Жанр: Драма
Они
...оиться в одном из домиков, Карчин же, не дожидаясь аналогичной
любезности, устроился в каком-то сарае, на верстаке, на груде ветоши и тут же крепко уснул.
Проснулся он разбитым, вялым. Ольга к тому времени уже все перестирала и даже
высушила возле печи, на которой работники лесхоза готовили себе еду. Юрий Иванович
оделся, оглядывая себя и видя, что костюм за тысячу долларов безнадежно испорчен. Геран еще
спал.
- А вы что же? - спросил Ольгу Карчин. - Не спали?
- Если у женщины трое детей, она умеет не спать по трое суток, - ответила Ольга.
Народная мудрость, неприязненно подумал Карчин. Но оставался при этом любезным. Он
решил воспользоваться моментом и завоевать доверие женщины. Может, удастся что-то
выведать, выспросить, почуять: вдруг проговорится? Ведь не исключен вариант, что семейство
в сговоре, что пацаненка убрали для отвода глаз. А если не для отвода глаз, если все-таки он
виноват, мать все равно будет защищать его. Карчин вспомнил то, что, казалось, забыл
навсегда, свою обиду: ему было лет восемь, он с соседом Ромой играл во дворе, пришли
мальчишки из соседнего двора, старше, почти подростки, стали задираться, Рома, конечно,
заныл и заплакал, а Юра попытался отбиться, и тут налетела мать Ромы. Она мигом разметала
подростков, не шутя лупя их по лицам кулаками (крепкая была женщина), а заодно, не
разобравшись, и Юре влепила пощечину, отняла палку, которой он оборонялся, и еще палкой
его по заднице ударила раза два. Обняла хнычущего Рому и увела. Карчин с тех пор усвоил, что
всякая мать только своему ребенку мать, а его обидчикам - сущий зверь. И не раз потом
получал подтверждение того, что матери, защищая детей, бывают по отношению к остальному
миру беспредельно жестоки, несправедливы; Карчин, к слову говоря, вообще считает женщин
существами беспощадными.
И вот он сел рядом с Ольгой на бревнах, на солнышке, и исподволь завел душевный
разговор. И незаметно, от слова к слову, рассказал о жизни с прежней супругой, о жизни с
теперешней супругой, о том, что прежняя стала милей, чем когда-либо была, да не воротишь, а
теперешняя, если честно, постыла - и непонятно, почему. Карчин рассказывал чистую правду,
но у него было оправдание: он же не жалуется, не исповедуется, он использует это как прием
для вполне рациональных целей. Однако, какую бы цель он ни имел, рассказывать Ольге было
приятно, она слушала внимательно. И опять Карчин подумал, что эта женщина не кажется ему
старой, как должна бы казаться. Она кажется ему даже привлекательной. Он замечал
обаятельные нотки в своем голосе, которые обычно подпускал в неделовых разговорах с
юными красавицами, и удивлялся, ведь не юная и не красавица перед ним, зачем так стараться?
А Ольга, слушая, думала, что мужчина видит в ней только жилетку, в которую можно
поплакаться. Выспался, отдохнул, почему теперь не пожаловаться? Они привыкли, что русская
баба лучше всего годится именно для этого: утешит, пожалеет, посочувствует. А нет уже, не то
время, жалеть вас так же опасно, как детей баловать, начинаете зарываться, дерзить,
капризничать. Любить вас еще можно, любовь чувство безответственное и, главное,
неподконтрольное. А как появляется этот интерес к мужчине - загадка природы. Фокус.
Парадокс. С какой стати она любила отцов своих детей, которые, если вдуматься, хоть и были
люди интересные, но все-таки подлецы? А потом полюбила Герана, который и интересный, и
не подлец. А теперь вот сидит и понимает, что этот чужой и, судя по всему, эгоистичный
человек понравился ей чуть не с первого раза, когда она его увидела. Нет, хватит. Ей сорок уже,
что за шутки. Больше она этой мороки в своей жизни не допустит. Да и шансов никаких, он
человек совсем другого мира и других дел. Человеческие дела вообще мешают человеческим
отношениям. С другой стороны, не было бы дел, не было бы и отношений...
