Жанр: Драма
Гу-га
...ах в пятнадцати от болота, нас останавливает майор, едущий в "виллисе".
- Откуда... Что за вид? - спрашивает он.
Мы стоим и молчим, только смотрим на него. Майор почему-то тоже замолчал, садится в
машину. И все оглядывается на нас.
В военной зоне рядом со станцией моемся в бане. Вещи наши жарятся тут же, за железной
дверью. От тепла и горячего пара становится вялым тело, начинает идти кровь там, где
щиколотка, болит опухшее колено. И еще болят почему-то ребра, трудно повернуть голову.
Черная грязь раз за разом слезает с нас, но появляется вновь, как будто сочится из наших пор.
Руки все равно остаются черными, и их не ототрешь. Долго стираю платок с вышитыми
буквами. Их и не видно. Рубчатый шелк превратился в сетку с дырочками, но платок не
выбрасываю.
Шатаясь, выходим в прихожку. Потом долго штопаем, зашиваем наши штаны,
гимнастерки, пришиваем пуговицы. У некоторых все разлезлось на локтях и коленях, но ничего
нам тут не дают. Это уже в части. Спим в свободной землянке на нарах, укрываясь с головой
шинелями.
Снова повторяется все сначала: те, которые лежат там, в торфе, укрытые шинелями, бегут
рядом со мной, кричат беззвучно...
Сбрасываю с лица сухое, жесткое сукно. Кудрявцев лежит и смотрит пристально в
потолок. За ним вижу еще чьи-то широко открытые глаза. Никитин сидит, прислонившись
спиной к деревянной стойке. Маленькая желтая лампочка горит у входа, где положено быть
дневальному. Мы зажигаем еще одну - большую лампу посредине вкопанной в землю
казармы, садимся все вместе и сидим так до утра...
Прибежавшие утром пацаны сказали об этом. Но нас не хотят пускать. В первый раз за
много дней топчемся мы беспомощно. Маленькая женщина в сапогах и халате громко кричит
на нас. Потом приходит начальник госпиталя, толстый человек без погон, и разрешает нам
войти.
Капитан Правоторов лежит в комнате, где в ряд стоят кровати. Здесь, наверно, была
школа, вместо тумбочки у двери стоит старая парта с оторванной крышкой. Мы становимся
вокруг, садимся на соседнюю пустую, без матраца койку и смотрим на капитана. У него белое
выбритое лицо, перевязка от плеча к шее и там, где должна быть левая нога, пусто примято
одеяло.
Пацаны стоят у этой пустой ноги. Капитан сначала смотрит на. них, потом на нас. Лицо у
него спокойно.
- Вот так, - говорит он.
Никитин достает из-за пазухи немецкую фляжку, обернутую сукном. Капитан косится на
дверь, берет фляжку здоровой рукой и подсовывает ее себе под матрац.
- Вот так, - повторяет он.
Все молчат в палате, лишь кто-то с обвязанной вместе с глазами головой мечется, стонет в
углу. Приходит толстый начальник, и мы уходим. Оборачиваюсь у двери и вижу, что капитан
Правоторов смотрит неподвижно в потолок.
У всех нас уже документы на руках. Писарь - старшина из здешнего штаба - говорит,
встряхивая кудрявым волосом и пощелкивая пальцами:
- Осталось документы вам вручить как искупившим, независимо от срока. И погулять
можете. Тут бабы без мужиков по селам. Отчего солдат гладок: поел да на бок!
Мы не смеемся с ним, и он пожимает плечами.
- Как хотите.
Никитин и еще двое едут искать свои части. Они уже договорились с каким-то младшим
лейтенантом - связистом из колонны и уезжают на машине, груженной катушками с кабелем.
Нас лейтенант Ченцов провожает до станции.
- Тебе в госпиталь надо, лейтенант, - говорит ему Кудрявцев.
- А ну его в!.. - громко ругается почему-то тот и дергает головой. Мы лезем в пустой
товарный вагон. Там мелкая белая пыль на полу и на стенках. Муку, наверно, везли. Другие
вагоны закрыты, а на площадках холодно.
Становится темно, ни одного огонька не видно на станции. Состав трогается, и долгий
паровозный гудок заглушает на время отдаленный грохот, что слышится весь день откуда-то
из-за горизонта. Мы сидим на полу вагона и качаемся, ударяясь о стены, друг о друга...
