Жанр: Драма
Они
...им голосом поет, Карчин
утверждал, что это без разницы, лишь бы в ноту, а Ольга настаивала, что он должен понизиться
в бас, а она возьмет выше. Наконец получилось, на голоса или просто так, неважно, главное -
хорошо. Геран, улыбаясь, слушал. Он эти песни тоже знает и мог бы спеть, но бог голоса не
дал.
Юрий Иванович, подсев к Ольге, закрыл глаза, раскачивался и обнял ее за плечи - как бы
в забытьи. Русские, подумал, глядя на него Геран, обладают удивительной особенностью:
будучи и без того пьяными, они умудряются в этом состоянии еще и изображать пьяных,
наигрывать. Может, для того, чтобы дать понять окружающим: я только притворяюсь, а на
самом деле - как стекло! Ольга шевельнула плечами и грозно посмотрела на Карчина, но тут
же смягчилась: поскольку песня, момент артистический, не настоящий, то - можно.
Потом заспорили, что еще петь.
Геран пошел во двор по надобности.
Там задержался, курил, смотрел на звезды, думал о чем-то хорошем и неопределенном.
Стоял и думал так довольно долго. Потом бросил окурок, пошел в дом.
Жена и Карчин его не услышали: целовались. Юрий Иванович, не владея собой и хмелем,
шарил руками по Ольге, она отталкивала его руки, но поцелуя не прекращала и то ли вздыхала,
то ли постанывала: звуки Герану знакомые.
Геран хотел тут же выйти, но не успел: Ольга открыла глаза и увидела его. Оттолкнула
Карчина так, что тот потерял равновесие и рухнул со стулом на пол. И не вставал, осененный
идеей, вытекающей из его положения: дескать, пьян до потери сознания, не соображаю, что
делаю. Подполз к коврику у дивана и положил голову на руку, словно собираясь тут же и
заснуть.
- Такие вот дела, - сказала Ольга. - Пели, пели - и вот... Бывает...
Геран вышел.
Ему было грустно, но если бы кто увидел его лицо, изумился бы: Геран усмехался.
Он этот вопрос давно для себя решил, вернее, даже и не решал его, а понял особенность
своей натуры: в отличие от подавляющего большинства мужчин, он готов понять и простить
измену любимой женщины (и приходилось уже понимать и прощать), он готов даже на большее
- признать, что может кто-то найтись лучше и достойнее его. Или не лучше, не достойнее, а
просто возникнет любовь, и что тут поделать? Человек человеку принадлежать не может и не
должен. Конечно, если это чувство принадлежности взаимно и естественно, если оно надолго, а
у некоторых, говорят, на всю жизнь, тогда счастье. Но счастье слишком редкое. Во многих
случаях принадлежность вынужденная, вымученная, насильственная. А главное, зачем это
вообще называть изменой? Любовь, увлечение, пусть даже мимолетно вспыхнувшая симпатия
- очень редкие состояния в нашей жизни, и если у кого это возникло, надо радоваться, так
считает Геран. Да, больно, грустно, но ты ведь не животное, чтобы понимать и ощущать только
собственную боль.
Кому сказать - не поверит. И Ольга не поверит, если он выскажет ей свои мысли. Сидит
теперь там и мучается. А может, не мучается? Может, считает так же, как он? В любом случае,
не хочется сейчас говорить с ней об этом.
Но женщина не умеет промолчать, ей обязательно нужно все обозначить словами. Ольга
вышла, подошла к Герану. Подняла руку, чтобы дотронуться до его плеча, как она обычно это
делает, но отдернула руку, будто она была испачкана.
- Ты думаешь, что я б.., да? - спросила она.
- Нет.
- Врешь, думаешь. А только это не так. Б... - это когда просто женщина хочет с кем
попало. А я его даже не хочу. Он мне просто на минутку понравился.
Плохо, подумал Геран. Лучше бы, как все женщины, соврала, сказала, что спьяну, что это
он виноват: пристал, набросился. А Геран поворчал бы, поругался бы, может, даже стукнул,
дело житейское, то есть оба слега соврали, слегка поиграли, и жизнь идет дальше своим
чередом. Ольге же некстати вздумалось быть откровенной.
