Жанр: Драма
Брестская крепость
...стрелки ухитрялись отыскивать какие-то щели или пробивали
рядом маленькие амбразуры и продолжали стрелять, хотя, конечно, уже с
меньшим успехом немцы теперь могли вести восстановительные работы.
На пятый или шестой день последовал новый ультиматум врага. Теперь
гитлеровцы угрожали защитникам подвалов газами. И хотя противогазов было
всего несколько штук, эта угроза также не возымела действия.
Приоткрывая заложенные окна, гитлеровские солдаты начали бросать в
подвалы бомбы со слезоточивым газом и химические гранаты. Едкий газовый
туман заволок подвальные отсеки. Люди кашляли, задыхались, нестерпимо резало
глаза, и те, у кого не было противогазов, могли спасаться от удушья лишь
одним способом - какой-нибудь кусок ткани мочили в воде и, закрывая лицо,
дышали сквозь него.
Газовая атака длилась несколько часов. К счастью, погибли при этом
немногие. Газ, видимо, находил какие-то выходы наружу, и концентрация его
постепенно уменьшалась. Мало-помалу воздух очистился. Гарнизон подвалов
продолжал борьбу.
Положение осажденных становилось все более тяжелым. Но сдаваться никто
не собирался. И так же, как защитники Брестской крепости, этот подвальный
гарнизон жил одной надеждой на то, что вот-вот с востока подойдут наши
войска и снова отбросят врага за Буг, за линию границы. Они не представляли
себе, как далеко за эти дни ушел фронт, как несбыточны все их надежды. А
голос сражающейся крепости как бы звал их к борьбе, подбадривал, укреплял их
волю и упорство.
Между тем враг торопился покончить с этой горсточкой упрямцев, засевших
в подвалах вокзала. Защитники вокзала заставляли немецкое командование
держать на станции отряд солдат, и им то и дело удавалось сквозь щели в
забитых окнах подстрелить какого-нибудь офицера. Не помогали ни уговоры, ни
ультиматум, ни огонь, ни газы. И тогда было решено затопить подвалы водой.
Было открыто одно из окон, и в подвал просунули брезентовый шланг.
Вода шла весь день, всю ночь, весь следующий день. Защитники подвала
попробовали отгородить этот отсек от остальных, устроить своеобразную
плотину. В двери поставили большой лист железа и обложили его мешками с
мелом, хранившимся здесь, в подвалах. Но вскоре вода размыла мел, и плотина
была прорвана. Вода медленно распространялась по всем отсекам, и уровень ее
неуклонно поднимался. Тогда стали отдирать доски деревянного пола, кое-где
настеленного на бетоне, и строить из них подмостки вдоль наружной стены,
чтобы с этого настила по-прежнему охранять окна.
А вода поднималась.
Подвалы Брестского вокзала устроены так, что пол находился на разном
уровне - есть более глубокие и более мелкие отсеки. В одних вода стояла по
колено, в других уже доходила людям до пояса, а были и такие помещения, где
человек погружался по горло или даже не доставал дна.
По неосторожности от воды не уберегли остатки продуктов. Погибло все
печенье, а карамель превратилась в сплошной мокрый и липкий ком, от которого
отщипывали по кусочку ежедневный "паек".
Наконец вода перестала прибывать. Говорят, что в районе станции вышел
из строя водопровод, и поэтому затопить подвалы доверху немцам не удалось. И
из этих залитых подвалов по-прежнему раздавались выстрелы.
Тогда озлобленные этим упорством враги прибегнули к последнему, уже
издевательскому средству. К вокзалу одна за другой стали подъезжать машины,
нагруженные нечистотами, которые сливали в окно подвала.
Трудно представить себе страшную картину этих последних дней обороны
вокзала. В темноте, с трудом дыша воздухом, пропитанным запахом нечистот и
смрадом гниющих трупов, увязая по пояс или по грудь в отвратительной
зловонной жиже, в которой плавали раздувшиеся мертвецы, молчаливо бродили
люди, исхудавшие, шатающиеся от голода и болезней, но продолжающие сжимать в
руках винтовки. У них уже не было никаких надежд на то, что их выручат из
осады, и только бешеная ненависть к врагу да гордое, упорное желание не
подчиниться его злой воле даже ценою своей жизни - только эти чувства еще
заставляли их жить и бороться, как заставляли они драться и героев Брестской
крепости.