На огромной узловой станции, где больше ста путей, ждем четыре дня эшелон в сторону
Средней Азии. Здесь пункт формирования - целый военный город со складами, штабами,
столовыми. Все уже получили назначения и разъехались в разные стороны. Вчера уехал
Бухгалтер, зачисленный почему-то в роту химзащиты. Он долго писал письмо непонятными
знаками, справа налево. Меня он попросил отдать это письмо там, на месте.
Нас теперь пятеро: я, Кудрявцев, танкист Шевелев из Полтавского училища и пацаны. С
ними еще не все ясно. Иду в длинный барак, где сидят писаря. Там полно людей. Некоторые по
месяцу ошиваются здесь и получают довольствие. Какой-то хмырь в коверкотовом кителе,
немецких сапогах и танковом шлеме качает права:
- Давить вас, сучару, следует!..
Сегодня за столом здесь другой старшина: маленький, черный, с заросшими волосом
ушами. Он встает, и тут видно, что у него нет левой руки.
- А ну... уматывай! - говорит старшина, и тот, в кителе, уходит.
Я стою.
- Чего тебе? - спрашивает маленький старшина.
Показываю на пацанов.
- Вот, документы на них.
Старшина берет направления у пацанов, читает.
- Ну, и что?
- Домой им надо.
Еще раз мельком смотрит старшина на пацанов, рвет их направления и выписывает новые.
Потом выходит ненадолго, возвращается, заносит фамилии в книгу и отдает бумаги пацанам.
- В распоряжение военкомата по месту жительства!
Теперь все правильно.
Лежу на верхних нарах в теплушке. Здесь Кудрявцев, Шевелев и у самой отдушины
пацаны. Они везут с собой вещмешок с консервами, коробку яичного порошка и большой
мешок с хлебом. Это у них от того дня, когда мы в последний раз получили паек на всю роту.
Пацаны перебирают свои вещи и о чем-то шепчутся.
Болтая ногами, сидит рядом какой-то списанный по болезни, с лишаями на голове
сержант-сверхсрочник. Он видел, как однорукий старшина заменил пацанам направления, и
рассказывает с увлечением:
- Это что, писарь и не то может, похлеще другого генерала.
Раз так вот на станции идет с патрулем дежурный лейтенант. Судьба известная. Простой
взводный, и связей у него нигде. Вдруг из проходящего поезда сержант: так и так, мол, товарищ
лейтенант, деньги потерял. Не можете ли выдать казенных двести рублей, сразу по приезду
пришлю. А у лейтенанта свои как раз были, в карты там выиграл или чего еще. "На -
говорит, - тебе мои!" Тот поблагодарил, аккуратно все записал в книжечку: имя-отчество,
номер части и уехал. Лейтенант и думать забыл, как вдруг перевод. И приписка к нему: спасибо
за доверие, но это еще не все. В самое ближайшее время ждите счастливого изменения судьбы.
И точно, проходит месяц, вдруг внеочередной приказ: такому-то - присвоить старшего
лейтенанта. Через два месяца еще приказ - капитана, потом майора.
И года не прошло, стал мужик полковником. Затем опять получает письмо: помните, мол,
того сержанта, которому двести рублей не побоялись дать взаймы. А был тот сержант писарь
простой из главного штаба...
Все, кто служил, знают эту историю, только рассказывают каждый раз по-другому. Таких
говорливых двое-трое в вагоне. Остальные молчат. Тут люди с разных фронтов, из полков и
дивизий. Часть, как и мы, возвращаются в свои училища, другие - новый набор. Сидят или
лежат группами на нарах и никуда не смотрят.
- Ты что, писарем был? - спрашивает Кудрявцев у лишайного.
Тот понимает, что не к месту его трескотня, и умолкает.
Выхожу на какой-то станции. Дождь идет пополам со снегом.
Бабы с горшками и казанами продают пареную картошку. Беру ее на всех в полу шинели.
Женщине в мужских ботинках и с закутанным до носа лицом даю немецкий нож с деревянной
ручкой.
- Ой, да на что он мне! - говорит она.
- Бери, Дашка, - отзывается мужчина, торгующий табаком. - Кабана будет чем колоть.
