Жанр: Драма
Брестская крепость
... ли говорить, что он
не замедлил это сделать? Со своей стороны, я тоже представил в комитет
заявление, где осветил роль майора Гаврилова в обороне Брестской крепости и
описал его подвиг. Кроме того, я обратился ко всем людям, которые
рассказывали мне о нем, с просьбой прислать свои заверенные печатью
свидетельства.
Все эти документы были переданы в Комитет партийного контроля, и вскоре
Партийная комиссия при Главном политическом управлении Министерства обороны
начала проверку дела Гаврилова. Гаврилов был вызван в Москву, и 22 апреля
1956 года вопрос о его партийности был наконец рассмотрен. Меня тоже
пригласили на это заседание, и я познакомил членов комиссии с материалами,
которые удалось собрать.
Постановление комиссии оставалось неизвестным до утверждения его
высшими органами. Гаврилов, с волнением ожидавший решения своей судьбы, жил
это время у меня. И вот однажды наступил день, когда ко мне на квартиру
позвонил работник Партийной комиссии и сообщил, что решение утверждено и
Гаврилов восстановлен в рядах Коммунистической партии Советского Союза.
Во время этого разговора дверь в комнату, где жил Гаврилов,
приоткрылась, и он выглянул, внимательно всматриваясь в мое лицо. Глуховатый
после контузии, он не слышал, о чем идет речь, но тут же догадался обо всем
по движению моих губ. И тогда я увидел, как этот пожилой,
пятидесятишестилетний человек вдруг, словно мальчишка, принялся отплясывать
какой-то диковатый, ликующий танец...
Гаврилов уехал домой, и месяц спустя я получил от него радостное
письмо. Он сообщал, что ему вручен партийный билет.
Вскоре после этого в Министерстве обороны был пересмотрен вопрос о его
пенсии, и выяснилось, что по закону она должна быть значительно увеличена.
А еще несколько месяцев спустя, в январе 1957 года, появился Указ
Президиума Верховного Совета СССР. За доблесть и мужество, за выдающийся
подвиг при обороне Брестской крепости Петру Михайловичу Гаврилову было
присвоено звание Героя Советского Союза.
Эту высокую награду правительства П. М. Гаврилов получил в феврале 1957
года, накануне 39-летия Советской Армии, в Ростове, в штабе
Северо-Кавказского военного округа. В торжественной обстановке, в
присутствии многих офицеров известный полководец Отечественной войны, дважды
Герой Советского Союза генерал-полковник Исса Плиев повесил на грудь героя
Брестской крепости Золотую Звезду. И уже совсем неожиданной была для
Гаврилова другая радость. Вместе с Золотой Звездой ему вручили не один, а
сразу два ордена Ленина. Вторым орденом Ленина правительство наградило его
за долголетнюю безупречную службу в рядах Советской Армии.
Подвиг защитников Брестской крепости и имя одного из главных
руководителей и героев этой славной обороны - майора Петра Гаврилова -
сейчас широко известны во всех уголках страны. В маленький домик на окраине
Краснодара сотнями идут письма. Среди них множество приглашений. Из разных
республик и городов, из различных военных округов страны приглашают
Гаврилова приехать и выступить со своими воспоминаниями. Большую часть
своего времени он находится в разъездах, и его друзья шутят, что он теперь,
как знаменитый тенор, то и дело выезжает на гастроли. Он уже побывал на
Дальнем Востоке и в Сибири, у моряков Балтики и у черноморцев, на Урале и в
Ленинграде, на своей родине - в Татарии - и на Украине.
Во время одной из таких поездок летом 1958 года, когда Гаврилов
находился в Киеве, его догнало там новое радостное известие. Трудящиеся
Майкопского сельского избирательного округа выдвинули его своим кандидатом в
депутаты Верховного Совета СССР. И этот человек, так мужественно сражавшийся
за свободу Отчизны, так много переживший и теперь получивший заслуженное
признание Родины, заседал в Кремлевском дворце вместе с лучшими людьми
страны, избранниками народа.