И, когда Карчин задал какой-то вопрос, чтобы услышать обычное женское: да уж, дескать,
понимаю уж, такова жизнь уж, он услышал совсем другое:
- Я думаю, Юрий Иванович, вы и без меня сами все знаете. Не любите вы никого, вот и
вся проблема. Себя разве... да и то не чересчур, чтобы не переутомиться.
Карчин немедленно оскорбился:
- Здравствуйте пожалуйста! Еще ничего не знаете обо мне, а уже приговорили!
- Да все я знаю, - невежливо поднялась Ольга, прекращая разговор. Пусть мужчина
обидится на нее, пусть разозлится, пусть считает ее стервой. Так оно лучше. Пора Герана
будить да и покормить их чем-нибудь.
Леонардыч возился весь день, но при этом оказался ловким не только на язык. Он отлично
все выправил и даже "подстучал жестянку", как он выразился. Машина выглядела вполне
удовлетворительно. Ехала же, когда Карчин опробовал, легко и гладко, как раньше.
Что ж, пора было удаляться: коллектив лесхоза продолжил гульбу, к вечеру становясь все
веселее и посматривая на гостей (вернее, преимущественно на Карчина) не весьма приветливо,
и мог в результате сделать из утренних теоретических выкладок Леонардыча какие-нибудь
неприятные практические выводы на классово-экономической основе - с последствиями для
Карчина самыми непредсказуемыми.
11
Килил опять пошел к лесу поискать грибов. Пройдя через дачи и обогнув полигон (его
отогнал солдат с флажком), он поднялся к деревьям и стал ходить среди них, но грибы не
попадались. Вышел на большую поляну, и тут с ним случилось то, чего никогда не бывало в его
жизни. Он вышел на эту поляну, посмотрел вокруг, и вдруг что-то у него внутри будто
вспыхнуло. Он почувствовал радость, которую не с чем было сравнить, разве что с той дурью,
которая на него нашла, когда он однажды, храбрясь, понюхал предложенный соседскими
пацанами пакет с какой-то жидкостью (и, кстати, потом страшно болела голова), но гораздо
большую, какую-то просто невместимую. И Килил, гикнув, засмеявшись, стал бегать по траве,
валяться, кататься, вскакивал, опять бегал, потом упал, обнял руками землю и прижался к ней
лицом. Перевернулся на спину и долго так лежал, глядя в небо.
Возвращался светлый, тихий и почему-то очень усталый.
И увидел сверху, как от пруда к дачам идут люди. Пятеро-шестеро маленьких и один
большой. Килилу они сразу не понравились. Он спускался, присматриваясь, и вот разглядел,
что большой - тот самый старик-пьяница, который обворовал его, Чекмарь. А рядом те, что
напали на него и завладели удочками, розовато-фиолетовые волосы старшего уже хорошо
видны.
Килил все понял. Пьяницы - народ болтливый, Чекмарь наверняка рассказывал всем
подряд, как ему повезло встретить картавого дурачка с деньгами, который собирался купить
дом, а местные мальчишки это услышали и в свою очередь рассказали Чекмарю про пацана,
который, скорее всего, этот самый дурачок и есть, картавых на свете не так уж много. (Надо,
кстати, узнать, лечится это или не лечится.) Очень может быть, что кто-то уже выследил, где
обосновался Килил, и вот они идут туда.
Килил тоже направился к своему дому, но не по дачным улицам, а прямыми тропами и
лазами через участки и заборы. Осторожно подкрался. Компания была уже в доме. Слышно:
говорят, смеются, вот что-то разбили, наверное, банку абрикосового варенья, которую он нашел
вчера в одной из брошенных дач, на банке наклейка и выцветшая надпись: "июль 1999 года",
варенье оказалось вполне сохранившимся и очень вкусным. Килил подумал сердито: ну,
пришли, ищете, но зачем обязательно что-то бить? А больше всего его беспокоило, что они
сейчас найдут люк и залезут в подпол. Там продукты, но не их жалко, там еще и патроны,
которые он положил в пустую стеклянную банку из-под кофе с плотной крышкой.
Килил стал пробираться к веранде, чтобы заглянуть, размышляя: может, их напугать
чем-нибудь?