- Понравился - и ладно, - нехотя сказал Геран. - Не будем об этом. Спать пора.
- Нет, будем! - упрямилась Ольга. - Я не хочу, чтобы ты обо мне думал, как о
какой-нибудь.
- Я и не думаю.
- Врешь, думаешь. Ты меня так презираешь, что даже ударить не хочешь!
- Оля, какие ты глупости говоришь...
- Презираешь, я знаю! Ты вообще считаешь себя выше всех!
- Ничего себе мнение! - удивился Геран. - И давно тебя осенило?
- Сразу же. Как только. Мы все для тебя - бессмысленные существа! А вот нет! Мы
тоже люди! И у нас чувства! Понял?
- Слушай, ты просто пьяная. Хватит об этом.
- Гера, - всхлипнула Ольга, - что мне делать?
- Я еще должен тебе советовать?
- А кто? Ближе у меня никого нет! Дети, само собой, но они - дети! С ними я про это не
буду говорить.
- Давай до завтра, хорошо?
- Хорошо, - согласилась Ольга. - Ты прав, как всегда.
Она пошатываясь ушла в дом.
Геран через некоторое время тоже вошел. Карчин не шутя наладился спать на полу возле
дивана и уже похрапывал. Ольга легла в маленькой комнатке на кровати. А Геран устроился на
небольшой койке возле печки, за занавеской.
Проснулся он рано, вспомнил о вчерашнем, понял, что простить-то он Ольгу простил
(заранее простил), но видеть ее не сможет. А уж ехать вместе опять на машине - нет, это
слишком. И Геран, тихо и торопливо собравшись, вышел, умылся у колодца и отправился
пешком на станцию: через лес семь километров, дорогу он помнил. Там дождался проходящего
поезда до Вологды. А оттуда - в Москву.
Карчин проснулся там же, где и заснул, - на полу. Первую минуту недоуменно смотрел в
потолок, потом все вспомнил и тихо застонал от стыда. Встал, весь мятый, с ноющим телом, с
нехорошо постукивающим сердцем. Вышел. Утро было ясное, свежее, здоровое, и это Карчину
показалось обидно: всё вокруг в порядке, а он вот - страдает... Увидел речку внизу, решил
искупаться.
После купания ему стало полегче.
Вернулся в дом, а в нем уже все прибрано, чисто, светло. На столе чайник и чашки, Ольга
заваривает чай. Герана не видно, старухи тоже нет.
Ольга, быстро подняв глаза и тут же опустив, сказала нейтральным голосом:
- Доброе утро.
- Доброе утро, - ответил Карчин, догадываясь, что она хочет сделать вид, будто ничего
не было, и согласный с этим.
- Может, рюмочку? - спросила Ольга.
Карчин никогда не опохмелялся. Во-первых, всегда с утра какие-то дела, во-вторых, слава
богу, никогда не чувствовал настоятельной физиологической потребности. Но сегодня все
как-то по-другому. И он сказал:
- Одна не помешает.
- И я тоже выпью, - сказала Ольга. - И чайку крепкого. А то вчера... Увлеклись...
Выпив по рюмочке, они оба прояснели, с удовольствием пили чай. Ольга, пока Карчин
купался, успела не только прибраться, но и себя привела в порядок: чуть подкрасилась,
причесалаь.
Карчин решил еще чуть-чуть выпить.
- Вдогонку? - предложил Ольге.
- Нет, все.
- А я немного добавлю.
- Не увлечетесь?
- Могу остановиться в любой момент, - без хвастовства сказал Карчин.
- Тогда можно.
Карчин выпил, стало еще яснее и лучше. И показалось, что вчерашнее не было ошибкой, а
было, наоборот, закономерностью и поступком по велению души. Он же помнит, хоть и был
пьян, что руке его, обнявшей Ольгу, было так хорошо, так спокойно и уютно, будто она
наконец прикоснулась к чему-то, чего всю жизнь ждала, не зная об этом, - будто это не рука
его была, а душа, туда временно поместившаяся. Вот какая ерунда, думал Карчин, отпивая чай
и глядя с улыбкой на Ольгу, тянет меня к этой женщине, и даже не злюсь на это. Причем тянет
не только к ее телу, а - вообще. Не так, как бывало. Может, так и начинается та штука,
которую называют любовью?