Часть вторая ГЕРОИ ИЗВЕСТНЫЕ И НЕИЗВЕСТНЫЕ
СТРАНИЦЫ СЛАВЫ
Всенародно известным стал сейчас подвиг героев Бреста. Можно без
преувеличения сказать, что оборона Брестской крепости принадлежит ныне к тем
страницам истории Великой Отечественной войны, которые особенно дороги
сердцу нашего народа. Недаром теперь нередко приходится слышать или читать,
что героическую защиту Брестской крепости сравнивают или ставят в один ряд с
такими важнейшими событиями минувшей войны, как оборона Одессы, Севастополя,
Ленинграда, Сталинграда.
"Как же так?" - может возникнуть недоуменный вопрос у человека, хорошо
знакомого с историей нашей борьбы против гитлеровской Германии. Разве
справедливо сравнивать защиту Брестской крепости с обороной городов-героев?
Одесса и Севастополь, Ленинград и Сталинград приковали к себе и перемололи
огромные силы врага. Борьба за эти города представляла собой решающие
сражения, которые сыграли большую стратегическую роль, оказали важное
влияние на ход и исход единоборства фашистской Германии и Советского Союза.
А знаменитая битва на Волге стала осью, поворотным пунктом всей второй
мировой войны. Разве можно отнести оборону маленькой Брестской крепости к
числу таких крупных исторических событий?
Конечно, по своим масштабам и военному значению бои, происходившие в
июне - июле 1941 года в старой приграничной крепости на берегу Западного
Буга, не могут идти в сравнение с этими важнейшими битвами Великой
Отечественной войны. Гарнизон Брестской крепости при всем своем героическом
упорстве не мог существенно задержать или заметно ослабить наступление
мощных сил врага - для этого он был слишком мал, и его сопротивление
осталось лишь мелким эпизодом в грандиозной борьбе 1941 года.
Но почему же тогда героическая оборона Брестской крепости заняла
особое, почетное место в истории Великой Отечественной войны? Почему наш
народ, лишь пятнадцать лет спустя узнавший о том, как сражался легендарный
гарнизон, так высоко оценил подвиг защитников Бреста?
Быть может, один исторический пример лучше всего ответит на этот
вопрос.
27 января 1904 года, в первый день русско-японской войны, близ
корейского порта Чемульпо русский крейсер "Варяг" встретился в море с
большой японской эскадрой. Героические моряки "Варяга " приняли бой против
врага, который в десятки раз превосходил их силой. Под страшным огнем всей
эскадры противника, презирая смерть, сражались они, гордо не спуская
военного флага, и, когда корабль был непоправимо поврежден, затопили его,
чтобы он не достался врагу.
Этот славный бой одинокого русского корабля против целой эскадры,
конечно, не оказал и не мог оказать какого-нибудь влияния на ход и исход
русско-японской войны и остался только маленьким эпизодом. Стратегическое
значение его было равно нулю. Но подвиг героического экипажа навсегда вошел
в сокровищницу нашей воинской доблести, и для каждого русского, для каждого
советского человека само слово "Варяг" остается бесконечно дорогим. Это
слово стало символом безграничной храбрости и отваги русского воина. И мы до
сих пор с гордостью поем чудесную "Песню о "Варяге", подвиг которого и
сейчас, спустя шестьдесят лет, так же волнует наши сердца.
Брестская крепость была таким же нашим советским "Варягом" - "Варягом"
Великой Отечественной войны. Подобно одинокому русскому кораблю, она приняла
на свою каменную грудь мощный огневой удар врага, и защитники ее гордо
сражались и гибли, не спуская боевого флага, как и моряки легендарного
крейсера.
Бывает так, что в ходе великих исторических событий появляется какой-то
маленький и сам по себе незначительный эпизод, в котором вдруг с особой,
исключительной яркостью воплотятся главные, самые существенные черты всего
происходящего, как порой в капле воды видишь ясное отражение большой картины
окружающего тебя мира. Брестская крепость явилась одной такой яркой каплей
бушующего, ураганного океана грозных событий 1941 года.
То был самый трагический и самый героический период войны, этот
незабываемый 1941 год, который до сих пор горит, как жестокий рубец боевой
раны на теле народа. Сколько тысяч вдов и матерей еще хранят пожелтевшие, со
следами слез листки с коротким "пропал без вести" или с более длинным, но
менее понятным и до боли обидным: "В списках убитых, раненых и пропавших без
вести не значится"! И мы бессильны облегчить хоть чем-нибудь это горе -
таковы были трагические условия нашей борьбы в 1941 году. Сколько за этими
скупыми словами официального сообщения скрыто, и, быть может, навсегда,
удивительных подвигов, сколько скрыто безвестных, порою не похороненных
героев, сражавшихся до последнего вздоха во вражеском тылу и сложивших
голову в лесах и болотах Белоруссии, в степях Украины, на прибалтийской
земле!