Не схочешь, я деньгами отдам.
Мне не жалко, у меня в сапоге еще один, эсэсовский, с надписью по лезвию. Кроме того,
везу с собой "вальтер" второй номер и маленький бельгийский "дуо" с перламутровой ручкой
чуть больше зажигалки. Его я взял в доте, на офицерской половине. А к чему мне все это, сам
не знаю. И другие везут оружие. Говорят, в Чирчике будут отбирать.
Наступает вечер, потом ночь. Качается и гремит на стрелках вагон. Светятся в темноте
красные точки самокруток и папирос. Те, кто не курит, тоже не спят, я знаю. Уже во второй
половине ночи где-то на нарах внизу слышится рыдающий крик. Бросаемся туда, держим
кого-то руками. От входа приносят фонарь. Здоровенный парень - старший сержант бьется
под нами. Он сбрасывает с себя сразу несколько человек, с размаху ударяется головой о доски и
кричит теперь на одной ноте, дико, пронзительно. Мы снова наваливаемся на него, тоже
кричим, а он матерится, рвет на себе зубами гимнастерку.
Постепенно старший сержант затихает, тело его делается мягким, беспомощным, слезы
текут по лицу. Мы отпускаем его, ложимся по своим местам и слушаем стук колес...
Взрывается и долго, нескончаемо гремит железо за тонкой стенкой вагона. В
приоткрытую дверь виден белый речной туман, мелькают близко черные пролеты. Днем
переезжаем еще один мост, и сразу становится теплей. Поезд делает поворот и идет теперь
прямо к югу. Голая безбрежная степь движется вместе с нами. Никого не видно тут до самого
горизонта.
Парень, который шумел ночью, все стоит у сдвинутой до отказа двери. На лице его
какая-то слабая улыбка. Он роется в своем вещмешке, достает массивный "парабеллум" и, все
так же странно улыбаясь, начинает садить в небо. Кто-то внизу примерился, чтобы подбить у
него руку, но тут слышатся выстрелы из другого вагона, из третьего. Весь эшелон уже палит
просто так, неизвестно почему. Я тоже выпускаю из "вальтера" целую обойму, и с каждым
толчком в руку будто жизнь возвращается ко мне. Из переднего вагона далеко в сторону летит
что-то хорошо мне знакомое, становится торчком и катится по песку. И, лишь когда ударяет
взрыв, понимаю, что это граната.
Стрельба сразу стихает. Все мы в вагоне словно ожили, переговариваемся друг с другом,
кто-то громко смеется. Чувствую, что очень голоден. Начинаем есть, наперебой рассказываем о
том, кто куда едет - говорится при этом не часть или училище, а фамилия командира: к
генералам Спирину или Лобанову, к генералу Дужкину, к полковникам Ермакову, Бастрыкину,
Бородину. К двери теперь не протолкаться. У некоторых сохранились немецкие фляжки в
сумке, и всем приходится по глотку.
Но к вечеру в вагоне делается тише. Постепенно заканчиваются разговоры. Лунный серп
сеет в степи покойный призрачный свет. Плавно покачивается вагон. Теплый ветер задувает в
широко открытую дверь, принося далекие смутные запахи. И, будто вздох, приходит песня...
Эту песню знают все. Ее пели когда-то мои родители и родители каждого из тех, кто
лежит здесь на нарах в качающейся теплушке. Неизвестно даже, запел ли кто-то один ее или
сама она началась, только горький толчок отзывается в сердце.
Больше месяца я не пел и всей грудью ощущаю обретенное право. Песня рвет сердце,
слезы проступают на глазах от общей нашей причастности к тому, что было и будет. Из всех
вагонов она теперь слышится: задумчивая, печальная, полная осмысленного страдания.
Разгорелась кровавая битва.
И боец молодой вдруг поник головой
Комсомольское сердце пробито.
Эшелон несется в ночной степи, желтый слабый свет падает из вагонных дверей на землю,
рассеиваясь, умирая где-то совсем рядом. И только великая простота чувства может вылечить
раненые души.
Песня кончилась, уйдя куда-то вместе с желтым светом из дверей, эшелон спит крепким
сном.