Прячась в кустах, подполз, посидел на корточках, прислушиваясь. Потом стал медленно
поднимать голову. И тут услышал сзади тонкий, совсем детский голос:
- А чё это ты тут делаешь?
И сразу после этого:
- Он тут, тут, тут!
Килил вскочил, побежал, споткнулся, хотел подняться, но на него со всего маху кто-то
упал, а потом еще, стали кричать, теребить, рвать одежду, Килил не отбивался, прижимаясь к
земле животом: там был пакет с деньгами.
- Ну, ну, не балуй! - послышался сиплый голос Чекмаря, и его корявые руки начали
грубо ощупывать Килила. И добрались до пакета, рванули. Килил взвизгнул, по-собачьи
ляскнул зубами, хотел вцепиться в руку старика, но тут его ударили по голове.
Он не потерял сознание, но как-то вдруг сразу обессилел.
Он слышал, как они лезут, убегая, через забор - торопливо, молча (а чего говорить, дело
сделано!)
- И только рыпнись! - закричал издали Чекмарь. - Я это все в милицию сдам, а
появишься, и тебя сдам! Пусть спросят, откуда у тебя такие деньги! Ворюга!
Килил побрел к дому, лег и до вечера лежал без движения, не ел и не пил. Придумывал,
что сделает со стариком. Планы были разные. Например: пойти на полигон и попробовать
найти автомат. Патроны-то уже есть. Прийти с автоматом к старику: ты хотел денег? -
получай! И в живот ему. Чтобы кишки наружу вывалились. Но автомат вряд ли получится
найти. Надо сделать что-то самодельное. Тоже не получится, нет инструментов, да Килил и не
знает, как. Обидно, патроны есть, а выстрелить нечем. Стрелять даже и не обязательно, лишь
бы напугать и заставить вернуть деньги. Если прийти без оружия, старик не отдаст. Он спрятал
их, наверно, где-нибудь. И с пацанами поделился: когда много - не жалко.
Чем дольше Килил думал, тем отчетливей понимал: денег не вернуть. А жить тут без
денег не получится. И не дадут. В самом деле милицию позвать могут.
Под вечер он начал готовиться к тому, что задумал в итоге своих размышлений. Он назвал
это - прощальный салют. Взял банку с керосином, изорвал на тряпки старую простыню,
обломил у лопаты черенок, чтобы было легче ее нести.
Вышел к дому Чекмаря. Там был тихо. Килил посидел полчаса, подождал. Потом
осторожно открыл дверь, проник в дом. Так и есть: Чекмарь храпит на постели. Рядом какая-то
тетка. На полу, на подоконнике, везде - бутылки, палки колбасы, сыр целыми кругами,
бананы, апельсины, хлеб... Килил набрал полный рюкзак: пригодится в дороге. Подумав, сунул
туда еще несколько бутылок водки. Вышел, притворил дверь, приставил к ней крепкую доску.
Обогнул дом. Из двух окон одно заколочено, второе со ставнями, облезлыми, но целыми.
Сейчас будет очень весело: он начнет окунать тряпки в керосин, класть на лопату, поджигать и
кидать в дом. Во все места, чтобы сразу везде загорелось. А после этого кинет туда патроны,
закроет ставни и подопрет, чтобы не вылезти. Жалко, не увидит, как старик, весь в огне, будет
метаться по комнате. А со всех сторон выстрелы. В кино такие картинки очень хорошо
смотрятся.
Килил поджег первую тряпку и швырнул в окно. И вдруг там что-то метнулось живое.
Килил вгляделся. Маленький котенок, рыже-полосатый, с большим животом (обожрался,
наверно), ковылял от огня на дрожащих ножках, оглядывался и широко разевал рот, протяжно,
но негромко мяукая.
- Тьфу ты, дурак! - сказал Килил и полез в дом. Схватил котенка, который царапался,
не понимая своего спасения, вылез обратно. Отпустил котенка, тот шмыгнул в кусты. А тряпка
меж тем потухла. Должно быть, керосин плохой, старый, подумал Килил.
