Жанр: Драма
Они
...ря. Ничего себе, думал он, живут люди. К моим
матери и отцу как ни подойди - нету, мало, последние, а тут - всегда есть! Понятно, что не
миллион, но - всегда есть. На то, что надо, всегда есть, вот в чем фокус, а надо ведь не очень
много, так рассуждал тогда Ломяго, да и сейчас так рассуждает, не будучи жадным и
завистливым. Есть крыша над головой, есть во что одеться и обуться, с едой нет проблем,
выпить всегда есть на что, вот и все.
По собственной классификации он принадлежит к средней группе: то есть деньги, то нет.
Но так, чтобы не на что выпить, это редко. Это унижает. А вот у Шашина Михаила деньги есть
всегда, хотя он серьезно не работает, вечно сидит дома, пишет какие-то статьи в какие-то
газеты. Однажды понадобилась Ломяго некоторая сумма взаймы, он сунулся к Шашину, не
очень веря в удачу, просто чтобы недалеко ходить для первой пробы - и тот спокойно дал.
- Это удачно получилось, что у тебя нашлось, - сказал Ломяго.
- В этом размере всегда найдется, - успокоил Михаил.
- Копишь на что-то?
- Да нет. На необходимое хватает, а это обычный остаток на всякий случай.
- Ясно...
Другая особенность, постоянное наличие у Михаила выпивки, Ломяго поражала с
оттенком зависти. У него тоже иногда торчала в баре несколько дней бутылка коньяка или в
холодильнике подаренная кем-нибудь элитная водка, но очень скоро Ломяго надоедало на эту
красоту попусту любоваться, он доставал с прибаутками, предлагал Люсе, та не отказывалась, и
они тихо-мирно уговаривали коньяк или водку, не особенно даже захмелев: оба люди, слава
богу, крепкие. Вообще полбутылки - норма Ломяго. Если больше - начинает томить охота
выпить еще. А далее, как говорится, везде. Остановиться очень трудно. И были бы
неприятности на службе, если бы не спасительная привычка Ломяго: последнюю, отходную,
как он ее называет, порцию выпивать только дома. В гостях держится, крепится, но дома
обязательно добавит до необходимой кондиции. Люся уже привыкла к этой его прихоти,
понимает, что ругать бессмысленно и даже вредно: будет валяться где-нибудь в чужом месте,
поэтому не препятствует и даже держит на крайний случай в каком-то тайнике, который
Ломяго ни разу не обнаружил, четвертинку водки. Не больше. Именно столько ему, как
правило, нужно для отхода, то есть погружения в глубокий и нездоровый сон.
Шашин же человек удивительный. Одну-две рюмки никогда не откажется выпить, но
запросто может остановиться, ссылаясь на то, что еще работать. Может выпить и полбутылки
- и опять же остановиться. А может, Ломяго был свидетелем, выпить бутылку и даже больше,
но и в этом случае умеет сказать себе "стоп" как раз в тот момент, когда у Ломяго началось бы
томление по отходной порции. А особенное счастье Шашина - у него никогда не бывает
похмелья. Игорю Ломяго вообще-то известны подобные случаи, да и тот же Шашин приводил
исторический пример Петра Первого, который, как выразился Михаил, имел в организме что-то
вроде гидролизного завода с обратным циклом, расщепляющим спирт и бесследно выводящим
его из организма. У Ломяго же, в отличие от Петра (воистину великий был человек!), организм
не желал расщеплять ни грамма из полученного накануне алкоголя, а превращал его, наверно, в
какую-то кислоту, которая с утра мутила Игоря, туманила голову, давила, угнетала жаждой
опохмелки, но он держался, зная, что Люся в случае повторной выпивки заест, заклюет,
заскандалит, к матери уйдет: она слишком хорошо помнит рано умершего отца, страдавшего
недельными запоями. Ломяго, если откровенно, благодарен судьбе, что она дала ему такую
строгую и разумную жену, сам бы он не сдержался. А Михаил живет один и ничего, держится.
