Жанр: Драма

Гу-га

сторінка №3

м. Ну, это старые сержантские сказки. Однако Бухгалтер, хоть и не
знает что это такое, теперь широко открывает глаза, когда тянет курок. Через неделю уже хоть в
щит попадает. И задница из окопа не торчит.
То же и с Сиротой. Тот вообще за курок боится взяться. Лежу рядом, зажав его пальцы, и
вместе стреляем. Потом уже стреляет он сам. Собственно, не мое это дело. Такой же я, как и он.
Правоторов переложил все на нас. А сержанты из полка, которые должны этим заниматься,
стоят и курят. Оба лейтенанта, Ченцов и Хайленко, появляются тут от случая к случаю.
Хорошо стреляет Иванов. Рука не шелохнется, и пули ложатся кучно, одна к одной. Все
улыбка на его лице, даже детская какая-то. Только глаза смотрят прозрачно. Теперь он ест
вместе со всеми. И как будто стесняется при этом: рукой прикрывает миску, когда сгребает со
дна затертую в суп крупу.
Узнаем, что скоро едем. Нас выстраивают на плацу. Приходит какой-то высокий
полковник. С ним майор из комендатуры и старший лейтенант с юридическими погонами,
который принимал тюремных. Два раза зачем-то проходим строем. Без песни: нам петь не
положено.
Полковник совсем старый, с провисшими сзади на сухом теле брюками, но злой.
Неизвестно даже, откуда он появился: то ли местный, то ли инспектор из округа. Мы идем
плохо, без чувства. Как-то мешает, что без песни. Тюремные вообще топчутся как попало.
Капитан стоит, будто это его не касается.
- Отставить! - громко кричит полковник и поворачивается к капитану Правоторову. -
Чем вы занимались с ними все эти дни?! Я вас спрашиваю, товарищ капитан!
Капитан Правоторов поднимает глаза на полковника, будто впервые его увидел. Потом
что-то негромко говорит. И рот у полковника вдруг делается совсем круглым:
- Вы... рапорт...
Но капитан уже не слушает его. Полковник идет к калитке, проделанной в заграждении из
проволоки, и его пышные брюки-галифе мотаются под ветром из стороны в сторону, будто
ничего нет под ними. В строю довольны. Кажется, мы слышали, что сказал инспектору капитан
Правоторов.
В последний день мы, взводные, сидим в канцелярии и пишем списки: кто, откуда, по
приказу или по суду, на сколько. Входят конвойные, ведут еще двоих. Перестаем писать,
смотрим с удивлением. Старшина и ефрейтор поднимают и тут же опускают головы.
Те, которых привели, дети, совсем еще пацаны, можно сказать. Одному и шестнадцати,
наверно, нет, а другому и вовсе тринадцать или четырнадцать.
- Так... Хрусталев, Рудман. - Капитан Правоторов медленно читает сопроводительные
документы. - Групповое хищение со взломом. На всю катушку. Что же похитили вы там?
Пацаны переглядываются.
- Муку, - глухо говорит старший.
- Так, муку...
Оба худые, в каких-то опорках. Старший совсем бледный, так что синие жилки
обозначаются на лице. Другой - маленький, черный, всякий раз вздрагивает от вопросов.
Вместо рубашки у него какая-то кофта с розовыми полосками, очевидно, перешитая из женской
одежды.
- Эвакуированные? - спрашивает капитан.
Оба почему-то опускают головы.
- Где же вы... это?
- На станции...
Старший уже смелее рассказывает: вагон стоял, Вадька, маленький, с крыши полез и
торбу с мукой ему передал. Тут как раз и милиция, вохра...
Приходит старший лейтенант с узкими погонами, за которым послали. Он читает
документы, поглядывая на пацанов. Потом они с капитаном тихо говорят о чем-то.
- Сколько вам лет? - спрашивает старший лейтенант.
- Восемнадцать! - поспешно, в один голос отвечают пацаны.
Капитан нетерпеливо постукивает рукой по столу. Старший лейтенант еще раз смотрит на
пацанов, быстро подписывает документы и отворачивается.
- Так. - Капитан теперь смотрит на нас. - Тираспольский, к себе возьмешь!