Их уцелело к этому времени всего два-три десятка человек, самых
выносливых, самых стойких. И они понимали, что долго не продержатся. Мысль о
плене была им ненавистна. Выход оставался один: попробовать пробиться из
осады с боем - постараться подороже продать свою жизнь в этом бою.
Но дверь, выходившую в ресторан, немцы плотно забили снаружи, а все
окна были заложены листами железа и шпалами. Казалось, осажденные наглухо
заперты в этом бетонном ящике.
К счастью, с бойцами почти до конца обороны оставался какой-то
железнодорожник, хорошо знавший и вокзал и станцию. Он вспомнил, что в
другом конце здания находится такое же подвальное помещение котельной и там
есть дверь, ведущая наружу.
Под потолком подвалов тянулись, уходя во все стороны, узкие и
извилистые обогревательные ходы - циркулируя по этому лабиринту, теплый
воздух зимой обогревал полы в вокзальных помещениях. Ходы эти были
достаточно широки, чтобы по ним мог проползти человек. Несколько бойцов
отправилось в разведку и сумели отыскать путь в котельную. Там действительно
оказалась дверь. Снаружи она тоже была забита шпалами, но ночью ее все же
удалось открыть. Дверь выходила в сторону, противоположную перрону, на
запасные пути, и к тому же сверху была прикрыта бетонным козырьком,
тянувшимся вдоль всего здания вокзала. Отсюда и решили прорываться на
следующую ночь - на исходе второй недели обороны.
Весь следующий день с помощью железнодорожника, на память знавшего
окрестности станции, обсуждали подробный маршрут прорыва. Надо было от двери
пробраться под бетонным козырьком к дальнему углу здания, оттуда перебежать
запасные пути, перелезть через станционную ограду и северовосточной окраиной
выходить из города.
Около двадцати человек под командованием лейтенанта и старшины Баснева
шли на прорыв. Троих - сержанта Игнатьева с двумя бойцами - оставляли на
месте. Они должны были притаиться на трубах под потолком подвала, ничем не
выдавая себя, и осторожно выбраться, когда немцы снимут охрану.
Глубокой ночью, распрощавшись с остающимися, защитники подвалов один за
другим вышли наружу через дверь котельной. Несколько минут спустя Игнатьев и
его товарищи услышали выстрелы, разрывы гранат, крики "ура!". Потом все
смолкло. И трудно было решить, прорвались ли защитники вокзала сквозь кольцо
врага или все пали в неравном бою.
На следующее утро немцы открыли заложенные окна подвалов. Внутрь
помещений с перрона бросали гранаты, чтобы убедиться, что никого не осталось
внизу. Потом охрана была снята.
На вторую ночь Игнатьев с бойцами выбрались наружу, перелезли
станционные пути и нашли приют в домике одного из местных жителей на окраине
Бреста. Отдохнув и подкормившись, они через несколько дней двинулись на
восток, в сторону фронта.
Теперь нам известно, что основная группа защитников вокзала тоже сумела
выйти из кольца осады, хотя часть людей при этом погибла. Лейтенант Николай
и старшина Павел Баснев оказались в числе уцелевших. Первую ночь беглецы,
пережидая погоню, сидели в каком-то болоте за окраиной города, а два дня
спустя, переодевшись в одной из деревень в штатское платье, пришли в район
Жабинки. Там им пришлось разделиться: в деревнях повсюду стояли немецкие
войска и большая группа мужчин была бы сразу взята на подозрение. Лейтенант
с политруком Константином пошел в одном направлении, Баснев с сержантом
Федором Гарбузом - в другом. С тех пор остается невыясненной судьба этих
людей. Мы знаем только, что Павел Баснев не вернулся с войны: то ли погиб он
в стычке с гитлеровцами, когда пробирался к фронту, то ли попал в фашистский
плен и там принял смерть.
