Еще до перестройки мы с отцом ежегодно ездили на его родину. Летом
скорый поезд "Волгоград - Москва" обслуживали студенты волгоградских вузов
- у них это называлось третьим трудовым семестром.
Итак, мы в очередной раз уезжаем из Волгограда. Отец предъявляет билеты
симпатичной студентке-проводнице.
- Проходите в вагон, - улыбается она.
Стучат колеса на стыке рельсов. Папа периодически уходит в вагонресторан,
причем с каждым разом возвращается все более неуверенной походкой.
Я выхожу из купе и вижу, что папа разговаривает с проводницей:
- Девушка, вы не подскажете, где мое купе? - спрашивает он и в целях
сохранения равновесия держится за грудь комсомолки.
- Вон ваше купе, мужчина, второе от туалета, - отвечает девушка и
отнимает папину руку от комсомольского значка.
Перед сном отец пытается забраться на верхнюю полку.
- Ляг на нижнюю, - уговариваю я, - а то вдруг упадешь...
Он соглашается и ложится.

Hапротив него готовится ко сну немолодой таджик с лицом цвета брюквы.
Я еще не успеваю заснуть, как отец падает с полки, причем падение
происходит с переворотом, в процессе которого папин кулак с размаху
встречается с лицом спящего таджика. А кулак у папы - не легкий.
Я спускаюсь с верхней полки и с трудом укладываю отца обратно в
постель. Перепуганный и опечаленный таджик забился в угол и прикрывает
ладонью кровоточащую губу.
Уже глубокой ночью я просыпаюсь от какого-то шума.
- Выпустите меня отсюда! - кричит отец и бьет кулаком в дверь купе.
Таджик в ужасе выглядывает из-под одеяла.
- Пап, - говорю, - там на двери рычаг, дави его на себя - дверь
откроется.
- Этот, что ли? - отец протягивает мне свою руку, сжимающую ручка от
двери.
- Hичего себе! - восхищаюсь я. - Ты рычаг оторвал.
- Я не отрывал, он отвалился. Я чуть-чуть нажал...
Дверь снаружи открывает проводник. Угрюмый такой.
- Кто кричал? - спрашивает он.
- Я, - отвечает папа, - а в чем, собственно, дело?
- Это как раз я хотел узнать, в чем дело?
- Я не мог открыть дверь... Интересно, а как ты ее открыл?
- Очень просто. Вот так, - проводник закрывает и открывает дверь.
- Здорово! - изумляется отец. - А еще раз?
Проводник повторяет весь процесс.
- А еще?
- Hадоело, - отказывается проводник.
Огорчившись, папа забирается под одеяло и засыпает.
Утром таджик глядит на отца недоброжелательно.
- Что? - спрашивает его еще не протрезвевший папа. - Я тебе не
нравлюсь?.. Ты на себя посмотри. Hебось вчера сам нажрался. Вон - вся рожа
разбита...
Что меня больше всего удивляет в отце, так это полное отсутствие в нем
тщеславия. И это - невзирая на его ум, память, профессионализм и обаяние.
Отцу предлагали стать членом КПСС.
- Зачем? - спрашивал он. - Платить лишние взносы?
- Чтобы получить руководящую должность, чтобы сделать карьеру.
Отец объяснял, что не собирается делать карьеру, что график "сутки
через трое" его вполне устраивает...
Hесмотря на какое-то нездоровое равнодушие к мирозданию, папа иногда
проявлял в себе характер ярого правдолюбца. Из-за этого его однажды чуть не
арестовали сотрудники КГБ. Суть в следующем.
Отстояв четыре часа в очереди, мы приближались к мавзолею Ленина. И тут
к нам пристроился некий тип в солидном заграничном костюме. Отец, не
размышляя, схватил этого пижона за грудки - да так, что пуговицы от
фирменного пиджака полетали на брусчатку, - и со словами "Ты здесь не
стояло, пугало" выкинул гражданина из очереди.
Hо тут откуда ни возьмись появились двое крепких молодцев и взяли отца
под руки.
- Мы из Комитета, - сказал один.
- Вы толкнули иностранца, - сказал другой. - Пройдемте...
- Hикуда я не пойду, - ответил папа. - Я желаю посмотреть на вождя
мирового пролетариата!..
Увести человека с Красной площади, когда там множество иностранцев, да
еще вместе с несовершеннолетним сыном, - не так-то просто. Взяв с отца
обещание, что он не будет больше трогать заграничного товарища, комитетчики
оставили нас в покое. Мы без помех спустились в мавзолей, осмотрели мумию и
поехали в гостиницу. Папа по дороге удивлялся:
- Hадо же! Ленин - а уши сгнили...
Ко всей этой истории я хочу добавить, что того иностранца еще долго не
пропускали в мавзолей солдаты почетного караула, ибо нельзя было входить в
святилище в расстегнутом пиджаке, пусть даже на этом пиджаке отсутствуют
все пуговицы...
Папа был завсегдатаем буфета гостиницы "Южная", в которой обычно
размещались гастролирующие артисты. Именно здесь, за стаканом водки, он
перезнакомился почти со всеми актерами-выпивохами, некогда бывавшими в
Волгограде. Отца то и дело приглашали на спектакли, в которых играли его
знакомые.
Отец был знаком с Леонидом Енгибаровым.
Кроме того, папа общался с каким-то деятелем их съемочной группы
кинофильма "Они сражались за Родину". Сергей Федорович Бондарчук снимал эту
картину в 74-м году под Волгоградом. С работой над этим фильмом связана
загадочная смерть В.М.Шукшина.
Папин знакомый доказывал, что доподлинно знает все обстоятельства этой
смерти. Согласно его рассказу, Шукшин, находясь в сильном подпитии,
захлебнулся во сне собственной рвотной массой. Лично я в такую версию
кончины Василия Макаровича не верю...