Мы с ефрейтором и пацанами идем на склад "б/у", подбираем им комплекты
обмундирования, ведем в баню. Оба они тонут в армейских брюках, а младшему приходится
подворачивать рукава гимнастерки. Пилотки висят у них на ушах, приходится ушивать их
сзади. На остальное нет времени.
- Правоторов всегда таких берет, - рассказывает мне ефрейтор. - Тут, считай, кража
социмущества: сколько лет загорать. С бородой выйдут. А так: раз-два, и готово. Хорошо в
войну: долго не сидеть. Вот и прибавляют себе такие пацаны годы, чтобы в штрафную. Если
человек жалостливый, конечно, найдется... Вас кто научил?
Это он спрашивает у пацанов.
- Адвокат Илья Евсеевич сказал: говорите, что восемнадцать, потом, после суда, -
охотно рассказывает старший, Хрусталев.
- Говорить-то все можно. Как посмотрят. А Правоторов всегда их берет!..
Мы уже в вагонах. Их в эшелоне полсотни. Лишь штабной - пассажирский, остальные
красные, товарные, с трубами утепления наверху. Первые два вагона после штабного - наши.
Должен быть полный батальон, но добирают уже там, на месте. Если же и там не доберут, то
будет отдельная рота. Так объясняет нам один из лейтенантов - Ченцов.
Нары у нас в два этажа, и дверь так задвинута, что не может открыться шире, чем для
одного человека. В каждом вагоне сержант с автоматом и часовой. Снаружи на нашем вагоне
кто-то мелом написал: "...дец немецким оккупантам!" Это от души.
Взводным разрешено выходить. Стою и смотрю, как грузятся в другие вагоны два
обычных маршевых батальона: с оружием, минометами, боекомплектом. На разъезде тут один
только запасной путь, и вокруг голая степь. Командиры торопят: крики из конца в конец
эшелона, команды, ругань. На западе в горячей песчаной мгле мутно расплывается солнце. Мы
поедем в другую сторону.

Наш капитан подходит к вагону:
- Иванов!
Тот выпрыгивает на землю. Капитан Правоторов делает мне знак. Втроем мы идем на
другую сторону пути, мимо паровоза, к стрелке. Там лишь какой-то железнодорожник возится с
фонарем.
- В Ташкенте будем завтра к ночи. Найдешь нас там, - говорит капитан Иванову.
Тот смотрит своим прозрачным взглядом и к чему-то прислушивается. Рельсы гудят.
Среди желтых холмов появляется черная паровозная туша. Она стремительно растет в
оранжевом диске заката.
- Смотри там... патруль!
Иванов утвердительно кивает головой.
Гром нарастает, и вот уже, полыхая горячим ветром, несутся мимо тяжелые темные
цистерны маршрутного. Иванов бежит рядом. Руку его дергает, рвет, тело подхватывает ветер,
он подтягивается и исчезает в будке между цистернами. Через минуту ничего уже не видно,
перестает дрожать земля, рельсы затихают.
- Пошли, - говорит капитан.
Ночью, едем, потом долго стоим, опять едем. Качается фонарь у двери. Кто-то плачет во
сне, тонко скулит. Сапогом бы пустить, чтобы заткнулся.
Днем в открытую дверь задувает дым от паровоза. Сквозь летящие угольные зерна видны
сады, речка, прямоугольники кураги на крышах. Это же старый город. Где-то тут за деревьями
наш аэродром...
Больше не смотрю, протираю тряпкой засорившийся глаз. Не тряпка это, а большой
мятый платок из парашютной ткани. И буквы синие крупно вышиты в углу: "Б. Т."- Борис
Тираспольский. В мелких квадратиках шелка остается черный след.
Едем уже без остановки. Закат теперь слева, поворачиваем к северу. Поздно ночью яркие
электрические огни поочередно высветляют внутренность вагона. Щурим глаза от света.
Наконец останавливаемся. По пустой платформе гулко стучат сапоги.
- Ташкент, - говорит кто-то.
Все задвигались. В дверь к нам грузят мешки с хлебом, консервы, заливают титан водой.
Это воинская площадка, я здесь уже грузился когда-то. Капитан неподвижно стоит напротив
нашего вагона. Никого больше нет на платформе. Трогаемся только к утру.