Да и чего ему, гаду, не держаться, если он не страдает? Ломяго специально выспрашивал, что
Шашин чувствует, если накануне переберет, тот отвечал: довольно специфическое ощущение,
такая слегка нервная бодрость. Бодрость, видите ли, у него! Пусть даже слегка и нервная! И в
холодильнике у него всегда водок разных сортов не менее пяти, ибо других напитков не
признает.
Вот к нему и пошел Ломяго, выпил и затеял разговор о том, что современная гнусная
реальность не дает человеку возможности быть честным и справедливым.
- Мы же ее и создаем, эту реальность, - философски заметил Шашин.
Ломяго согласился:
- Точно! Мы все - предатели нашей родины! Я вот недавно прочитал рассуждение, но
вывода там нет, объясни, как получилось, что нами сначала правил Ленин, который то ли немец
на треть, то ли еврей наполовину, потом Сталин, грузин, потом Хрущев, который фактически,
говорят, был хохол?
- Но потом-то русские пошли.
- Потом! Потом еще хуже стало! В этом и парадокс, что когда был Сталин, не русский,
был порядок, а начали править русские - порядка не стало! Что же, мы сами собой править не
умеем?
- Получается так, - сказал Шашин и опять рассмеялся.
- Ты не веселись. Это только кажется, что мы сами собой правим. Я тебе компетентно
говорю, - понизил голос Ломяго, любя иногда изобразить, что ему известны государственные
тайны, - все, включая президента, куплены! Кто купил? Я тебе отвечу! Чечены, азеры, армяхи,
грузины и даже хохлы. А китайцев и вьетнамцев знаешь у нас сколько? Миллионы! Только они
хитрые, они прячутся по своим рынкам, в другие места не суются - и правильно делают!
И Ломяго долго еще говорил на эту интересную тему, не замечая, что Шашин разговора
не поддерживает. Игорь считал, что тот с ним согласен, а Михаил просто не любит ни о чем
спорить, когда выпивает, он считает пьяные дискуссии бесполезными.
Потом Ломяго завел речь о необходимости порядка и укрепления силовых структур
здоровыми кадрами.
- А нас всех гнать поганой метлой! - самоотверженно кричал Ломяго.
При этом он знал, что Шашин не уважает его профессию, но не уважает, если можно так
сказать, уважительно, без презрения, с сознанием необходимости ее особенностей.
И помнил Ломяго, что, когда говорил он на национальную тему, ему мимолетно и
какой-то смутной догадкой, почти озарением припомнились братья Самир и Расим. Он даже
замолчал, пытаясь уловить мысль, но она исчезла.
А с утра, мучимый похмельем, совершенно неожиданно, когда с отвращением чистил
зубы, уловил. Ему, как это бывает в кино, когда повторяют кадры, вспомнилось, как привели
смешного картавого пацана на стоянку, как шли вместе с ним, пытаясь найти сумку, и никому
даже в голову не пришло, что пацан может быть всего лишь исполнителем! В самом деле, он
хоть и маленький, но не дурак: куда ему деть такие деньги? Научили, натаскали мальчишку, это
они умеют! И, кстати, отпущенный азер тут, возможно, тоже не лишнее звено. Где это видано,
чтобы здоровый кавказец сидел сторожем? Он, возможно, не сторож, а что-то вроде кассира у
них или разводящего. Короче, надо их всех как следует потрясти.
С этой целью он и пришел на стоянку, разминувшись с Гераном, иначе и его прихватил
бы.
Начал миролюбиво, но с иронией, предупреждающей о последующем серьезном
разговоре:
- Как жизнь, однояйцевые?
- Все-таки не надо обзываться, товарищ лейтенант! - не выдержал Самир, и Расим
удивился: сам он терпел, думая, что и брат терпит.
- А я не обзываюсь, это медицинский термин. Означает - близнецы.
- Жизнь нормально, - тут же успокоился Самир и открыл дверцу холодильника. -
Пива не хотите холодного?
Знал Ломяго, что этого не надо делать, особенно сейчас, но не сумел отказаться. Иначе
как вести разговор - во рту все сохнет, язык плохо ворочается.