Именно там, в до предела напряженных, трагических событиях 1941 года,
надо искать ключ ко всей войне, к ее дальнейшему перелому, к нашим славным
победам 1943-1945 годов, к тому, что за границей тогда нередко называли
"русским чудом".
Чудо это, в то время еще незаметное, родилось именно в страшных
испытаниях 1941 года. В час смертельной опасности, оставляя свою землю
врагу, обращаясь мыслями к судьбе наших людей, нашего великого дела, за
которое мы уже столько отдали, с леденящим ужасом думая о том, что, может
быть, мы, как никогда до этого, ощутили всю глубину нашей любви к своей
Советской Родине, всю нашу неразрывную, кровную связь с идеей, живым
воплощением которой стала наша страна. И мы поняли, что это "может быть" -
невозможно. Там, на горьких путях отступления, в окружениях, в арьергардных
боях, в дыму пожаров и в пыли дорог, ведших на восток, созрела наша
решимость бороться не на живот, а на смерть, исчезли последние остатки
благодушия и беспечности, мы разглядели и поняли нашего жестокого и сильного
врага, и в наших сердцах родилась та ненависть, которую могла утолить только
победа.
В том памятном году уже проявилась во всей своей широте героическая
самоотверженность нашего воина. Лишь немногие факты сейчас известны нам. Мы
не знаем имен тысяч героев пограничного сражения, бесчисленных боев на
промежуточных рубежах, яростных схваток в окружениях, не знаем потому, что
имена эти были смыты валом фашистского нашествия и люди погибли в
безвестности вражеского тыла или попали в гитлеровские концлагеря.
Этот удивительный массовый беззаветный героизм народа, когда не
одиночки, но десятки и сотни тысяч людей совершали подвиги один
величественнее другого, и составляет самую главную, характерную черту всей
войны вообще, и 1941 года в частности. И, пожалуй, именно подвиг гарнизона
Брестской крепости с особой силой воплотил в себе эти лучшие качества
советского человека и советского воина, так ярко раскрывшиеся в годы Великой
Отечественной войны. Вот почему эти два слова - Брестская крепость -
навсегда останутся дорогим сердцу народа символом героической стойкости,
гордого презрения к смерти, неиссякаемой воли к борьбе защитника
социалистической Отчизны. Вот почему этот подвиг по праву стоит в одном ряду
с высочайшими вершинами народного героизма, и сравнение обороны Брестской
крепости с прославленными делами защитников городов-героев вполне
закономерно.
Отрезанная, окруженная врагом, засыпаемая снарядами и бомбами,
Брестская крепость и в самом деле была как бы маленькой Одессой и маленьким
Севастополем. Защитники крепости, ведя свою неравную борьбу, переносили
такие же трудности, такие же тяжкие лишения, какие испытывали в дни блокады
наши героические ленинградцы. На развалинах цитадели они дрались так же
упорно, так же ожесточенно, как два года спустя на камнях города-героя
сражались участники великой Сталинградской битвы.
Но Одесса и Севастополь, Сталинград и Ленинград каждый день, каждый час
ощущали живую, ни на миг не прерывающуюся связь со всей страной. Они всегда
чувствовали, что рядом с ними в этой борьбе стоит весь наш советский народ.
Все действия войск, оборонявших эти города, постоянно направляла
уверенная, твердая воля нашего Верховного Командования. Страна заботилась,
чтобы защитники городов-героев испытывали как можно меньше трудностей в
своей борьбе. По воздуху, по воде им перебрасывали оружие, боеприпасы,
продовольствие, медикаменты. О них писали в газетах, говорили по радио, их
славные дела становились тотчас же известны всему миру, и имена героев были
на устах нашего народа.