Потом еще долго стоим в Чирчике, в черте города. Как и в прошлое утро, делается
поверка. Лейтенант Ченцов опять не называет фамилии Иванова. Выставляю голову из вагона,
смотрю налево, потом на мост через пути: никого нет. И капитана не видно. Трогаемся...
Мы поворачиваем все ближе к закату. Пламенно-желтые полосы наискось ударяют в
дверную щель, просвечивают вагон до самой дальней стены. Ночью опять кто-то плачет. Лезу в
угол, в темноту. Это, оказывается, пацаны.
Плачет старший, и не во сне, а с открытыми глазами.
- У него мать больная, - говорит младший, Вадик, и обращается к напарнику: - Ты не
бойся, Линка за ней посмотрит. Продадут чего-нибудь, если что. Линка - моя сестра. Мы в
бараке с ними, в комнате одной. Днепропетровские...
Под утро опять стоим. Тишина такая, что, кажется, вся земля уснула. Лишь где-то в
лунном свете блеет козленок: должно быть, на разъезде. Тяжелый грохот наваливается
неожиданно, качаются вагоны. И проходит тоже сразу, как будто исчезает из этого мира.
Маршрутный наливной состав пропускается даже раньше воинских.
Медленно, почти незаметно трогаемся. Кто-то касается моего плеча, обрывая утренний
сон.
- Тираспольский... Я это.
Пахнущий ветром и нефтью, тяжело еще дыша, укладывается рядом со мной Иванов.
- В облаву попал. У самого вокзала, - говорит он и затихает.
Потом через некоторое время снова говорит возбужденно, торопясь все объяснить. -
Жена у меня в Ташкенте, понимаешь. На текстильном работает. Два года девочке. Вот...
Смотрю в предутренней тьме на карточку. Молодая женщина с сильно завитыми, как у
Ладыниной, волосами, в платье с прямыми плечами, Иванов, тоже в пиджаке с плечами и
расстегнутой бобочке, смотрит куда-то, откинув голову. И девочка между ними с широким
лобиком вся подалась вперед. Ручка на колене у отца.
- Верка обрадовалась. Ну, вот, солдат ты, говорит, - шепчет Иванов.
Утром на поверке, будто ничего не случилось, называют его фамилию. Капитан только
коротко здоровается с ним. И другие молчат, хоть все знают про то, что отпускали домой
Иванова.
Будто сломалось что-то между нами и тюремными после того, как вернулся Иванов.
Раньше Левка Сирота заискивал перед нами. Теперь он уже не боится нас, сидит, как-то
странно согнувшись в три погибели на нарах, и рассказывает мне:
- Вот лафа была перед войной. По житомирской ветке или от Бахмача работали. Сажусь
в поезд: в чистой рубашке мальчик, даже платочек для носа. По плацкарте, чин чином, никто и
не скажет ничего. А под утро через другой тамбур уже с чемоданом. Пахан у нас в Дарнице
был. Посмотрит сверху на чемодан и определяет: сто рублей тебе за него или двести, а то сразу
пятьсот. Знаешь, что тогда пятьсот рублей были!..
- Ну, а хозяин? - спрашивает Кудрявцев.
- Что хозяин? - не понимает Сирота.
- Да чей чемодан ты спер. Ему каково?
Сирота моргает короткими ресницами:
- Ну, а ты, когда парашют толкал?
- Дурак, он же казенный.
Капитан Правоторов теперь вовсе перебрался к нам: лежит на нарах с закрытыми глазами,
но не спит. К обеду уходит в офицерский вагон. Приходит оттуда уже тяжелый: поднимается по
железной ступеньке, стараясь точно ставить ноги. Ужинает с нами из котелка. Хлебнет две
ложки и снова ложится. Никто у нас громко не говорит и не матерится при нем.

К вечеру, когда спадает жара, лезем на крышу. Нам негласно позволяется. Лишь
тюремные не делают этого: сами понимают свое положение. Еще пацанов мы берем с собой.
Вот уже третий день вокруг ровная степь, серая, с желтыми пятнами колючки. Ночью вдруг
пахнет морем и даже слышится прибой. Наутро все та же степь, и верблюды стоят у
горизонта...