С наслаждением, хоть и стараясь быть неторопливым, он выпил половину бутылки прямо
из горлышка, но после этого не смягчил своей мимики, не ослабил строгого прищура глаз,
чтобы они не подумали, будто он уже куплен за это поганое пиво.
- Смотрю: холодильник у вас, цветной телевизор, отдохнуть есть где. Прямо все как у
людей.
- А мы не люди разве? - спросил Расим довольно смело, ободренный недавним
примером брата.
- А никто и не спорит, - сказал вдруг Ломяго с неподдельным уважением. - Скажу
даже наоборот: вас есть за что ценить! Трезвые, работящие, себя не жалеете!
Расим чуть не рассмеялся, слишком неожиданны были слова Ломяго. Он был младший, то
есть не имел долга думать над словами другого человека сразу же вглубь, особенно в
присутствии старшего брата. А вот Самир этот долг перед собой и перед младшим братом имел
и сразу же подумал вглубь, и нахмурился, почувствовав, что речь милиционера не сулит ничего
доброго. И оказался прав.
- Не жалеете! - повторил Ломяго. - Пацаненка своего же угробили? Угробили!
- Это наше дело, вы не трогайте, пожалуйста, товарищ лейтенант! - сказал Самир,
официальным обращением предупреждая, что не позволит глумиться над памятью погибшего
мальчика.
Муслима было очень жаль: веселый пятнадцатилетний мальчишка, сирота, мать которого
умерла от заражения крови, а отец погиб в тюрьме. Помогал всем здесь, очень любил машины и
вообще железки, и вот однажды возился под машиной, которую вкатили на временную
эстакаду, сделанную из досок, доски обломились, его задавило насмерть. Ломяго на беду
оказался поблизости и составлял протокол происшествия. Все оформили, как несчастный
случай, за это Ломяго отблагодарили, чего он теперь хочет, недоумевал Самир. И тут же
получил объяснение:
- А я и не трогаю. Я это к тому, что дело не закрыто. Недавно специально зашел к
Шиваеву, следователю, узнал: не закрыто дело. Виновные не понесли наказания. А это не
просто факт, это целая цепочка получается. Использование несовершеннолетнего труда налицо.
Эстакада была неправильная, сами знаете. И была она в неправильном месте, потому что и
боксы у вас не оформлены до сих пор, как надо, и по бумагам, и практически. Не оборудованы
ничем в смысле безопасности, только ведро с песком стоит. И сама стоянка у вас на подставных
лиц. И половина людей у вас тут без регистрации. Существуете на этой земле, как в тылу
врага! - обобщил Ломяго, чувствуя, как голос его подрагивает от настоящей гражданской
обиды и уважая себя за эту гражданственность, не чувствуя в этот момент никакого личного
интереса в своей позиции.
А Самир никакого другого интереса, кроме личного, в нем предположить не мог. Все, что
сказал Ломяго, ему известно. Милиционеру за это платят. Если он об этом говорит, значит,
хочет больше. Вот и вся проблема. Вопрос в том, насколько больше. Если в разумных пределах,
то пожалуйста. Если нет - будем искать защиту у других людей.
- Почему врага? - спросил Самир. - Мы ни с кем не воюем. Наоборот, мы готовы к
мирным переговорам, - намекнул он. - Чтобы всем было хорошо.
- Ты мне, случайно, не денег хочешь предложить? - вдруг возмутился Ломяго.
Расим отвернулся, не в силах удержать улыбку. И как без улыбки: целый спектакль
разыгрывает похмельный мент, изображая из себя невинную девочку!
- Ну, зачем так сразу, - осторожно сказал Самир, не вполне понимая поведение Ломяго.
- А я тебя предупреждаю! - встал Ломяго и отодвинул при этом недопитую бутылку,
показывая, что больше не желает прикасаться к этому дерьмовому пойлу. - Я предупреждаю:
с деньгами лучше не суйся! Понял? Ни копейки с тебя больше не возьму! Ты думал, всех
купить можно? Ошибаешься! Я не продаюсь, понял? И готовься: я вас тут всех проверю
насквозь! И насчет убийства мальчика дело вернем на доследование! Сидеть будете у меня -
если не все, то те, кто надо! Ясно?