Только гораздо позже, осенью 1963 года, когда эта глава книги была
опубликована в журнале "Молодая гвардия", я получил письмо от Константина
Борисенко, каменщика зонально-опытной станции в Бахчисарайском районе
Крымской области. Бывший заместитель политрука артиллерийской
противотанковой батареи, он был послан в командировку в Брест, оказался на
вокзале в день начала войны и стал одним из защитников станции. Он-то и был
тем политруком Костей, о котором вспоминают участники этой обороны. От него
я наконец узнал и фамилию лейтенанта, руководившего обороной. Это был
непосредственный начальник Борисенко, командир артиллерийского взвода
Николай Царев. Вдвоем с ним Борисенко шел к фронту, и вместе они попали
потом в руки гитлеровцев. Они потеряли друг друга из виду в гитлеровском
лагере, и К. М. Борисенко ничего не знает о судьбе своего командира. Он даже
не помнит сейчас, откуда родом был Николай Царев. Будем надеяться, что и это
удастся впоследствии выяснить.
В Бресте, в центре разросшейся и оживленной станции, стоит теперь новый
красавец вокзал, построенный несколько лет назад. Но в земле под этим
высоким красивым зданием по-прежнему тянутся те же бетонные отсеки подвалов,
где в первые дни войны шла эта удивительная трагическая борьба, не менее
упорная и стойкая, чем борьба героического гарнизона Брестской крепости.
ПОСЛЕДНИЕ
К 1 июля было разбито и рассеяно главное ядро защитников центральной
цитадели - группа капитана Зубачева и полкового комиссара Фомина.
Несколькими днями позже в отчаянной попытке вырваться из кольца осады
погибли или попали в плен бойцы группы Бытко и Семененко, и оба командира
оказались в фашистской неволе.
Иной план прорыва возник у старшего лейтенанта Потапова, который со
своими бойцами продолжал удерживать Тереспольские ворота и отбивать атаки
автоматчиков с Западного острова. Потапов понял, что попытка прорыва на
север неизбежно потерпит неудачу: противник ожидал атак именно в этом
направлении и стянул туда свои главные силы. Зато гитлеровцы совсем не
ожидали, что осажденные попробуют прорваться на запад или на юг, и оставили
там лишь незначительные заслоны. Этим и решил воспользоваться командир,
намереваясь вырваться со своей группой через мост на Западный остров, а
затем переплыть рукав Буга, выйти на соседний Южный остров, в район
госпиталя, и оттуда пробираться в сторону Южного военного городка Бреста,
где перед войной стояли наши танковые и артиллерийские части, - старший
лейтенант надеялся, что танкисты еще продолжают драться в этом городке.
После одного из очередных ультиматумов, когда защитникам центральной
крепости было дано "на размышление" полчаса и артиллерия противника на это
время прекратила обстрел, Потапов с оставшимися в живых бойцами перебежал в
помещение казарм, примыкающее к Тереспольской башне. В ту самую минуту,
когда срок ультиматума истек и немцы с новой силой принялись обстреливать
центр крепости, раздалась команда. Разом выскочив из окон на берег Буга, все
бросились через мост и по протянувшейся рядом с ним дамбе на Западный
остров. Бойцы бежали без единого выстрела, и враги не сразу заметили эту
атаку. А когда они спохватились и их пулеметы ударили по мосту и дамбе,
большая часть людей Потапова уже успела скрыться в зарослях Западного
острова, быстро пробираясь сквозь чащу кустарника на юго-восток. Несколько
минут спустя прорвавшиеся вышли к рукаву реки, отделяющему Западный остров
от Южного, и, не останавливаясь, пустились вплавь.
И в этот момент откуда-то из кустов противоположного берега по воде
ударили немецкие пулеметы. Вода Буга закипела под пулями, и плывущие люди
один за другим скрывались под водой. А на том берегу в кустах уже замелькали
фигуры автоматчиков и солдат с собаками. Большинство бойцов Потапова погибло
в реке. Лишь некоторым удалось достигнуть берега, но многие из них тут же
попали в руки врага. А те, кто еще не успел броситься в реку, тотчас же
повернули назад и побежали обратно к мосту и дамбе, стремясь вернуться в
крепость, где еще можно было продолжать борьбу.
И борьба продолжалась, несмотря на то что главные группы защитников
центральной цитадели перестали существовать как организованное целое. Только
характер этой борьбы изменился. Уже не было единой обороны, не было
постоянного взаимодействия и связи между отдельными группами обороняющихся.
Оборона как бы распалась на множество мелких очагов сопротивления, но само
сопротивление стало еще упорнее и ожесточеннее. Люди поняли, что вырваться
из кольца осады им не удастся. Оставалось одно: держаться во что бы то ни
стало, драться до тех пор, пока не придут на помощь свои с востока, либо до
тех пор, пока будешь не в силах держать оружие.