И у него как-то сразу пропала охота поджигать и кидать. Не жаль старика, ничуть не жаль,
но как-то вдруг ясно стало: никакой нет разницы от того, сгорит ли он, останется ли жив. Ну,
сгорит. Вряд ли даже проснется спьяну. И будет мертвый, и не почувствует наказания, а раз не
почувствует, то зачем и наказывать?
И Килил пошел от дома к станции.
Дошел, сел на железную лавку. Стал ждать.
Вот промчался пассажирский поезд, не останавливаясь.
А следующий остановился.
Килил спросил у человека в фуражке с зеленым околышем и в оранжевом жилете,
который стоял на перроне, составленном из выщербленных бетонных плит:
- А это куда поезд?
Человек посмотрел на него и ответил не сразу, будто решая, достоин ли общения столь
мелкий и несерьезный собеседник. Но какое-то общение лучше, чем никакого. И он нехотя
сказал:
- Это не поезд, а электричка. На Ртищево.
- А это... - Килил осекся. Он хотел сказать "в сторону Москвы", но побоялся
скартавить и оставить о себе ненужную память. - Это туда, где дальше Москва?
- Дальше там всё, - сказал скучный работник железной дороги.
- Нет, а Москва?
- И Москва.
Килил отошел от него и через несколько вагонов, оглянувшись, юркнул в дверь, которая
сразу же после этого закрылась. Повезло.
В вагоне было всего несколько пассажиров. Килил сел на лавку, достал из пакета колбасу
и хлеб, стал есть. Потом устроился поудобней и закрыл глаза.
Его разбудили толчок и голос. Контролер. Мужчина лет от тридцати до пятидесяти
(Килил никак не научится разбираться в возрасте), по лицу видно - пьющий (это, в отличие от
возраста, Килил угадывает безошибочно).
- Билетик покажем или как? - поинтересовался контролер.
- Ага, покажем! - сердито сказал Килил. - Отец, сволочь, напился, меня посадил, а сам
отстал! И водку даже оставил! - он вынул из рюкзака бутылку, протянул контролеру. -
Можете взять в счет билета, мне не надо!
Контролер молча взял бутылку и пошел дальше. А сзади послышался старушечий голос:
- Вот чего отцы с детями делают, бросают где попало! А ты, сынок, все-таки не надо,
сволочем его не называй, нехорошо. Он все-таки отец!
Килил не посмотрел в сторону старухи, задремал.
Но дремать долго не пришлось: электричка доехала до конечного пункта очень быстро.
Килил бродил у вокзала города Ртищева, который оказался похожим на настоящий город,
только небольшой. Как какой-нибудь, к примеру, подмосковный Подольск, где он был с
матерью у ее знакомой, но дома здесь поменьше.
Подошел и остановился пассажирский поезд "Махачкала-Москва". Из него вышли
пассажиры: размяться по вечерней прохладе. Бегали тетки с сумками и кричали: "А вот пиво
холодное, пиво, пиво! Пирожки домашние, угощаемся! Вобла, вобла! Пиво холодное, пиво
берем!"
Килил тоже закричал: "Пиво, пиво!" - и пошел с этим криком в вагон.
Шел по коридору, из одного купе высунулся заспанный и растрепанный дядька.
- Пацан, иди сюда!
Килил подошел.
- Сколько у тебя?
- Не спрашивай, бери все! - послышался из купе пьяный вялый голос.
- Вообще-то у меня водка, - сказал Килил. - Отец отстал, гад, а я даже не знаю, как
уехать. И закуска есть.
- Ангел! - умилился пассажир. - Заходи!
Килил вошел. В купе было только две постели. На второй лежал мужчина с очень
большим животом, скрестив на нем руки.
- Мит Митрич! - крикнул ему попутчик. - Ангел явился, воскресни!
Мужчина с животом медленно поднялся и, увидев водку, застонал и сказал:
- Я не выдержу, Леша!
Но пить не отказался.
А Килил, не откладывая, начал жалобно рассказывать о своей несчастной жизни, о
пьющем отце, об умершей матери и о единственной родственнице тете Оле, живущей в Москве.
Мужчины сочувствовали, но вскоре начали выяснять между собой отношения.
- Спать пора, - сказал Мит Митрич. - В одиннадцать мы в Москве, а в час я уже в
министерстве должен быть. Ты представляешь?