- Ну вот, Оля, - сказал Карчин. - А ты говорила: никого не умею любить, кроме себя.
- А что, уже? Не быстро?
- Я и не говорю, что уже. Просто мне с тобой хорошо. Смотрю на тебя - и хорошо.
- Не об этом мы, Юрий Иванович. Муж вот уехал, обиделся.
- Правильно сделал, что уехал. Все понял, не скандалил. Умный человек.
- Он-то умный, а я-то... Ладно, Юрий Иванович, не будем. Ну, пошутили... Попели... Всё,
закончили. Довезите до станции, я поездом поеду.
- Поехали на машине, вместе.
- Ни к чему.
- То есть для тебя все это дело привычное, что ли? Выпила, с чужим мужиком
расцеловалась. А не было бы мужа, то и дальше бы зашло?
- Считайте как вам удобно.
- Слушай, перестань, давай на ты!
- Ну, на ты. Считай как хочешь.
- То есть я для тебя ноль?
- Ноль и пять десятых. Не мучайте вы меня! Ну, нравитесь вы мне, что дальше? Ничего
же не будет. Вам показалось, что я вам тоже нравлюсь, а через неделю всё вспомните: и кто я, и
что я. И сколько мне лет. И сколько у меня детей.
- Вообще-то я не замуж тебя зову.
- А что?
- Да ничего. Мы друг другу нравимся. Мы можем вместе побыть хоть сколько? Хотя бы
то время, пока до Москвы едем?
- Можем. Только вы после этого вернетесь домой, и у вас там будет все в порядке. А у
меня семья рухнет. Если уже не рухнула. И сын пропал, - вспомнила Ольга самое главное, и
это главное сделало дальнейший разговор не просто ненужным, а бессмысленным и даже
неприличным.
Она замахала руками:
- Все, все, Юрий Иванович, хватит! Ни слова даже не говорите! Да где же мать, вот
тоже!
Она пошла за матерью, а Карчин, достав дорожный несессер, который у него всегда в
машине на всякий случай, почистил зубы, побрился. Представил обратный путь - насколько
тоскливо будет одному. Вдруг подумалось: а куда спешить? Что ждет в Москве, кроме
неприятностей? Что вообще нужно человеку - при условии, что у него все-таки есть самое
необходимое, то есть средства на жилье, одежду и пропитание? Любимый человек рядом,
больше ничего. И если не врать самому себе, рассуждал он дальше мысленно с удивительной
четкостью, то надо сказать откровенно: Лилю он не любит. Юлю и то больше любит, вернее, не
ее, а общую прошлую жизнь, общие воспоминания, да еще сына Данилу, конечно, на которого
он злится, которого он считает неудавшимся, но любит все-таки больше, если опять же не
врать, чем Никиту. Это, конечно, неправильно: говорят, мужчины, которые уже в возрасте,
женившиеся на молоденьких и заполучившие от них младенцев, испытывают к этим младенцам
необыкновенную нежность (тут ведь еще и как бы продление собственной молодости: тебе пора
дедом быть, а ты опять новоявленный отец!). Но нет, иногда возникает нелепое чувство, будто
Никита рожден Лилей словно бы и не от него и вообще ни от кого, а просто она вырастила в
себе свое единоличное собственное дитя, использовав первое попавшее в нее семя... Не хочется
домой, не хочется совсем - ни к жене, ни к сыну.
Вернулась Ольга.
- Ну что, подвезете до станции?
- А куда спешить? - спросил Карчин.
- То есть?
И он начал доказывать ей, что вполне можно остаться здесь на несколько хотя бы дней.
Поиски сына она все равно никак и ничем не ускорит, от ее присутствия в Москве ничего не
изменится. Позвонить старшим детям и предупредить - минутное дело. Мужу можно сказать,
что она осталась с матерью, которая, допустим, занемогла. А Карчин, дескать, сразу же уехал.
- То есть вы мне врать предлагаете?
- Только в одном пункте. Ну, в двух. А он успокоится, будет думать, что тебе совестно
сразу показываться ему на глаза.
- Мне и в самом деле совестно. И мать что подумает? Приехала с мужем, осталась
неизвестно с кем.