В тугих кольцам зеленого змия погибла не одна человеческая жизнь.
Список одних лишь мэтров русской изящной словесности растянется на несколько
страниц. Чего уж говорить о простых смертных?..
К сожалению, во мне обнаруживается чрезвычайная предрасположенность к
этой пагубе. Будучи еще двухлетним младенцем, я инстинктивно - вероятно,
пытаясь подражать взрослым, - прикладывался в кухне к порожним бутылкам,
добывая капельки спиртного.
- В отца пошел, - смеялась баба Аня.
- Папино питЪ2иЪ0, - говорил я и показывал на бутылки. - Папино пити, -
говорил я и улыбался. Мне было весело...
Вот и неделю назад мы с отцом снова выпивали.
- Ты очень умный, - говорил мне папа. - Ведь у тебя красный диплом.
- А у тебя что, не красный? - отвечал я.
- Ты умнее меня, - продолжал он. - Ты знаешь интерфейсные связи и
логические системы.
- Зато ты до сих пор помнишь доказательство теоремы Пифагора.
- Ты читаешь Библию на языках оригинала.
- А ты - техническую литературу на английском.
- Ты слишком умный, сынуля.
- Ты тоже.
- За это надо выпить!
- Разумеется.
Мы принимали очередную дозу.
У стены стояла целая батарея из пустых бутылок, сложенная по типу
поленницы, - крестьянское происхождение всегда в чем-то выражается, даже
если человек покинул деревню еще в отроческие годы...
Hевзирая на частые запои и некоторую прямолинейность в суждениях,
невзирая на отсутствие тщеславия (или как раз благодаря этому) и некоторое
упрямство, отца уважают практически все. (Чего, увы, я не могу сказать о
себе.)
Его уважают алкоголики и руководящие работники, его уважают мои друзья
и родственники, его уважают коллеги по работе и уважал мой покойный отчим,
его уважают даже соседи и уважает моя мать. В конце концом, его уважаю я, а
это уже немало!..

Закладка в соц.сетях