И Ломяго решительно открыл дверь, чтобы выйти.
Самир настолько был ошарашен, что даже закричал:
- Постойте, вы чего?
- Ну? - нетерпеливо обернулся Ломяго. Ему не хотелось продолжать разговор и
портить так хорошо закончившийся свой монолог.
- Вы объясните нормально, чего вы хотите? На что сердились тут, не понимаю? Что мы
не так делаем?
- Вы все не так делаете! - сказал Ломяго и опять сделал движение, чтобы выйти, и
опять Самир удержал его восклицанием:
- Хорошо, согласны! Не так делаем, согласны, скажите, как надо, сделаем!
- Не получится! Для этого вам заново родиться нужно!
И это были окончательные слова Ломяго, которыми он сам, выйдя и утирая пот со лба,
был просто-напросто восхищен. Даже похмелье будто отступило, чему, впрочем, все-таки и
пиво помогло.
Но, отойдя от стоянки, он через минуту опять почувствовал дурноту, а вместе с дурнотой
и недоумение: а что это я такое сделал? Я ведь шел совсем за другим, а вышел с прямо
противоположным! Шел наказать деньгами сволочей, а получается, совсем от денег отказался!
Не вернуться ли, пока не поздно?
Нет, разозлился он и на братьев, и сам на себя. Не вернусь. Как вышло, так и вышло. Если
подумать, правильно вышло.
И в нем зароились еще какие-то смутные мысли, настолько странные, будто и не он их
думал, будто кто-то их ему нашептывал, мысли одновременно страшные и приятные, а через
некоторое время, после того как он слегка перекусил и выпил чаю в кафе у Аветика, который,
естественно, наотрез отказался взять с него деньги, и похмелье стало понемногу облегчаться, и
Ломяго почувствовал даже что-то вроде той самой нервной бодрости, о которой говорил
Михаил Шашин.
10
Килил очнулся в темноте и грохоте.
Было так темно и страшно, будто он уже умер.
Он рванулся вверх, раздвигая бочки и карабкаясь, глотая воздух.
Наверху пришел в себя, огляделся.
Грохотали бочки, перекатываясь по вагону. Стучали колеса по рельсам. А в маленьком
окошке под потолком был уже вечер. Килил с опаской осмотрел бочки. Наверно, в них
перевозят какую-то сильнодействующую жидкость. Ее вылили, а газ после нее остался, этим
газом его и отравило на какое-то время. А не надо нос совать. Надо было открыть крышку и
ладонью чуть-чуть помахать на себя - и понял бы, что там такое, и безопасно.
Килил начал ставить бочки друг на друга, чтобы добраться до окошка. Добрался,
посмотрел, высунув голову. Поезд ехал в непонятном месте, вдоль сплошного забора из
бетонных плит, за ним видны корпуса какого-то завода. Килил спустился вниз. Посидел,
подумал. Вдруг вагон остановился, стало тихо. Потом опять дернулся, опять немного проехал.
Опять остановился. Кто-то ходил мимо, разговаривал, потом кричали, ругались. Дверь открыли
и почти сразу же опять закрыли. Килил прислушался, пробрался к двери, попробовал ее
открыть. Не получается. Полез обратно к окну. Голова пролезает, а остальное нет. Уже совсем
стемнело, но горят фонари и видно, что поезд на какой-то станции, а вокруг множество
железнодорожных путей. Плохо, что нельзя выйти. Но рано или поздно вагон откроют. Не
бывает такого, чтобы что-то закрывали навсегда.
Килил захотел есть. Достал из рюкзака большую бутылку воды, хлеб, сыр и копченую
колбасу. По его представлениям, именно такие продукты надо брать в дорогу: долго не
портятся. Но сыр оказался плохим, вонючим, зато колбаса была хорошая. Килил грыз ее,
откусывал хлеб, пил воду и успокоился.