Всего этого были лишены защитники Брестской крепости. В самый суровый,
тяжелый для Родины час, когда сердце каждого советского человека было полно
тревоги за судьбу всего народа, за судьбу своих родных и близких, - в это
самое время крепость оказалась наглухо отрезана, как стеной отгорожена от
внешнего мира, и единственными известиями, доходившими до крепостного
гарнизона извне, были лживые, хвастливые сообщения гитлеровских
радиоагитаторов, которые твердили им о том, что Красная Армия
капитулировала, Москва пала, и т. д. и т. п.
Им не сбрасывали с самолетов боеприпасов и продовольствия. О них не
писали в газетах, не говорили по радио. Родина даже не знала о том, что они
ведут свою героическую борьбу.
Нелегко, глядя в лицо смерти, погибнуть героем. Но еще труднее погибать
героем безвестным, когда ты уверен, что твой подвиг не останется в памяти
людей, что твоего имени никто никогда не узнает и героический поступок твой
не озарит даже твоих родных и близких.
Именно так, безвестными героями, "не ради славы, ради жизни на земле",
погибали защитники Брестской крепости. Именно так, не сохранив для нас ни
своих подвигов, ни даже своих имен, безымянными рядовыми бойцами Родины
почти все они полегли на крепостных камнях. И только правильно оценив особые
и неимоверно тяжкие условия, в которых протекала их борьба, можно понять,
почему так долго нашему народу не было известно об этом героическом подвиге.
Могут возразить, что ведь погибли не все участники этих боев и о
событиях, происходивших в крепости, можно было узнать у тех, кто остался в
живых. Но, во-первых, их осталось очень мало, и сейчас по всему Советскому
Союзу мы знаем немногим более 300 уцелевших участников обороны. Эти люди,
освобожденные из гитлеровских лагерей или демобилизованные из армии, после
войны разъехались по всей нашей бескрайней стране, ничем не напоминая о
себе.
Нужно учесть и то, что большинство защитников крепости прошли через
гитлеровский плен. В самом начале схватки они оказались во власти врага и
лишились возможности участвовать в дальнейшей борьбе своего народа на
фронтах Великой Отечественной войны. Уже один этот факт угнетал их. Кроме
того, в гитлеровском плену они пережили столько тяжких, невыносимых
испытаний, что многие вернулись домой с глубокими и незаживающими душевными
ранами.
Следует сказать, что и у нас, на местах, не всегда правильно подходили
к этим людям. Не секрет, что в годы культа личности Берия и его приспешники
насаждали неправильное, огульное отношение к бывшим военнопленным, сплошь и
рядом совершенно не считаясь с тем, как вели они себя в гитлеровском плену
все эти годы.
Конечно, все то, что перенесли эти люди в дни обороны Брестской
крепости, было для них неизгладимым, священным и страшным воспоминанием.
Каждый из них порой рассказывал о пережитом своим родным, близким, друзьям,
но воспоминания эти долго не становились достоянием общественности.
Все эти причины и сказались в том, что до недавнего времени мы так мало
знали об обороне Брестской крепости, все это и привело к тому, что
обстоятельства героической борьбы легендарного гарнизона были до последних
лет окутаны тайной.
Совсем недавно герой Брестской крепости Анатолий Виноградов рассказал
мне, как в 1945 году, демобилизовавшись из армии, он приехал в Брест, чтобы
разузнать о судьбе своей семьи. Он пришел навестить старую крепость, и там,
на развалинах ее, ему встретилась группа советских офицеров, которые пришли
осмотреть эти руины. И когда Виноградов стал рассказывать им о том, что
пережил он здесь в 1941 году, офицеры начали смеяться. Один из них сказал
ему:
- Не рассказывайте нам сказок! Если бы здесь действительно происходили
такие события, то весь наш народ знал бы о них. А нам ничего не известно об
этих боях.
И, как ни доказывал Виноградов свою правоту, ему так и не поверили,
сочтя его фантазером и лгуном.
Первые известия об обороне Брестской крепости, появившиеся в печати
после войны, еще мало приоткрывали тайну. Они были основаны, можно сказать,
на полулегендарном материале и нередко направляли читателя по ложному пути.
Так, в первых статьях на эту тему, напечатанных в белорусских газетах и
журналах в 1948 году, говорилось, например, что обороной Восточного форта
крепости командовал какой-то военный врач, который якобы потом погиб при
бомбежке, и фамилия его так и осталась неизвестной. А в качестве главного
руководителя обороны центральной цитадели называли имя некоего полкового
комиссара Рублевского.