Днем на большой степной станции ярко светит солнце. Мы сбрасываем гимнастерки и
ходим голые по пояс, подставляя грудь и спину мягкому ровному ветру. Кудрявцев поставил
напротив вагонных дверей чей-то фанерный, чемодан и бреется, глядя в маленькое немецкое
зеркальце. Смотрю внимательно, как он густо мылит лицо, с легким скрипом срезает жесткую
рыжую щетину. Пробую рукой свой подбородок и ощущаю уже не один только мягкий пух, как
было раньше.
Прошу у Кудрявцева бритву. Она тоже немецкая, с монограммой. Смачиваю лицо теплой
водой из котелка, так же, как и Кудрявцев, старательно тру его пахучим эрзац-мылом. Потом
осторожно раскрываю бритву и, далеко отставив от себя локоть, прикасаюсь лезвием к щеке. К
радости моей, бритва легко и свободно скользит по лицу, не врезаясь в кожу. Вздыхаю
облегченно и начинаю уже с твердостью водить ею по щекам и подбородку, снимая редкие,
неровно растущие волосы. Бреюсь я первый раз в жизни.
Еще через неделю я лечу самостоятельно. Три дня подряд мне давали вывозные
инструктор Кравченко и командир отряда Чистяков. Перед этим в медкомиссии меня крутили
на стуле и все такое прочее. Я скрыл от них больную ногу: кость еще видна в ране и щиколотка
припухшая. Стараюсь не хромать, когда смотрит Ларионова или комэска...
Механик Лешка Танцура прилаживает во второй кабине мешок с песком. Выруливаю на
старт, делаю разбег. Так... Осмотрительность прежде всего... капот - горизонт, скорость,
стрелка, шарик... Иду в зону.
Вчера меня встретил сержант Митрошкин из штаба, суетливый парень с мягкими
полными щеками.
- Тираспольский, третий месяц уже взносы не платишь! - строго сказал он мне.
Митрошкин комсорг, и со штабом у нас общая организация. Видно, не знает он, что со мной
было, или забыл. По комсомольской части меня не разбирали. Заплатил ему восемьдесят копеек
за два месяца... На почте я забрал все письма.
Долго стоял в казарменном коридоре перед ровной линией плакатов. "Будь таким, как
Покрышкин!", "Будь таким, как Луганский!", "Будь таким, как Кожедуб!.."
Да, здесь тоже уже осень. Белые хлопья облаков движутся навстречу. Выхожу в мутную
сырости! и "разу ледяной ветер задувает за спину. Становится холодно, хоть под комбинезоном
у меня новая гимнастерка. Скоро станем летать в куртках с воротником...
Над облаками беспредельно синее небо. Летом оно тут белое от жары. И солнце теперь
другое - чистое и холодное. Мне нужно нагонять пропущенное, но сегодня еще все старое, как
записано в задании. Начинаю с того, чему учат с самого начала на крайний случай. Убираю
обороты и резко, одновременно даю левую ногу и ручку вправо до отказа. Как задержанная на
ходу лошадь, машина становится дыбом, бессильно зависает, валится через крыло, и земля
вместе с белыми облаками начинает навстречу мне круговое, затягивающее вращение.
Отсчитываю полтора витка, резким обратным движением ручки и ноги вывожу машину из
штопора. Даю полный газ. Земля перестает кружиться, медленно поворачивается, уходя косо
вниз, под крыло, меня привычно прижимает к сиденью, очки давят на лоб, и я выхожу боевым
разворотом снова в синее небо...
Алма-Ата
Август 1981 - январь 1982 года
Винт изменяемого шага
Авиаметеостанция
Крепкий табак
Курс учебно-летной подготовки
Показания прибора "Пионер"
- Сколько? (узбек.)
- Полторы тысячи. (узбек.)
- Тысяча. (узбек.)
Мальчик, ребенок (узбек.)
Густой сбитень из яиц, муки, меда
Ташкентский медицинский институт
Фармацевтический институт
Наркоман
Контрольно-пропускной пункт
Служба машинно-товарного обеспечения
"Бывшее в употреблении"
"Бывшее в употреблении"
Батальон аэродромного обслуживания
- Ползком, быстро! (нем.)
- Хорошо ли живете?.. (узбек.)
- Хорошо. (узбек.)
Начальник караула.
Реактивные снаряды.
Закладка в соц.сетях