- А мне в час дома быть, это еще хуже! - весело ответил Леша.
- Шутки ему!
- Чего ты ворчишь? Хочешь спать - спи!
- Поехал я с тобой на свою голову. Один бы ехал себе и ехал спокойно. Пью сутки без
просыпу.
- Минутку! А кто первый предложил в Кизляре заправиться?
- В Кизляре я взял две штуки и собирался спать! А ты за полчаса выжрал всё и в Кочубее
опять побежал.
- Я выжрал? Я один выжрал? Хорошо, в Кочубее я бегал. Но потом кто тебе спать
мешал? В Астрахани в шесть часов кто опять побежал за водкой? - уличал Леша Мит
Митрича.
- Опять же, - упрямо опровергал Мит Митрич, - я сбегал за одной, чтобы
поправиться. И предлагал успокоиться на этом. А ты уже на Харабалинской не выдержал. Я-то
спал там, между прочим, ты у меня даже не спросил!
- Ну и спал бы до Москвы! Ты же в Эльтоне очнулся и чуть не выл!
- Мне плохо было!
Килил посматривал, посматривал на багажное отделение сбоку и сверху, которое было
пустым. Таким оно уютным и укромным казалось, так туда хотелось!
- Дяденьки, - сказал он. - А можно я туда залезу и посплю?
- Валяй, - тут же разрешил Леша. - Там и одеяла есть, нам не надо: жарко.
Килил залез и прекрасно устроился на одеялах. Он, задремал, слыша, как Мит Митрич и
Леша перечисляют:
- А Палласовке...
- А в Урбахе...
- А в Саратове...
- Кто в Саратове?
- Ты в Саратове!
- Да я и не видел, как мы его проехали! Я ни от чего не отказываюсь, но лишнего мне не
надо!
Килил спал долго и проснулся, когда поезд стоял, а проводница и проводник в четыре
руки расталкивали вмертвую спящих пассажиров.
- Вставайте, граждане! Полчаса уже стоим! А вонища-то, господи... Милицию, что ли,
звать? - спросила проводница. - Состав сейчас в депо уведут.
- Зови! - со злостью сказал проводник. - Я тоже могу выпить, но чтобы так...
Проводница ушла, а потом вышел и проводник. Килил соскользнул сверху, выглянул в
коридор. Никого. Быстро обшарил пиджаки мужчин, висевшие на вешалках у двери. Ничего
особенного. Нагнулся, увидел внизу портфель, открыл, в нем бумажник. Взял денег - немного,
чтобы не заподозрили, бумажник сунул обратно. Быстро пошел к выходу. Появился из
служебного купе проводник.
- Ты чего тут?
- Мать встречал, а ее уже нет, опоздал, наверно.
- Еще б не опоздал, нет никого. А кто есть, - усмехнулся проводник, - на твою мать не
похожи.
Тимур Ахмеджанович молчал, напоминать ему было нехорошо: не так много времени
прошло, а Геран куда-то исчез, поэтому Самир, чтобы не терять времени, решил наведаться к
нему домой, взяв с собой самого младшего брата Насифа, ему только восемнадцать. Дверь им
открыл тоже молодой юноша, еще младше Насифа.
- Геран дома? - спросил Самир.
- Здороваться надо! - ответил юноша и закрыл дверь.
Самир хмыкнул. Его обидели несправедливо. Между прочим, он всегда очень вежливый
человек, он всегда первый здоровается со старшими, с уважаемыми людьми и с теми, кого
считает равными себе (а также когда это нужно для дела). Но надо же понимать, что ты совсем
еще зеленый, ты почти ребенок, это даже неприлично - с тобой первым здороваться. Ты сам
должен поздороваться. Обидел. Даже, можно сказать, оскорбил в присутствии младшего брата.
И Самир позвонил опять в дверь. Юноша не побоялся, открыл:
- Чего звоните? Нет его!
- А где он?
- Не знаю!
- Ты почему так говоришь? - не выдержал Насиф, которому неприятно было, что
ровесник грубит его взрослому брату, с которым даже он, хоть и брат, не может позволить себе
такой тон.