Мы с Шуркой Бочковым сбрасываем рубашки, лежим на жесткой крыше, обдаваемые
жгучей паровозной пылью. Кудрявцев не снимает даже гимнастерки, сидит, лениво
привалившись к трубе утепления. Утром, когда приходится, моемся у водокачки, пока паровоз
набирает воду. В маршевых батальонах это не разрешается. Из эшелона смотрят на нас без
зависти, понимая наши нынешние права. В вагонах у них поют песни. Мы не поем...
Остальное все происходит без задержки. Железный грохот прерывает солнечный день.
Сквозь мелькающие пролеты моста видна река. Темный косой дождь сечет стенку вагона.
Становится холодно и сыро. Вечером опять грохот, только более долгий, устойчивый. И река
шире: берега тонут в пелене дождя. Когда мост кончается, вдруг открывается край неба. Закат
тут совсем другой: красный, в черно-синих тучах. Мы едем теперь прямо на этот закат.
Россия... На станциях женщины продают горячую картошку. Они суют ее к нам в вагон
мимо часовых. Одну только картошку. Стоит она недорого, но без соли. Соль у нас есть. Мы
едим и греемся.
Дождь уже не кончается. Красные и желтые полосы плывут вместе с нами. Близкие
деревья роняют листья, а в проемах видны поля, с которых убрали хлеб. Потом все краски
вдруг пропадают, остается только серая. Печные трубы без домов то приближаются, то
исчезают за дождевыми полосами. Черная вода стоит вдоль пути.
- На триста метров немцы жгли от дороги, - говорит Кудрявцев. - Белоруссия.
Ночью выгружаемся. Синяя лампочка горит где-то на разбитой станции. Чтобы не
окоченеть, бежим с часовыми строем по невидимой дороге. Тяжелая грязь липнет к сапогам.
Потом спим в сарае без света, и всю ночь со двора доносятся команды. Где-то ревут танковые
моторы. Потом они стихают и становятся слышны далекие глухие удары.
Утром строимся во дворе. Не двор это, а военная зона километра полтора в длину. Сейчас
здесь тихо, лишь следы от гусениц остались в черной непролазной грязи.
- Быстрее, быстрее разбирайся со своими, капитан! - кричит с подъехавшего "виллиса"
майор с красной повязкой на рукаве и коротко, мельком, смотрит на небо.
Нам выдают шинели "б/у". Старшина на грузовике, который привез их, поднимает
каждую шинель, примеривает на глазок и бросает кому-нибудь из нас подходящую по росту.
Шинели разномастные: серые, розоватые и мягкие зеленые - английские. Смотрю свою на
свет и хорошо вижу через нее небо. Ворс вытерся без остатка, и она, как старый мешок. Шурка
Бочков трогает меня за руку:
- Смотри!
У его шинели, как раз на груди, кругло заштопанная дырка. Рассматриваем спину: там все
цело.
Где-то далеко все не прекращаются глухие равномерные удары, будто вагоны на станции
стукаются тяжелыми буферами. Время от времени кто-нибудь перестает возиться с шинелью,
прислушивается. Никто ни о чем не спрашивает. Мы знаем, что это не вагоны.
- Хрусталев, Рудман!..
Пацаны, путаясь в шинелях, спешат к капитану. Тот стоит возле грузовика и говорит о
чем-то со старшиной, показывая на них. Старшина кивает головой:
- Давай, лезь, недоростки!
Пацаны лезут в кузов, и машина трогается.
- Поторапливайся! - слышится команда.
Строимся и быстрым шагом идем через ворота и дальше к синеющему неподалеку лесу.
Когда приближаемся к нему, слышится прерывистое "гу-гу-гу". Забытый холодок появляется
где-то внизу живота.
- Воздух!
Рассыпаемся в подлеске среди мокрых кустов. Один из часовых, курносый парень с
белыми бровями, остается стоять с винтовкой в руке, озирается на нас растерянно:
- Эй, куды вы, куды?..
- Ложись... твою мать! - говорит спокойно капитан, и тот поспешно опускается на
корточки, прячет голову в воротник шинели.