Ольга лукавила: матери Геран не нравится. В прошлый приезд спросила:
- Ты нарочно, что ль, себе выбираешь чекалдыкнутых каких-то? Все были с придурью, а
этот еще гордится чем-то.
- Да он простой совсем, ничего он не гордится! - уверяла Ольга.
- Вижу, какой простой. Слова нормально не скажет, с вывертами чего-то там бормочет, я
его, Ольк, даже не понимаю. А главное дело, с твоей внешней данностью ты себе русского
мужика не могла найти?
И так далее. Потихоньку ругались с ней все время, пока были. А вчера, выпив, глядела
умильно на Карчина и даже подмигнула Ольге: этот, мол, орел, этот - по тебе! Господи, старая
ведь женщина, а манерничала перед мужчиной, губки поджимала, смеялась мелко - недаром
же, потеряв мужа (не отца Ольги) очень давно, жила свободно, легко, весело, шинок дома
устроила, пускала к себе молодежь, в том числе и женатых парней, их супружницы не раз
обещали ей все бока за это отбить, а одна в магазине выполнила обещание, набросилась,
трепала за волосы, Ольга была при этом, было стыдно. Да и Ольгу называли "сукина дочка", и
она понимала, что это значит... Не в мать ли она и сама пошла?
И эти мысли привели ее к выводу: нечего дурить, надо уезжать. И она посмотрела на
Карчина, в его веселые, свободные и любующиеся ею глаза (давно она не видела таких глаз), и
вдруг сказала:
- А чего бы и не отдохнуть пару дней? Что мы, в самом деле, живем, как связанные?
И они остались.
15
- Слушай, - сказала Полина клубному охраннику и вышибале Васе, который не раз
признавался ей в симпатиях, правда, своеобразно:
- Ну чё, - спрашивал, - когда до меня очередь дойдет?
- Никакой очереди нет, - отвечала Полина.
- Тогда я первый?
- Обойдешься.
- Ты только за деньги, что ли? Жаль. Я за это не плачу. Я жадный.
Так вот, Полина сказала этому дюжему Васе:
- Слушай, если мужик прицепился и никак не хочет отстать, что можно сделать?
- Смотря кто он.
- Да ничего особенного. Начинающий адвокат. Ну, деньги есть, какие-то связи. Мелочь
вообще-то.
- Тогда просто пошли его, да и все.
- Не посылается. Я подумала: может, как-нибудь придешь со мной и скажешь, что мой
жених?
- Не поверит.
- Почему?
- Ты посмотри на меня. У меня на роже написано, что я тупой. Какой я тебе жених?
Полина засмеялась:
- Ты интересный! То признаешься, что жадный, то - что тупой.
- А я виноват, если таким родился? Я восемь классов еле-еле кончил. Тупой и ленивый.
Я в охране потому, что ничего делать не надо.
- Нет, но мало кто признается, что дурак.
- Я не дурак, а тупой, - с усмешкой поправил Вася.
- А какая разница?
- Большая. Дурак, он только для других дурак, а для себя он всегда умный. Я думаю,
дураки, они нарочно дураки. С дураков спрос меньше. Да нет, даже не так. Видишь, я даже
объяснить нормально не могу, тормоз полный. А, вот как! - воскликнул Вася, догадавшись,
что он хочет сказать: - Дурак, если чего не понимает, ему не объяснишь. Никогда. А я все
понимаю, но очень медленно. Как до Китая пешком до меня все доходит. И на роже это
написано. И рожа сама по себе тоже не картинка. Это я тоже понимаю, в отличие от дураков.
Дураки себя любят. Короче, он не поверит.
- Жаль. А может, его просто побить немного? Побить где-нибудь в темном месте и
сказать: "Отстань от девушки!"
- Можно, - согласился Вася. - За тысячу долларов сделаю.
- Что-то дорого.
- Не первый раз, цены знаем.
- В самом деле? Уже приходилось, да?
- Конечно. Но я тебе так скажу: толку мало. Их бьешь, а они еще сильней начинают
приставать. Он после этого даже будет думать, что ты ему просто обязана. Вроде того: из-за
тебя пострадал.
- Вот черт... А что делать?
- Да убить его насмерть, и все. Добавь две тысячи, сделаю.