Гоша же помнил свою постоянную сверхзадачу: при любых обстоятельствах, пусть даже
самых мелких, защищать собственное достоинство. И это теперь была уже не просто его личная
задача, а долг будущего члена партии, ПИР. Словно сам Супер-драйвер в этот момент
наблюдал за ним и ждал, как он себя поведет. Поэтому Гоша не собирался уступать:
- Как хочу, так и говорю, я дома! А вас не звали, и нечего тут! - не очень складно, но
решительно сказал он, собираясь закрыть дверь. Но Насиф уже стоял на пороге, волнуясь, в
нем, как и в Самире, как и в других членах их семьи, было сильно чувство справедливости:
- Мы тебе что сделали? - задал он резонный вопрос. Самир молчал, предоставив
младшему брату возможность потренироваться в самом трудном деле жизни - общении.
Вместо того чтобы ответить на вопрос, юноша поступил, с точки зрения и Самира, и
Насифа, просто хамски:
- Ну, ты! - крикнул он. - Пошел отсюда!
И хотел вытолкнуть Насифа, чтобы захлопнуть дверь. Но Насиф сильный и гибкий
парень. И он не позволит себя оттолкнуть. Поэтому он устремился вперед и оказался в
прихожей.
Самир сделал шаг за ним.
Гоше стало страшно, но он не имел права этого показать.
- Ты послушай, - сказал Самир. - Мы хотим только узнать, где Геран, ты чего
волнуешься?
- Я не волнуюсь, а говорить вам не обязан! - закричал Гоша, которому казалось, что
если он теперь скажет, где Геран, то это будет означать, что он струсил. - Я кому говорю,
пошли отсюда!
- Ты псих? - спросил Насиф. - Голова больная совсем у тебя?
- Считаю до трех! - закричал Гоша, понимая, что крикнул глупость, но отступать было
поздно.
- Считай, - усмехнулся Самир, его стал забавлять этот мальчишка.
- Раз! Два! Три!
Счет закончен, что-то надо делать. И Гоша ударил Насифа рукой в грудь. В лицо не смог
- не потому, что побоялся, а просто никогда не бил людей в лицо, не умел этого (а если
сказать высоким слогом, лицо человека для него было неприкосновенной зоной - на нем
отражаются мысли, это говорящая, разумная часть тела). Реакция Насифа была мгновенной. В
отличие от Гоши, он не домашний мальчик, ему приходилось уже бывать в переделках. Когда
тебя бьют, отвечай в три раза сильнее, это железное правило. И Насиф ответил сильным и
метким ударом в челюсть. Гоша упал.
- Правильно, - сказал Самир. - Руки распускает, сопляк.
Странный юноша повел себя совсем глупо. Он вскочил, схватил торшер без абажура, с
одной лампочкой, и ударил им по рукам Насифа, которые тот выставил. Пришлось Насифу еще
раз ответить ему справа и слева. А потом ногой пару раз пнул его, уже лежащего. Гоша остался
лежать на полу, обхватив руками голову.
Самир увидел, что кроме Гоши в доме никого нет. Большой соблазн пошарить, поискать
деньги. Но он не грабитель, не разбойник. Да и какой будет пример брату?
И он сказал Насифу:
- Ладно, пошли. Ты не очень его?
Насиф, присев на корточки, потрогал Гошу за плечо.
- Эй, ты живой? Ты почему такой псих? Мы что тебе сделали? Теперь видишь, тебе же
хуже. А ты веди себя, как нормальный, понял?
Они ушли.
У Самира были смешанные чувства. С одной стороны, Геран теперь обидится из-за
пасынка (не поверит, что тот первый начал задираться), с другой, ему было приятно, что
младший брат повел себя как мужчина и сумел правильно среагировать. Быстрая реакция -
главное для мужчины. А еще Самиру было жалко этого непонятного юношу. Впрочем,
непонятного в той в мере, в какой непонятны все русские. С ними потому и трудно: иногда
совсем не можешь догадаться, что они сейчас сделают, по какой причине и зачем.
В Гоше все дрожало и кипело, он по горячим следам написал о происшедшем
Супер-драйверу, оговорив в конце, что он не жалуется, а просто информирует. Супер-драйвер
ответил быстро:
Super-driver. Убивать их мало. Обязательно накажем, только пожже. Потерпишь?