Сейчас мы уже знаем, что гарнизон Восточного форта возглавил вовсе не
военный врач, а командир 44-го стрелкового полка майор Гаврилов, который
ныне благополучно здравствует и о судьбе которого я рассказал выше. Что же
касается полкового комиссара Рублевского, то он оказался никогда не
существовавшей мифической личностью, и в дальнейшем вместо него появилась
исторически достоверная фамилия полкового комиссара Ефима Фомина.
Как известно, мы узнали впервые фамилию полкового комиссара Е. М.
Фомина из найденных под камнями крепости обрывков "Приказа э 1". В этом
приказе, как вы помните, значились еще три фамилии командиров, руководивших
обороной центральной цитадели, - капитана Зубачева, старшего лейтенанта
Семененко и лейтенанта Виноградова.
Пока были только фамилии. Предстояло еще разузнать об этих людях,
предстояло выяснить их судьбу. И постепенно это удалось сделать.
Кто же были они, командиры, которые в тяжкий час испытаний в огневом
кольце врага возглавили и организовали эту беспримерно трудную оборону? Что
сталось с ними потом?
КОМИССАР
Невысокий, уже начинающий полнеть тридцатидвухлетний черноволосый
человек с умными и немного грустными глазами - таким остался полковой
комиссар Фомин в памяти тех, кто его знал.
Как музыкант немыслим без острого слуха, как невозможен художник без
особого тонкого восприятия красок, так нельзя быть партийным, политическим
работником без пристального, дружеского и душевного интереса к людям, к их
мыслям и чувствам, к их мечтам и желаниям. Этим качеством в полной мере
обладал Фомин. И люди сразу чувствовали это. Уже в том, как он умел слушать
людей - терпеливо, не перебивая, внимательно вглядываясь в лицо собеседника
близоруко прищуренными глазами, - во всем этом ощущалось глубокое понимание
нужды человека, живое и деятельное сочувствие, искреннее желание помочь. И
хотя Фомин всего за три месяца до войны попал сюда, в крепость, бойцы 84-го
полка уже знали, что в его маленький кабинет в штабе можно принести любую
свою беду, печаль или сомнение и комиссар всегда поможет, посоветует,
объяснит.
Недаром говорят, что своя трудная жизнь помогает понять трудности
других и человек, сам много перенесший, становится отзывчивей к людскому
горю. Нелегкий жизненный путь Ефима Моисеевича Фомина, без сомнения, научил
его многому, и прежде всего знанию и пониманию людей.
Сын кузнеца и работницы-швеи из маленького городка на Витебщине, в
Белоруссии, он уже шести лет остался круглым сиротой и воспитывался у дяди.
Это была тяжелая жизнь бедного родственника в бедной семье. И в 1922 году
тринадцатилетний Ефим уходит от родных в Витебский детский дом.
В беде и нужде зрелость наступает рано. Пятнадцати лет, окончив школу
первой ступени и став комсомольцем, Фомин уже чувствует себя вполне
самостоятельным человеком. Он работает на сапожной фабрике в Витебске, а
потом переезжает в Псков. Там его посылают в совпартшколу, и вскоре, вступив
в ряды партии, он становится профессиональным партработником -
пропагандистом Псковского горкома ВКП(б).
От тех лет дошла до нас фотография комсомольца Ефима Фомина - слушателя
совпартшколы. Защитная фуражка со звездочкой, юнгштурмовка с портупеей,
прямой и упрямый взгляд - типичная фотография комсомольца конца двадцатых
годов.
Ефим Фомин вырос беззаветным рядовым солдатом своей партии. Когда в
1932 году партия решила послать его на политическую работу в войска, он
по-солдатски сказал "есть!" и сменил свою штатскую гимнастерку партработника
на гимнастерку командира Красной Армии.
Началась кочевая жизнь военного. Псков - Крым - Харьков - Москва -
Латвия. Новая работа потребовала напряжения всех сил, непрерывной учебы.
Редко приходилось бывать с семьей - женой и маленьким сыном. День проходил в
поездках по подразделениям, в беседах с людьми. Вечерами, закрывшись в
кабинете, он читал Ленина, штудировал военную литературу, учил немецкий язык
или готовился к очередному докладу, и тогда до глубокой ночи слышались его
размеренные шаги. Заложив руки за спину и по временам ероша густую черную
шевелюру, он расхаживал из угла в угол, обдумывая предстоящее выступление и
машинально напевая свое любимое: "Капитан, капитан, улыбнитесь!"