- Ты с ума сошел? Придумал! - возмущенно фыркнула Полина.
- Боишься, узнают? Никто не узнает. Это вообще ерундовское дело, только надо не как в
кино. Без всяких там пистолетов и вообще. Он один живет?
- Вроде.
- Не фиг делать. Звонишь в дверь: я ваш сосед, вы меня пролили. Он: где? Пойдем
покажу. И в квартире его по башке железкой от арматуры. В рукаве спрятать - легко. Три
удара, и медицина бессильна. Потом спокойно уходишь, спускаешься в метро, тхе енд. Найти
невозможно. Я бы на спор сто человек убил и ни разу не нашли бы. Серьезно говорю. Или
берешь букет цветов, будто на день рождения к кому-то, караулишь его, входишь с ним в лифт.
В букете, само собой, железка...
- Перестань! - поморщилась Полина. - Железка какая-то... Он трусливый, я знаю. Его
раз побить - отстанет.
- Дело твое. Он влюбился в тебя, что ли?
- Да вроде.
- Тогда, повторяю, не поможет. Самые трусливые, когда влюбятся, начинают храбреть
до смерти.
- Откуда ты знаешь, влюблялся, что ли?
- Типа того. Точно не знаю. Ну, как, пока до меня допрет... Тут одна девочка ходила,
хулиганка такая. Симпатичная. Один раз мне велели ее выкинуть, по морде слегка дать. Я
выкинул, по морде дал. Сам уже даю ей по морде, а сам думаю: а я ведь влюбился в нее. А
поздно уже. Говорю же, как до Китая пешком, - слегка загрустил Вася, вспоминая.
- Тогда ничего не надо.
- Почему? Убить самое простое. А три тысячи - это даром фактически.
- Отстань.
- Смотри, осенью дороже. А зимой еще дороже.
- Почему?
- Технология усложняется. Осенью на кустах листьев нет, вообще все заметней везде. А
зимой тем более: снег, следы. Ну, договорились?
- Вася, ты в самом деле, что ли, тупой? Человеческая жизнь все-таки!
- Дерьма-то! - удивился Вася доводу Полины.
- Ты так говоришь, будто и меня мог бы за три тысячи убить!
- А почему нет? Ты мне кто?
- Все, Вася, бросили тему. Да и нет у меня таких денег.
- Так бы и сказала.
Полина пошла к выходу (ее работа закончилась), но остановилась, обернулась:
- Ты бы полечился, Вася. Может, где лечат от тупости.
- А зачем? Быстро соображать вредно.
- Это почему?
- Да потому. Допустим, что-то такое происходит. В нашей жизни всегда что-то
происходит, - пояснил Вася, то ли не надеясь, что Полина поняла, то ли и ее считая
туповатой. - И происходит быстро. И сообразительный говорит: ага, я сделаю это и это. И
делает. А я чешу репу. Но пока он делал, все в жизни поменялось. И оказывается, он поспешил,
зря сделал. А я хоть и чесал репу, оказался прав. Поэтому я умней, хоть и тупой.
- Интересно, - сказала Полина. - Есть о чем подумать.
- Подумай.
Тут у Полины зазвонил телефон.
Она удивилась, увидев, что звонит брат. Это бывает очень редко.
Они с Полиной почти не общаются. В детстве еще как-то что-то было, а года три или
больше - нет тем для разговоров, нет пересечений. Вернее, темы, конечно, есть, но оба
опасаются: начнется спор - неприятно, возникнет согласие - тоже проблема: надо говорить о
чем-то дальше, продолжать дружбу, вспомнить о родственности, а она обоим мешает, оба
мечтают уйти из дома и пожить в одиночестве.
Гоша звонил по следующему поводу: на каком-то вокзале изловили Килила. Поместили в
детский приемник-распределитель, но все данные о нем есть (по ним и поймали), в том числе
адрес и телефон. Позвонили домой, там оказался Гоша. Сказали, что могут выдать ребенка
родителям. Гоша сообщил, что родителей нет, но может забрать он, старший брат. Спросили,
сколько ему лет, объяснили: не положено, Гоша несовершеннолетний. Поэтому Гоша и
позвонил Полине. Она совершеннолетняя сестра, ей Килила выдадут, не будет же он там
дожидаться, пока мать приедет.