Его не испугало даже то, что вскоре вагон тронулся, а потом поехал все быстрее, быстрее
и вот совсем быстро, колеса стучат дробно и весело. Ну, допустим, он едет даже не в Вологду,
думал Килил, ну и что? Лишь бы подальше от Москвы, где его наверняка ловит теперь вся
милиция. Деревни не в одной Вологодской области есть, где-нибудь в другом месте тоже
можно купить дом. И река будет рядом, и все прочее. Короче, волноваться нечего. Мать будет
беспокоиться, но он ей позвонит. Или из автомата, или купит мобильный телефон. Интересно,
продают их без паспорта? Вроде не продают. Придется тогда украсть у кого-нибудь. У
какого-нибудь богатого человека, чтобы тому было не жалко.
С этими приятными мыслями Килил заснул.
Карчин никогда в жизни не чувствовал себя так плохо. Были неприятности, были даже
беды, но все извне или вовне, в нем самом всегда все было стойко и достаточно уравновешенно.
И никогда он сам не был причиной бед или неприятностей. Совершал, конечно, ошибки, не
ошибается тот, кто ничего не делает, но сам же их быстро исправлял. А в теперешнем
положении ему было горько и мучительно думать, что именно он, а не кто иной, оказался
виновен. Вор виновен меньше, даже если профессиональный, вернее, профессиональный даже
меньше прочих виноват: он этим живет. Я ворую, а ты не зевай. Но и пацан, хоть и убить его
мало, виноват лишь в свою незначительную меру: ему счастье само в руки упало, он лишь
воспользовался. А он-то, взрослый человек, как мог! Вышел, у какого-то рынка, хоть знает, что
там ничего брать нельзя, воду особенно. Не утерпел, видите ли! Взял зачем-то всё с собой,
кроме телефона, хотя от машины отошел на десять шагов и ни один взломщик не успел бы ее
вскрыть и залезть. Не почувствовал, как сумка с руки сорвалась, вообще уму непостижимо!
Он оказался виноват перед собой и перед всеми, да к тому же и смешон. И поделиться
печалью по-настоящему не с кем, вот когда с особой болью вспомнишь, что мамы уже нет...
Лиля вроде жалела, сочувствовала, но не утерпела и спросила:
- Что же, поездка срывается у нас?
Они собирались вместе с Никитой отправиться после сдачи "Стар-трека" в круиз на
туристическом морском новом лайнере "Триумф", где одних бассейнов по два на каждой из
четырех палуб, где каждый вечер должны были выступать звезды отечественного и мирового
шоу-бизнеса, а стоянки предполагались в лучших городах Средиземноморья - и подолгу,
чтобы нагуляться и насмотреться. Юрий Иванович представил, каким бы славным оказался этот
отдых, если бы все было нормально. Ему стало горько и он закричал:
- У тебя одна печаль - что купальники твои никто не увидит! Видел, как ты их перед
зеркалом мерила! Купальники тоже: вся ж... наружу! Предупреждаю: порежу, купи
человеческие! Ты замужняя женщина и мать, между прочим, а не топ-модель!
Лиля при этом глянула в зеркало, и по ее лицу было видно, что с поименованием ее
замужней женщиной она еще согласна, а слово "мать" ей явно не понравилось. (Как
сорокалетняя женщина, став вдруг по милости рано женившегося сына бабушкой, мирится с
тем, что она бабушка, но категорически не желает, чтобы ее называли этим словом.) И почему
бы ее не сравнить с топ-моделью, тоже непонятно, данные вполне подходящие. Но ссориться
она не собиралась и сказала примиряюще:
- Юрчик, это мода, ты что? Ты же сам всегда следишь за модой, ты у меня молодец!
- Это не мода, а безвкусица сплошная! Одеваешься вообще, как бухгалтерша на б...ки в
общежитие пожарников! - Юрий Иванович умеет иногда быть вполне остроумным.
Лиля вспыхнула.
- Конечно, с твоей Юлей не сравнить! Костюмчики, чулочки даже летом, юбка ниже
колен. Ясно: возраст не позволяет, фигура не позволяет!
- Между прочим, что-что, а вкус у нее получше твоего! И образование. И книжек
побольше читала!