Бьют откуда-то зенитки в невидимое небо. Самолеты вываливаются из невысоких туч
прямо над станцией, входят в полупике - "мессершмитты". Бомбы отрываются, описывают
короткую медленную дугу. Неслышные разрывы, и только потом вздрагивает земля. Когда-то я
уже видел это. В сорок первом прикомандированным к запасному полку
пацаном-спецшкольником шел я по Украине от летних лагерей на Куяльницком лимане почти
до Ростова. Только все тогда было иначе.
Почему-то твердеют у меня руки и слышу другой, знакомый гул. Четыре слитые с
облаками тени проносятся над нашей головой, ложатся в вираж. И еще два, круто - с другой
стороны. "Ла-пятые"!..
"Мессершмитты" - то ли семь их, то ли восемь - разлетаются в разные стороны. Бомбы
летят теперь куда попало. Одна ухает в лесу. Воют моторы на форсаже. Это наши. Бой идет у
нас над самой головой. Вздрагивает, будто надламывается по длинному фюзеляжу немецкая
машина и валится, дымя, куда-то за деревья. Два "Лавочкина" делают разворот и, набирая
высоту, уходят в серые облака вдогонку за другими.
Перевожу дыхание. Шурка Бочков стоит на коленях с побледневшим лицом. Правая рука
у него, так же как и моя, где-то у солнечного сплетения. Левая - на отлете. Как в кабине: на
ручке управления и секторе газа. У Кудрявцева руки сведены вместе. Он был
стрелком-радистом на "Илах".

Заметив мой взгляд, Кудрявцев разводит руки, начинает отряхивать шинель. Ему
досталась танковая, короткая для его роста...
Весь день идем вдоль черной, с грязевым накатом дороги. По самой дороге идти нельзя. В
низинах и ямах бурая торфяная жижа наливается в голенища, не говоря о бойцах, у которых
ботинки. Да и движение частое на дороге: в ту сторону - нескончаемый хвост трехосных,
крытых брезентом "студебеккеров". Нет-нет, мелькнет между ними еще довоенная заплатанная
полуторка с уложенными снарядными ящиками. Навстречу - одиночные машины.
Перебинтованные люди обязательно орут нам что-нибудь, машут руками. И хохот их
непонятный, общий. Вроде бы ничего смешного не крикнул здоровенный мужик в пилотке
поперек и с забинтованной до плеча рукой, но сам тут же валится от смеха, не выпуская
здоровой рукой борт машины. И внутри все хохочут - громко, до слез, держась за борта,
вскидывая к небу забинтованные руки, ноги. Из тех машин, где люди лежат на дне кузова,
прикрытые до подбородков шинелями, голосов не слышно. Мелкий, с туманом дождь идет весь
день. Шинели мокрые, но не впитывают воду, пропускают ее к телу. Зато не слышно самолетов.
Воронки разной величины видны тут и там - старые, с обвалившимися краями и совсем
свежие, так что белеют срезанные корни деревьев. И все ближе, явственней глухие
равномерные удары. Грома почти не слышно за сеткой дождя. Звук идет будто из-под земли...
Тогда, в сорок первом, это было не так. Стлались пожары по далекому горизонту. Начинало
вдруг греметь то впереди, то сбоку, то сзади. И быстро стихало.
Ночь спим в лесу, в старых блиндажах, как видно, немецких. Дзот стоит амбразурой в ту
сторону, откуда мы пришли. Встаем задолго до рассвета и часа два еще идем во тьме. Дождь не
кончается. Теперь гремит уже совсем близко - кажется, сразу за ближайшими деревьями. Лес
тут чахлый, с выгоревшими участками. Сворачиваем налево и вдруг видим, что идем по улице.
Все тут есть: плетни, приступки у домов, колодец со срубом, только нет самих домов. Даже
труб печных не осталось. А люди есть: посередине улицы едет телега и человек без руки в
накинутом на плечи мешке от дождя правит лошадью. Живут здесь где-то в земле.
Теперь мы на широком, огороженном колючей проволокой дворе среди землянок. Все
здесь добротное, устоявшееся. Над поднявшимися точно на полметра от земли оконцами бревна
в три наката, везде стрелки с обозначением служб, даже песком как будто посыпаны дорожки.
Все это укрывает лес.