В Брестской крепости он жил один, и его не оставляла тоска по жене и
сыну, пока еще находившимся в латвийском городке, на месте прежней службы.
Он давно собирался съездить за ними, но не пускали дела, а обстановка на
границе становилась все более угрожающей, и глухая тревога за близких
поднималась в душе. Все-таки стало бы легче, если бы семья была вместе с
ним.
За три дня до войны, вечером 19 июня, Фомин позвонил по телефону жене
из Бреста. Она сказала, что некоторые военные отправляют свои семьи в глубь
страны, и спросила, что ей делать.
Фомин ответил не сразу. Он понимал опасность положения, но, как
коммунист, считал себя не вправе заранее сеять тревогу.
- Делай то, что будут делать все, - коротко сказал он и добавил, что
скоро приедет и возьмет семью в Брест.
Как известно, сделать это ему не удалось. Вечером 21 июня он не достал
билета, а на рассвете началась война. И с первыми ее взрывами армейский
политработник Фомин стал боевым комиссаром Фоминым.
До войны Ефим Фомин был комиссаром по званию. На рассвете 22 июня 1941
года он стал комиссаром на деле. Героями не рождаются, и нет на свете людей,
лишенных чувства страха. Героизм - это воля, побеждающая в себе страх, это
чувство долга, оказавшееся сильнее боязни опасности и смерти.
Фомин вовсе не был ни испытанным, ни бесстрашным воином. Наоборот, было
во всем его облике что-то неистребимо штатское, глубоко свойственное
человеку мирному, далекому от войны, хотя он уже много лет носил военную
гимнастерку. Ему не пришлось принять участие в финской кампании, как многим
другим бойцам и командирам из Брестской крепости, и для него страшное утро
22 июня было утром первого боевого крещения.
Ему было всего тридцать два года, и он еще многого ждал от жизни. У
него была дорогая его сердцу семья, сын, которого он очень любил, и тревога
за судьбу близких всегда неотступно жила в его памяти рядом со всеми
заботами, горестями и опасностями, что тяжко легли на его плечи с первого
дня обороны крепости.
Вскоре после того как начался обстрел, Фомин вместе с Матевосяном
сбежал по лестнице в подвал под штабом полка, где к этому времени уже
собралось сотни полторы бойцов из штабных и хозяйственных подразделений. Он
едва успел выскочить из кабинета, куда попал зажигательный снаряд, и пришел
вниз полураздетым, как застала его в постели война, неся под мышкой свое
обмундирование. Здесь, в подвале, было много таких же полураздетых людей, и
приход Фомина остался незамеченным. Он был так же бледен, как другие, и так
же опасливо прислушивался к грохоту близких взрывов, сотрясавших подвал. Он
был явно растерян, как и все, и вполголоса расспрашивал Матевосяна, не
думает ли он, что это рвутся склады боеприпасов, подожженные диверсантами.
Он как бы боялся произнести последнее роковое слово - "война".
Потом он оделся. И как только на нем оказалась комиссарская гимнастерка
с четырьмя шпалами на петлицах и он привычным движением затянул поясной
ремень, все узнали его. Какое-то движение прошло по подвалу, и десятки пар
глаз разом обратились к нему. Он прочел в этих глазах немой вопрос, горячее
желание повиноваться и неудержимое стремление к действию. Люди видели в нем
представителя партии, комиссара, командира, они верили, что только он сейчас
знает, что надо делать. Пусть он был таким же неопытным, необстрелянным
воином, как они, таким же смертным человеком, внезапно оказавшимся среди
бушующей грозной стихии войны! Эти вопрошающие, требовательные глаза сразу
напомнили ему, что он был не просто человеком и не только воином, но и
комиссаром. И с этим сознанием последние следы растерянности и
нерешительности исчезли с его лица, и обычным спокойным, ровным голосом
комиссар отдал свои первые приказания.
С этой минуты и до конца Фомин уже никогда не забывал, что он -
комиссар. Если слезы бессильного гнева, отча
...Закладка в соц.сетях