- А чего ты к ней не вернешься тогда? - спросила Лиля, улыбаясь ехидней, чем
следовало.
- А это вопрос открытый! - ответил Юрий Иванович и ушел из дома.
В машине он понял, что и без подсказки Лили хотел поехать к Юле. Не вернуться, об этом
нет и речи, а просто поговорить с ней. Все-таки Юля всегда была верный и понимающий
товарищ, какой и должна быть жена. И он бы не ушел от нее, если бы не парадокс природы:
мужчина, хоть и умирает раньше, но к сорока годам еще фактически мальчик, юноша, только
зрелый, а женщина уже ощутимо блекнет по всем параметрам. Конечно, Карчин это не вполне
замечал, видя жену каждый день, но однажды его пригласили на юбилейный, двадцатый вечер
встречи выпускников и он, обычно уклонявшийся, вдруг захотел пойти. Увидев своих
одноклассниц, в большинстве своем потускневших, располневших, с морщинами на лице и
особенно на шее, он был поражен. Он увидел себя в окружении полузнакомых дряхлеющих
теток, каждая из которых была старше него, а когда он оказался вблизи группы других женщин,
тоже отмечавших юбилей, но десятилетний, почувствовал себя гораздо лучше, вот они
показались ему ровесницами, да и то, пожалуй, с натяжкой. И тогда, вернувшись домой, он,
может, впервые посмотрел на жену открытым взглядом и с горечью признал, что она ничуть не
моложе его теток-одноклассниц. С этого разочарования началось, увлечением Лилей и
разводом продолжилось, и вот уже седьмой год у него новая семья...
Он с усмешкой сказал Юле откровенно (как именно и можно сказать товарищу, не
стесняясь):
- Вот, пожаловаться зашел.
- Жалуйся, - улыбнулась Юля.
Он начал рассказывать о своих неприятностях, но видел, что Юля слушает хоть и
старательно, но зыбко, куда-то все время пропадая мыслями, это читалось в глазах. Карчин
перебил сам себя и спросил:
- Случилось что-нибудь? С Данилой что-нибудь?
Юля кивнула.
- Что?
- Я хотела тебе позвонить, но все пока обошлось...
- Ты конкретно можешь сказать?
- Задерживали его в милиции. Но уже отпустили.
- За что?
- Да глупость. Шел с двумя приятелями вечером, захотел пить. Знаешь, такие стоят на
улице возле магазинов шкафы-морозильники с напитками. Ну, один его приятель взял и ударил
ногой. Он каким-то спортом занимается, что-то с ногами связано. Ударил, разбил стекло, они
взяли всего по бутылке, а тут машина патрульная проезжала. Забрали, да еще и травы этой им
подбросили... Марихуаны.
- Он у нас и наркоман к тому же? В армию его!
- Да ни при чем он! Я же говорю: стекло другой разбил, а эту гадость им подбросили!
Для того чтобы денег сорвать. Ну, пришлось отнести. Виктор Сергеевич выручил.
- Какой Виктор Сергеевич?
- Я сто раз говорила, Юра... У меня есть своя жизнь...
Карчин вспомнил: действительно, у Юли года два назад появился какой-то Виктор
Сергеевич. Карчин, узнав это, даже порадовался за нее: пусть живет женщина полной жизнью,
меньше будет обижаться на него и бесплодно ждать его возвращения. Он знал об этом Викторе
Сергеевиче только то, что тот был вдовец, жениться не собирался, работал на какой-то скучной
административной работе, от Юли, как понял Карчин, желал лишь совместного проведения
досуга. Представлялись почему-то походы в кино и в театр, поездки за город, где этот Виктор
Сергеевич, наверняка человек уже в возрасте, с молодым задором готовит шашлык в
каких-нибудь кустах, зорко посматривая, не покушается ли кто угнать его "Москвич", почти
новый, которому и десяти лет нет. Потом Юля его не упоминала, вот Карчин и удивился сейчас,
что он еще существует.
- И много понадобилось денег?
Юля назвала сумму.
- Немало! Откуда у него такие деньги?
- Для него небольшие.
- Да? И дом за городом, и на "Мерседесах" раскатывает?