И солдаты здесь во всем новом, почему-то на них суконные гимнастерки и фуражки с
цветным околышем. Они стоят, смотрят, но близко к нам не подходят. Пахнет кашей с мясом, и
мы бесконечно долго стоим, хмурые, переступая мокрыми, тяжелыми сапогами. Наши пацаны
- Хрусталев и Рудман уже здесь: бегают, носят дрова для кухни. Хоть это нас утешает.
Наконец идет капитан Правоторов. С ним другой капитан с красивым нерусским лицом в
хорошо сшитой шинели и надетой чуть набок фуражке. У всех у них здесь того же цвета
околыши. Приводят откуда-то еще человек двадцать таких, как мы, без погон, в шинелях и
ватных бушлатах, распределяют по взводам. Они из фронтовых частей. Ко мне попадают
четверо. Новые стоят независимо, курят, поплевывают, громко переговариваются между собой.
- Хозяин, время вроде бы обедать, - говорит один, невысокий, плотный, без двух зубов
впереди.
- А, Даньковец, - отвечает с легким акцентом здешний капитан. - В третий раз уже к
нам.
- Это к тебе, радость моя, в третий.
Капитан как будто не слышит тона. Они стоят с нашим Правоторовым и смотрят бумаги.
Тут же - кроме наших лейтенантов Ченцова и Хайленко - еще три чужих офицера и
старшина. Два раза проводится перекличка. Потом караульные солдаты и сержанты, которые
ехали с нами, по команде отходят, выстраиваются в стороне. Больше мы их не видим. К нам
становятся автоматчики в фуражках, но уже не рядом, а шагах в двадцати.
В казарме из свежесрубленных бревен едим щи из котелков. Хрусталев и Рудман
притаскивают бак с горячей кашей.
- Рубай, братва, на месяц впиред, - говорит Даньковец. - Очка правильная!
Голос у него хриплый, неприятный. И выговор жлобский. Очень уж давит он на это
"впиред". Я сам когда-то так говорил, когда мы, припортовые, затевали между собой драку:
"Што, на свой лоб приключений ищешь?!"
Капитан Правоторов и наши офицеры едят с нами.
- Теперь отдыхать, - говорит капитан.
Ложимся где попало: на нарах, где есть место, на полу. Новые, видно, отдохнули, держат
себя шумно, как дома. Особенно Даньковец. С нашим капитаном он ведет себя, как старый
знакомый, зовет его на "ты". Они сидят вместе, долго о чем-то говорят.
- Так ты с Одессы, Тираспольский! - громко говорит мне Даньковец, возвращаясь от
капитана. - Большой фонтан знаешь? Как Леня в концерте фронту поет: "Моряк не плачет и
не теряет бодрость духа никогда".
Меня коробит от его нахальства, от грубого хриплого голоса, а главное, от того, как он
давит на слова. Я молчу, но он как будто не видит этого.
- Песни родные знаешь? - Даньковец придвигается ко мне плечом, кладет мне на
колено руку с короткими пальцами, синий пароход с маяком у него на запястье. - "На
Фун-дук-леев-ской открылася пив-вная..." Вот настоящая песня - наша, одесситская!
Родился и вырос я, что называется, в Одессе. Жил на Канатной угол Греческой. Не будет
настоящий одессит говорить с таким нажимом, лишь чуть смягчит нужное слово. На
Молдаванке и Пересыпи, даже на Второй линии Чубаевки так не говорят. По тому, как играют
под Одессу, как раз и определяют жлоба необразованного. В Одессе говорят вежливо... И что
это такое - "одесситская"? Это в Раздельной даже так не скажут, за сто верст от Одессы. А
Фундуклеевская, что он поет, так это в Ростове или в Киеве тоже, кажется, есть такая улица...
Даньковец хлопает меня по колену:
- Мы тут, Боря, им такую заваруху закрутим!

Валька Иванов прозрачно смотрит на него вроде бы даже с уважением.
- Выходи строиться, получать оружие!..
Наматываем не успевшие просохнуть портянки, выходим наружу. По списку выдают нам
винтовки, что лежат кучей на брезенте, записывают номера. Винтовки тоже старые, с
обтершимися до голого дерева прикладами. Потом раздают обоймы - по три на человека.
- Не заряжать! Не заряжать! - чужой лейтенант отчаянно машет рукой.