Договорились встретиться у метро, откуда до этого самого распределителя можно дойти
пешком.
Они очень давно не ходили вот так куда-то вместе, было даже немного неловко. Полина
вдруг подумала, что окружающие могут принять брата за ее молодого человека и удивятся:
слишком молод для нее этот молодой человек. Гоша думал почти в унисон: в кои-то веки он
идет с красивой девушкой, и та сестра, и окружающие наверняка об этом догадываются.
Поэтому они стали говорить о деле: люди, говорящие о деле, не выглядят близкими.
- Значит, Килька все-таки собирался куда-то уехать, если на вокзале поймали? -
спросила Полина.
- Наверно.
- То есть, получается, все-таки украл он эти деньги?
- Черт его знает.
- Неужели вот так с деньгами и поехал?
- Вполне мог.
- Значит, у него их наверняка отобрали.
- Скорей всего. Хотя, не дурак же он, - сказал Гоша. - Зачем ему брать все деньги?
Этот обокраденный заявил, что десять тысяч долларов там было. Килька, наверно, спрятал, а
сколько-то взял с собой. Я бы так сделал.
- Ему двенадцать лет, он совсем ребенок.
- Хитрый ребенок, я-то его знаю. То притворится, будто ему лет восемь, то такой умный
становится, будто пятнадцать. Мать звонила, кстати, - вспомнил Гоша.
- Откуда?
- Из деревни, сказала, что Геран скоро приедет, а она останется там дня на три.
- Ясно. А если Килил опять убежит?
- Он и при матери убежит, какая разница?
- Зачем они тогда его отпускают?
- А куда его? В колонию?
- Не хотелось бы.
Полина замолчала, думая о том, зачем Кильке столько денег. Вот взять бы у него взаймы с
отдачей. Исполнится ему восемнадцать, она вернет с процентами. Через шесть лет она
наверняка будет богаче, чем сейчас. Намного. (Если жива останется, подумала Полина, но не
всерьез, а по привычке.) А на десять тысяч можно отлично свою жизнь устроить: снять
квартиру, а потом... Сначала снять квартиру, а потом будет видно. В конце концов, обнаглеть,
найти мужчину не слишком противного и устроиться при нем на четких материальных
условиях.
Гоша тоже думал о деньгах. О тех пяти тысячах, которые нужны для вступления в ПИР.
Килила им выдали не сразу. Какая-то тетка в милицейской форме, крашеная блондинка,
сначала расспрашивала их, потом позвала за собой, начали ходить по коридорам и кабинетам,
тетка скрывалась за дверьми, говоря: "Посидите!" - приходилось сидеть и ждать. Наконец
позвала в собственный кабинет с табличкой "Инспектор по делам несовершеннолетних
Самсонова М. И." Туда привели и Килила.
- Вот что, - сказала Самсонова Килилу. - Отдавать тебя вообще-то не следует. Ты, я
вижу, опять убежишь. А?
- Не убегу! - шмыгнул носом Килил, показывая, что он готов и заплакать, если надо.
Килил давно понял, что взрослые любят, когда перед ними раскаиваются и жалобятся, хоть и
редко верят раскаянью и жалобам. Но это их успокаивает, им начинает казаться, будто они
сделали все, что могли.
- Да хоть и убегай! - поощрила инспекторша с неприятной улыбкой. - Тебе же хуже.
Сообщите вашим родителям, когда приедут, - обратилась она к Гоше и Полине, - что их сын
теперь состоит на учете. Как бегун и как подозреваемый в воровстве. У меня вся информация
есть, - хлопнула она по папке.
- Дело не завели, насколько я знаю, - сказал Гоша.
- Дело не завели, а подозрение осталось. А дело завести - пять секунд. Теперь
слушай, - начала она объяснять Килилу. - Допустим, ты бежишь. Ты на учете, в картотеке,
тебя найти - раз плюнуть, хоть ты в тайге скройся. Тебя ловят. Лишают твою маму
родительских прав, могут передать сестре опекунство, но, я думаю, у нее своя жизнь, -
покосилась Самсонова на Полину с легкой усмешкой, показав этим, что она и Полину, и ее
жизнь видит насквозь, и оценивает не положительно, - поэтому, скорее всего, попадешь ты
все-таки в колонию для несовершеннолетних. Понял?