Солдаты и офицеры противника с удивлением видели это совершенно
непонятное, необъяснимое для них упорство последних защитников цитадели. На
что они надеются, что поддерживает их силы? Такие вопросы жители Бреста
нередко слышали от германских офицеров и солдат, участвовавших в боях за
крепость.
- Их так трудно взять в плен, - говорил однажды немецкий офицер группе
наших женщин. - Когда нет патронов, они бьют прикладами, а если у них вырвут
винтовку, кидаются на тебя с ножом или даже с кулаками.
Все это казалось невероятным. Убитые советские бойцы и те немногие,
которые живыми попадали в плен, были до предела истощены. Пленные шатались
от голода и выглядели какими-то ходячими скелетами. При виде этих живых
мертвецов трудно было поверить, что они в состоянии держать оружие, стрелять
и драться врукопашную. Но такие же, как эти пленные, измученные, истощенные
люди продолжали борьбу в крепости - стреляли, бросали гранаты, кололи
штыками и глушили прикладами дюжих автоматчиков отборных штурмовых
батальонов 45-й немецкой дивизии. Что давало им силы - это было непостижимо
для врага.
Да, силы их были на исходе! Защитники крепости с трудом держали в руках
оружие, с трудом передвигались. И только неистовая, сжигающая сердце
ненависть к врагу поддерживала их в этой борьбе, перешедшей уже за грань
физических сил человека. Длинная череда страшных дней, проведенных среди
огня и смерти в кипящем котле Брестской крепости, была для каждого из них
школой ненависти. На их глазах в огне, под бомбами и снарядами гибли
беззащитные женщины, маленькие дети, умирали, сражаясь, их боевые товарищи.
Этого нельзя было забыть, как нельзя было забыть ночь на 22 июня, когда
неожиданное нападение фашистских полчищ разом смяло и растоптало жизнь
каждого из них. Столько неудержимой, яростной ненависти к убийцам в зеленых
мундирах скопилось за эти дни в душах бойцов, что желание мстить стало
сильнее голода, жажды, физического истощения.
Добр и даже благодушен по своему характеру наш человек, и нелегко
наполнить его сердце ненавистью. Это неизбежно сказывалось в начальный
период войны. Понадобились месяцы, чтобы в наших отступавших войсках, во
всей армии и во всем народе люди поняли, с каким невыразимо жестоким и
опасным врагом они имеют дело, какая страшная угроза нависла над судьбой
Родины, над всем будущим нашей страны. И тогда в душах людей родилась и
накопилась та благородная ярость, ненависть, без которой невозможна была бы
победа и утолить которую мог только полный и окончательный разгром врага.
Те, кто сражался в Брестской крепости, прошли эту школу ненависти не за
месяцы, а за дни и недели - такой концентрированной, неистовой, бешеной была
их короткая война. И в этом чувстве ненависти, как в жарком, злом пламени,
сгорело все мелкое, личное, свое, что было в душах людей, и осталось одно,
самое важное и главное - та смертельная и до конца непримиримая борьба с
врагом, в которой они стали первыми воинами своего народа. Рядом с этой
борьбой и ее возможным трагическим исходом собственная жизнь казалась уже
неважной, недостойной особой заботы. Эти чувства станут ясными, стоит только
задуматься над несколькими словами, выцарапанными неизвестным защитником
крепости на стене каземата: "Я умираю, но не сдаюсь! Прощай, Родина!
20/VII-41".
Посмотрите - здесь нет подписи. Он не думал, этот умирающий солдат, о
том, чтобы оставить истории свое имя, донести сквозь годы свой подвиг до
потомства, быть может, до близких, родных ему людей. Он, видимо, вообще не
думал ни о подвиге, ни о героизме. Почти месяц тут, в адовом огне Брестской
крепости, он был простым "чернорабочим" войны, рядовым бойцом первого рубежа
Отчизны, и в час смерти ему захотелось сказать ей, своей Родине, что он
сделал для нее самое большое, доступное человеку и гражданину, - отдал жизнь
в борьбе с ее врагами, не сдавшись им.