- Вообще-то он в самом деле за городом живет, и "Мерседес" у него, не новый, правда.
- Слушай, а почему бы тогда ему Данилу от армии не откупить, а?
- Ты странные вещи говоришь, Данила твой сын!
- Именно. И я имею право решать его судьбу. Так? Вместе с тобой. Так?
- Конечно.
- Тогда слушай: ему действительно надо в армию! Здесь он скурится, сколется, сопьется
и сдохнет под забором!
- Какие ты вещи говоришь...
- Я обрисовываю реальную перспективу! Где он вообще?
- На роликах поехал покататься с друзьями, на "Тульскую", там комплекс какой-то...
- С теми друзьями, которые стекло били?
- Эти нормальные. А там просто дурная компания. Просто Данила слишком добрый, у
него развито чувство локтя. Он был ни в чем не виноват, а молчал.
- Не виноват! Откуда ты знаешь? Может, он у них вообще там самый главный! Ты над
ним кудахчешь, а сына надо знать!
- Я его знаю! А если не нравится, как я его воспитываю, встречайся с ним и говори!
- Поздно говорить! Вырос уже! В армию - и пусть его обломают! Там он забудет, как
сладкой водички даром попить!
В общем, встреча кончилась глупой руганью.
А другой день принес новые огорчения. Звонки по поводу "Стар-трека" раздавались
каждые десять минут. Все торопили, требовали, гневались, недоумевали. Строители
предложили новый вариант документации. Если не вдаваться в технические подробности, суть
сводилась к тому, что детальные предложения изменений проекта заменялись суммой этих
предложений. Результат в итоге был тот же, но зато подписать это Карчин имел право
единолично. Ну, и еще две-три страховочные подписи.
Однако ответственность такая, что в случае чего - верный суд и верная тюрьма. А
Карчин этого страха уже натерпелся. Поэтому он пробивался на прием в мэрию, надеясь на
другое решение. И - луч свет в темном царстве - пробился, его приняли. Карчин, волнуясь,
но сдерживаясь, честно все рассказал. Несчастный случай есть несчастный случай. Нельзя,
чтобы из-за него рухнул такой проект. Один из лучших проектов этого года. Презентативный и
репутационный проект для всех, включая городские власти.
Его выслушали, все понимая, кивая и соглашаясь, и сказали: кто против, но в чем,
собственно, проблема? Проблема в том, ответил Карчин, что нужно объехать заново два
десятка инстанций и заново поставить два десятка подписей. Которые, кстати, были уже
поставлены. Что поделаешь, вздохнули в ответ, правила есть правила, заново так заново. И тут
Карчин поступил неосторожно - от обиды и от негодования. Я знаю примеры, сказал он, когда
эти правила корректировались. В том смысле, что звонка из мэрии было достаточно, чтобы...
Ему не дали договорить и возмутились: вы что же, предлагаете нам закон нарушить? Надавить?
Приказать? Мы не имеем права такими вещами заниматься! При этом и Карчин, и те, кто
говорили это, прекрасно знали, что такими вещами мэрия занимается ежедневно и чуть ли не
ежечасно. Но Карчин по каким-то причинам из этого круга привычных занятий вдруг выпал.
Утратил вдруг доверие и авторитет. Стал в одночасье тем, для кого не стоит стараться. И он
почувствовал себя в этот момент человеком из советской очереди, который был в первых рядах,
но которого вдруг оттерли, он оказался последним и ему ничего не досталось.
Покровитель и благодетель Линьков тоже удружил: уехал отдыхать на десять дней в
Марокко, на побережье Атлантики, а телефон, похоже, отключил, чтобы не отвлекаться от
отдыха, или вовсе с собой не взял.
Обидел Ясинский, не взявшись сам за дело, а поручив его молодому и неопытному
Шацкому. Шацкий, правда, сначала Карчину понравился, однако время идет, а результатов нет.
И со стариком что-то у него там повисло, что-то не получается, и мальчишка вот исчез.
Напугался, наверно, бродит где-то по городу.
Карчину очень не хотел
...Закладка в соц.сетях