- Понял, - буркнул Килил.
- Ничего ты не понял! - сделала мгновенный вывод опытная инспекторша. - Им хоть
кол на голове теши, - сказала она Гоше и Полине. - Бегут и бегут, хоть ты что! И ладно бы
бежали, гибнут ведь! Или попадают в руки к сволочам, которые из них калек делают и
заставляют нищенствовать. Видели без рук, без ног детишек? Думаете, от природы такие?
- Ужас какой! - испугалась Полина.
- Это не ужас, это наша современная жизнь! А то берут ребенка, расчленяют и продают
его органы за большие деньги. Это вам как?
Килил слушал, слегка приоткрыв рст. Он, в отличие от сестры, не испугался, он был
уверен, что не дастся никому в руки, не позволит себя искалечить или расчленить, просто
Килил любит всякую занимательную информацию.
- Ну? Что будем делать? - спросила Килила инспекторша, имевшая привычку, общую
для всех чиновных людей: уже приняв в уме решение, добиться от других слов о желательности
принятия именно этого решения.
- Отпустите, не побегу я никуда! - сказал Килил.
- А деньги ты брал или не брал? Какие деньги, кстати, у кого? - спросила Самсонова
Гошу и Полину. - Я в отдел звонила, толком ничего не объяснили.
- Это выдумки все, - сказал Гоша. - У одного человека украли сумку на рынке, а
рядом был Кирилл, вот он на него и подумал. Никаких доказательств.
- Да? Ничего, рано или поздно все прояснится. И тогда уж точно колония. Самого строго
режима, понял меня, Кирилл? А оттуда, честно тебе могу сказать, нормальными людьми уже не
выходят. Если выходят вообще. А чаще всего переходят уже в подростковую колонию, а потом
во взрослую тюрьму вообще. Понял?
Килил в очередной раз кивнул.
- Ну, поверю тебе! Ты с виду разумный человечек, Кирилл, подумай, сколько горя ты
себе и близким можешь принести! - воскликнула инспекторша с неожиданной теплотой,
которая была на самом деле педагогически необходимой нотой. После этого она дала подписать
Полине какие-то бумаги, и всех отпустили.
Килил шел домой между братом и сестрой, а они поглядывали на него, словно опасаясь,
что он незамедлительно может дать деру.
- Ты в самом деле, - сказал Гоша, - не сходи с ума. Ты чего сбежать-то решил?
- Не сбегал я, а просто. Очень приятно, когда думают, что ты вор!
- Никто и не думает. Просто могло быть, что ты случайно. А потом испугался.
Полина поняла, к чему клонит Гоша. И подхватила:
- Теперь только глупить не надо. Если уж так получилось, надо все продумать.
- Признаваться теперь уже нельзя, - сказал Гоша. - Тогда колония, в самом деле. Ты
лучше бы отдал в надежные руки, а тебе бы выдавали, сколько надо, чтобы никто не заметил.
Килил молчал.
- В самом деле, - сказала Полина. - Это все равно что тебе, допустим, машину
подарили. А ездить ты все равно не можешь. И получается: и ты не ездишь, и никто не ездит.
- Ага, вам отдать! - проворчал Килил.
Гоша и Полина переглянулись. Слова Килила были для них признанием. Но Килил это
уже понял и исправился.
- И никто мне машину не дарил. И денег я никаких не брал! Ясно? Купите лучше
пожрать что-нибудь!
- А что, у тебя милиция всё отобрала? - спросил Гоша.
- Какое всё-то? У меня ни копейки с собой не было!
Гаша и Полина опять переглянулись. Это "с собой" для них тоже показалось косвенным
признанием.
Что-то случилось со временем. М. М. начал подозревать, что и оно каким-то образом
оккупировано. По крайней мере, раньше оно шло значительно быстрее. А теперь еле-еле
ползет. М. М. не хочет бездействовать, он хочет участвовать в судебном процессе. Он готовит
речь. Он раскроет глаза всем в этой речи. Журналисты хоть и сволочи со своей купленной
смелостью, но они не могут не клюнуть на сенсацию. С другой ст
...Закладка в соц.сетях