Кладем обоймы в подсумки, прилаживаем ремни.
- Огурцов бы пару десятков! - говорит Даньковец и вопросительно смотрит на
офицеров.
- Не положено. Только стрелковое оружие, не автоматическое, - отвечает местный
капитан. - Сам знаешь.
Даньковец усмехается:
- Ладно, придумаем что-то сами!
Теперь мы идем уже без охраны, только впереди, рядом с нашим капитаном, их лейтенант.
Зато сзади нас идет рота при полном снаряжении, с автоматами, пулеметами, с выдвинутым в
обе стороны боевым охранением. Едет еще полевая кухня. На ней повар-сержант и наши
пацаны. Они закрылись от дождя брезентом и выглядывают из-под него будто мыши.
Теперь явственно слышится гром слева.
- Это у Григорьева в дивизии, - говорит Даньковец, шагая рядом с капитаном
Правоторовым. - Третий день наступают.
- Тут как?
- Здесь пока тихо. Но, если нас сюда, значит, тут и начнем.
- Пора.
- Второй год топчемся. Зимой, слышал, что тут происходило? Дивизию целую в неделю
положили. И в прошлую зиму все на этом же месте: ни взад, ни вперед.
Сейчас Даньковец говорит вроде нормально, только хрипло. Откуда берутся у людей
такие голоса? Как тупым серпом...
Слышится тугой свист, и сразу разрывы: один, другой, третий.
- Рассредоточься... Ложись!
Отбегаем в стороны от дороги, садимся. Снаряды падают далеко, метров на двести
сзади... На пятый день войны, когда мы, спецшкольники, перегружали боеприпасы для полка,
нас тоже обстреляли из-за Прута. Тогда убило Вовку Хуторецкого, из нашего класса...
Рота, что идет за нами, все делает по уставу. Лежат в углублениях, ждут команды. И
строятся ровненько, несмотря на грязь. У их офицеров и даже у сержантов - специальные
накидки от дождя. Курят они папиросы.
- Эй, кацо, - кричит Даньковец их солдату, догоняющему боевое охранение. - Угости
"Беломором"!..
Солдат неуверенно останавливается, не зная, как поступить. Совсем русский этот парень,
с широким добродушным лицом. Оглянувшись на своего лейтенанта, он спохватывается и идет
дальше, будто не слышал просьбы. Даньковец сплевывает:
- Ж... с ручкой!
Еще раз попадаем под артналет. Сейчас снаряды ложатся ближе к лесу. Снова за
минуту-две несколько разрывов. Живой болезненный звук повисает в воздухе. Не сразу даже
понимаю, что это дерево. Надломленная сосна клонится медленно, со стоном рвутся
связывающие ее с землей нити...
Дальше леса уже нет: оголенные деревья лежат как попало, расщепленные пни торчат
острием к небу. Ставшая совсем узкой, дорога петляет, обходя старые воронки. Заходим в
глубокий ход сообщения и идем среди мокрых, обтертых локтями стен. Небо с низкими тучами
кажется отсюда бесконечно далеким. Тут и не выскочишь в случае чего: глубина в полтора
человеческих роста.
- Давай, шевелись... Бегом!
Лейтенант Ченцов стоит у развилки, направляя нас направо. Это уже не команда. Мы и
сами вдруг слышим, как простучал пулемет, заныла и оборвалась где-то вниз мина...
Сидим теперь в большой глинистой яме. Это, как видно, приспособленный для дела
старый овраг. От него - укрепленные досками ходы в ту сторону, откуда время от времени
слышны очереди.
- Селезнев... Тираспольский... Грищак... Саралидзе!..
Нас зовет лейтенант Ченцов. Идем за ним, выходим к блиндажу с продольным ходом
сообщения. Здесь все оборудовано как надо: вдоль траншеи видны еще блиндажи, от них
проходы к первой линии окопов, на НП и к дзотам. Все укрыто бревнами с землей. Лишь
кое-где следы старых попаданий. Как видно, оборона тут была недавно подновлена.
Рота, находившаяся здесь, сдает позиции. Это все пехота, солдаты уже в возрасте. Идем за
лейтенантом на НП. Там сержант с большими усами показывае

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.