Сколько гордости, не хвастливой, а величавой, полной высокого
достоинства и спокойной скромности безвестно погибающего вложил он в свое "Я
умираю, но не сдаюсь!". Пусть начал он со слова "я", но ведь это "я" -
безымянное. Даже для самого себя он уже был не столько личностью, человеком
с именем и фамилией, с собственной биографией, сколько маленькой частицей,
атомом этой яростной борьбы, как бы человеческим кирпичом в стене старой
русской крепости, ставшей на пути врага. И поистине удивительно звучит это
безличное "я", с такой простотой уходящее в небытие.
А его "Прощай, Родина!"... Вслушайтесь в эти два слова! В них и
отчаянно упорный возглас сраженного, но непобежденного борца, и как бы
невольный тихий вздох, полный тоски преждевременного ухода из жизни, и
пронзительный крик боли за судьбы родной страны, - ведь он не знает и не
узнает никогда, что происходит с ней там, на востоке. И не матери, родившей
и вскормившей его, не любимой жене, не детям, если они у него были, посылает
он свой последний привет. Умирая, он произносит то слово, что выше и шире
всех других, что вмещает в себя и человека, и семью, и его прошлое,
настоящее и будущее, - бесконечно дорогое слово "Родина". Так в короткой
этой надписи, сейчас хранящейся в музее, как бы настежь распахнулась перед
нами великая и простая душа нашего народа.
А маленький эпизод, однажды рассказанный мне защитником крепости
Александром Ребзуевым, показывает всю силу бесконечной ненависти, которая
одна давала необъяснимую энергию последним героям Брестской обороны.
Ребзуев попал в плен при разгроме группы Фомина. Его и нескольких
других бойцов не сразу отправили в лагерь, а продержали с неделю в сараях за
Бугом. Когда стрельба в центральной крепости стала немного затихать, видимо,
после того как прекратила свое существование группа Потапова, пленных повели
под конвоем в район Тереспольских ворот - убирать трупы.
Их вели через Западный остров, и они слышали неподалеку стрельбу -
вероятно, еще продолжали драться пограничники. В центре крепости перестрелка
вспыхивала то здесь, то там, но около Тереспольских ворот как раз было
затишье.
Их ввели в глубокие ворота, и они увидели, что в самой середине этого
сводчатого туннеля, прочного и надежного, как убежище, поставлен у стены
большой стол с расстеленными на нем топографическими картами и с полевым
телефоном. Над картами склонились трое или четверо гитлеровских офицеров, а
один громко кричал в телефонную трубку.
Но прежде всего пленным бросилось в глаза другое. Перед каждым из
офицеров стояла походная стопка, а в центре стола белела еще почти полная
большая литровая бутыль с надписью "Московская водка". И Ребзуев
рассказывает, что именно это слово "Московская" вдруг отозвалось в сердце
тяжкой болью и тоской. Нестерпимо унизительным казалось видеть перед
хохочущими, полупьяными фашистами надпись "Московская", будто тем самым было
грязно оскорблено само слово "Москва", сейчас особенно святое для этих
попавших в руки врага людей.
Наверно, и товарищи Ребзуева чувствовали то же самое. Рядом с ним в
группе пленных шел боец, такой же исхудавший, заросший щетиной, грязный и
оборванный, как и все. Он был из другого полка, и Ребзуев не знал его
фамилии. Но, видимо, столько ненависти против врага скопилось в душе этого
человека, что картина пиршества гитлеровцев была последней каплей,
переполнившей чашу.
- Ты смотри!.. Сволочи!.. - тихо сказал он, толкая Ребзуева.
Один из офицеров, насмешливо поглядывая на пленных, что-то сказал
другим, и те захохотали.
- Нет!.. - вдруг услышал Ребзуев шепот своего соседа. - Пусть убьют...
Я им покажу "Московскую"!..
Мгновенным, почти незаметным движением боец нагнулся, схватил
валявшийся на земле обломок кирпича и с силой запустил его туда, где сидели
немцы. Раздался звон разбитого стекла, бутылка разлетелась на осколки, водка
залила карты, а офицеры испуганно вскочили с мест и, крича, схватились за
пистолеты. Сзади подбежал конвоир, прогремела короткая очередь, и боец упал
около стола.
Град побоев обрушился на остальных пленных. Их заставили поднять тело
убитого, вынести из туннеля ворот и бросить на берегу Буга. Ребзуев
вспоминает, что на мертвом лице бойца была усмешка, спокойная и
презрительная усмешка победителя, а не побежденного. А за воротами, во дворе
цитадели, уже вновь разгоралась стрельба.