Goshа. Конечно.
Super-driver. А чего им было надо от твоего отчима?
Goshа. Не знаю.
Suрег-drivег. А твой брат не отдал ему деньги?
Gоshа. Вряд ли. Он никому не отдаст.
Super-driver. А они еще не вернулись? И он не нашелся?
Gosha. Нет.
Suрег-driveг. Он не дурак, чтобы ехать туда, где найдут. Я бы на его месте в Москве
прятался.
Gоshа. Я тоже так думаю.
Super-driver. Если появиться, ты с ним поговори. Мы тут кстати решили вопрос о твоем
приеме. Но ты должен знать: вступительный взнос 5000 $. Если не нравиться, скажи сразу.
Gosha. Нe нравится. У меня таких денег никогда не будет.
Super-driver. Будут. Возьмешь у Карьчина или брата. Для них это немного.
Goshа. Так они и дали. С какой стати? И брат не даст, а этот тем более.
Super-driver. Меня не интересует, как ты будишь брать и под каким предлогом. Если
брат, то я бы своему брату дал бы без предлога. А Карьчину скажи, если хочет, чтобы от
него отстали, пусть платет. Или будут за ним самолетики летать до самой смерти.
Gоshа. Это задание?
Super-driver. Какое задание, я сказал, вступительный взнос. Много? Я считаю -
нормально. Другие платят. У нас будет партия богатых людей.
Gоshа. А если у кого-то нет таких денег?
Super-driver. Находят. В Москве всегда можно найти 5000. Некоторым снижаем до 3 и
даже 1, но тогда у них испытательный срок, им не доверяют ничего серьезного, они не имеют
права личьно общаться с драйверами и тем более со мной.
Gоshа. Можно подумать?
Gоshа. Мне просто надо сообразить, как это сделать.
Goshа. Я согласен.
Gоshа. Сколько даете времени?
Gоshа. У меня что-то со связью.
Gosha. Ты нарочно молчишь?
Gosha. Ну и х... с вами!
Добравшись до деревни Вотрино, где жила мать Ольги, они узнали, что Килил здесь не
появлялся. В общем-то, все к этому были готовы: чем больше было дорожных мытарств, тем
нелепей представлялось это путешествие, тем отчетливей понимали и Ольга, и Геран, и Карчин,
что все кончится ничем и затеяно абсолютно зря. Хотя, пожалуй, у Ольги была все-таки
надежда, но надежда самовнушения, самоуговора.
Очень устали.
Мать нажарила большую сковородку картошки, достала соленые огурцы, сало, самогон.
- Сама-то не пью, - объяснила она, выпивая первую рюмку за приезд гостей, - а
мужики у нас жуткое дело, как лакают! Просто без просыпу. Вот я на них и стараюсь.
- Травите помаленьку, - шутливо сказал Геран.
Мать шутки не поняла, обиделась:
- Травят, кто технический спирт достает и с него сусло делает, а я гоню чистый зерновой
самогон! У меня все берут и хвалят - и ни одна собака не отравилась!
Карчин выпил с большим удовольствием, а потом еще и еще. И так как-то получилось,
что через час-другой все довольно крепко опьянели. Мать ушла к соседке, тоже одинокой
старухе, спать. А Ольга тихонько стала напевать. Голос у нее негромкий, но верный, приятный.
Репертуар неизменный: народные песни и советские под народные, пятидесятых, шестидесятых
годов преимущественно. "Стою на полустаночке" и т. п. А Юрий Иванович взялся подпевать,
сначала почти неразборчиво мычал своим баритоном, а потом все смелей и громче. В конце
концов, это и его песни: мать пела, отец пел, все родные пели, притом что были коренные
столичные жители, но люди простые, без чинов и званий. А хоть бы и чины со званиями:
Евдюхович Илья Романович, генерал армии, двоюродный брат мамы, человек чуть ли не
дворянского рода, отлично пел высоким голосом самые настоящие похабные деревенские
частушки, невесть откуда зная их.
Оказалось, что и Юрий Иванович, и Ольга особенно любят песню "На Муромской
дороге". Сначала у них не ладилось, не могли договориться, кто как
...Закладка в соц.сетях