День за днем, методично и последовательно немецкая артиллерия и отряды
автоматчиков гасили последние очаги сопротивления в крепости. Но происходило
нечто непонятное: эти очаги оживали вновь и вновь. Из подвалов казарм и
домов, из глубоких темных казематов в толще земляных валов то здесь, то там
вновь раздавались пулеметные очереди, винтовочные выстрелы, и кладбище 45-й
гитлеровской дивизии в Бресте продолжало расти и шириться. Казематы и
подвалы тщательно обыскивали, в домах, где оборонялись советские бойцы,
помещения взрывали одно за другим, но спустя некоторое время стрельба
возобновлялась из развалин. Отдельные группы бойцов пробирались на участки,
где немцы давно считали себя хозяевами, и пули настигали фашистов в самых
неожиданных местах. Защитники крепости спускались в глубокие подземелья и по
неизвестным немцам подземным ходам покидали занятые врагом участки крепости,
продолжая борьбу уже на другом месте.
Еще 8 июля командование 45-й дивизии послало вышестоящему штабу
донесение о взятии крепости, считая, что оставшиеся очаги сопротивления
будут подавлены в ближайшие часы. Но уже на следующий день число этих очагов
увеличилось и стало ясно, что борьба затянется. Продолжали драться группы
бойцов в западном секторе казарм и в подвалах 333-го полка, и вся эта часть
Центрального острова оставалась недосягаемой для врага. На Западном острове
еще раздавались пулеметные очереди и выстрелы пограничников. В северной
части крепости продолжал стрелять дот у Западного форта, и отчаянно дрались
у восточных ворот последние оставшиеся в живых артиллеристы во главе с
Нестерчуком и Акимочкиным. В одном из казематов внутри северного вала засело
несколько стрелков, которыми командовал политрук Венедиктов. Немцы
забрасывали этот каземат гранатами, но бойцы хватали на лету немецкие
гранаты и кидали их во врагов.
Кто же были последние защитники Брестской крепости и как они погибли?
Мы не знаем этого и, быть может, не узнаем никогда. Говорят, что борьба
продолжалась еще долго и группы советских бойцов и командиров скрывались в
глубоких подземных убежищах, подстерегая врагов. Фашисты опасались ходить в
одиночку по уже занятой ими крепости. Как рассказывали потом гитлеровские
офицеры жителям Бреста, германское командование отдало приказ затопить эти
подземелья водами Буга. Так, непокоренными, погибли последние герои
Брестской крепости.
Мы даже не знаем дня, когда это произошло, когда прозвучал в Брестской
крепости последний выстрел и закончилась ее удивительная оборона.
Как вы помните, в немецком донесении, которое было захвачено в 1942
году на фронте в районе Орла, говорилось, что крепость сопротивлялась девять
дней и пала к 1 июля. Позднее выяснилось, что борьба продолжалась гораздо
дольше, а потом на стене казармы нашли надпись, датированную 20 июля, -
доказательство того, что на двадцать девятый день обороны защитники крепости
еще вели бой. Впоследствии оказался в живых майор Гаврилов, который попал в
плен только 23 июля, то есть на тридцать второй день войны. Но и он не был
последним защитником крепости. Борьба продолжалась и после этого.
Несколько лет назад мне пришлось случайно встретиться в Москве с
научным сотрудником Института психологии Академии педагогических наук
Федором Николаевичем Шемякиным.
Ф. Н. Шемякин в годы войны работал в политотделе армии генерала
Горбатова. Он вспоминает, что в 1943 году, когда эта армия находилась в
районе Орла или Брянска, в политотдел как-то принесли пачку документов,
захваченных в одном из штабов разгромленной дивизии противника.
Разбирая бумаги, Ф. Н. Шемякин, который хорошо знает немецкий язык,
обратил внимание на небольшую папку - в ней были подшиты документы о боях в
Брестской крепости в 1941 году. Он совершенно ясно помнит, что в этих
документах шла речь о пяти с половиной неделях борьбы. По его словам, в
папке были собраны донесения противника, датированные концом июля и началом
августа, и в них содержалось много интересных и важных подробностей
героической обороны. Затем следовали протоколы допросов наших бойцов и
командиров, захваченных в плен в Брестской крепости. Ф. Н. Шемякин говорит,
что тогда, читая эти пр
...Закладка в соц.сетях
