Жанр: Драма

Гу-га

сторінка №2

багровеет лицо, торчком встают черные усы.
- Воинский - третий! - кричит он.
- Ладно, скажешь, когда спросят!
Проводник косится на голубые погоны с широкой золотой каймой по краю. Курсантов
знают на дороге.
- Купе освобождай!
- Откуда купе, товарищ? Все занято.
- Найдем!
Мы знаем, где искать. Обычно это первые купе от служебного. Так и есть. Все там
доверху заставлено одинаковыми ящиками, в проходе лежат тяжелые мешки. Двое каких-то -
один в теплых фетровых сапогах; другой в кепке с наушниками - расположились внизу, пьют
в полутьме чай с бубликами. Видно, что едут издалека. Берем тяжелые корзины с верхних
полок, бросаем в проход. Туда же летят мешки, что под ногами.
- Освобождай!
Те смотрят с испуганным удивлением. Проводник делает им знак, тихо говорит что-то.
Втроем они начинают перетаскивать мешки и корзины куда-то в другое место.
- А это пусть тут полежит, ребята! - искательно говорит барыга в фетровых сапогах.
- Не беспокойся, дядя, охранять будем.
Под полками и наверху остается еще целая тонна груза. Что-то прибыльное везут. Ну, да
нам лишь ночь переспать: полок - хватит. Пока что выхожу из вагона.
Надька и Ирка стоят, не уходят, хоть давно уже стемнело. Стою с ними еще полчаса, пока
не проходит встречный. Наш поезд наконец трогается. Вагоны плывут мимо, а я не знаю, что
делать. Потом решительно обнимаю Надьку, целую. Она прижимается ко мне, губы у нее
мягкие, послушные. Теперь я целую Ирку. Губы ее дразнят, чуть покусывают...
Вагоны уже мелькают мимо один за другим. Бегу, хватаюсь за ручку какого-то тамбура,
подтягиваюсь и машу рукой назад, где светлый удаляющийся перрон. Минут через пятнадцать
на полустанке между двумя сблизившимися горами перебегаю в свой вагон. Там уже светло,
проводник ввинтил лампочку напротив нашего купе. В проходе, на сидячих местах спит
какой-то мужик с брезентовым портфелем, с другой стороны - девушка. Отвернувшись, она
смотрит в темное окно. Я ее сразу приметил, когда зашли в вагон. Светлые волосы с челкой,
платье в горошек, жакет. И наведенные карандашом брови.
Студентка: из Ташми или Фармина .
Мы начинаем ужинать: достаем из вещмешка сухую твердую колбасу, хлеб, сахар. Я все
гляжу на девушку: что же видит она в темном окне? Такое же купе отражается в нем, и все мы
там сидим, едим колбасу. Что-то вдруг словно толкает меня под руку. Я вижу там, в окне, как
девушка сглатывает слюну...
Валька и Со перестают есть, смотрят в ту же сторону. Быстро вынимаю из вещевого
мешка еще колбасу, режу хлеб.
- Девушка, - говорю, но она не поворачивает головы, и я трогаю ее за локоть.
Она высокомерно смотрит на нас.
- Пожалуйста... с нами, за компанию.
- Спасибо, я не хочу!
И не глядит на расстеленную газету. Я беру хлеб с колбасой, сую ей в руки.
- Возьмите, что же вы!
- Нет-нет!
Девушка отталкивает мою руку, но я больно сжимаю ее пальцы, заставляю взять этот хлеб
с колбасой.
- Спасибо...
Она начинает есть, откусывает маленькие кусочки. Слезинка скатывается у нее по щеке,
растворяя черную краску в уголке глаз. Мы молчим, уничтоженные. Нам стыдно, хоть мы ни в
чем не виноваты. Господи, это так тяжело - видеть голодную девушку.
Потом я стою с ней у другого окна, возле веников и бака с водой, стою всю ночь напролет.
Ее зовут Люда, и она из Ташми, со второго курса. Едет к тете в Самарканд, верней, это сорок
километров еще за Самаркандом. Билетов сейчас не достанешь. В Урсатьевской ее высадили, и
четыре дня она ночевала на станции, не могла попасть на поезд. А хлеб в Ташкенте выдают по
карточкам только на день вперед. И продать было нечего...
Да, продать ей нечего... У нее пустая сумка в руках. Девушка красивая, мне кажется,
очень красивая, и в другое время, особенно вот так, ночью в поезде, я обязательно вел бы себя
иначе. Но не теперь. Мы стоим с ней у окна, прижавшись плечами, и тихо рассказываем о себе
друг другу. Я не дотрагиваюсь даже до ее руки, чтобы она чего-то не подумала. Наши долго не
спят, поглядывают на меня с девушкой.
Долго стоим на какой-то станции. Водонапорная башня видна в темноте, рядом деревья, и
вдруг понимаю, что это за места. Сейчас тут совсем тихо, ветра нет и в помине. Лишь три или
четыре огонька проступают в спящем поселке. Только неделю назад уезжал я отсюда на
открытой товарной площадке. Кто-то стоял у водонапорной башни. Комбинезон и шлем были
на мне...
Утром в Самарканде все мы выходим на перрон. Девушка среди нас с буханкой хлеба и
банкой тушенки, которую мы дали ей. По очереди прощаемся с ней за руку. Она все стоит и
смотрит вслед поезду. Мы машем ей руками из окна, из тамбура...
Уже днем за голыми, поросшими колючкой холмами сияет вода и какие-то строения на
том берегу. Такое здесь бывает под горячим, ослепительным солнцем. Но мы знаем, что это не
мираж, и молча смотрим в окно. Это водохранилище, то самое.
Медленно ползет поезд между холмами, и полчаса еще проходит, пока наконец
показывается станция. Мансуров и Мучник поедут дальше. У Мучника родители где-то, не
доезжая Бухары, а у Мансурова мать в Чарджоу. Потому и напросились они в сопровождающие
Мы же сходим на горячий, залитый асфальтом перрон.

Комендантский патруль проверяет у Вальки Титова документы. Лейтенант в
повседневных погонах мельком глядит на нас.
- Сегодня уже до места не доберетесь. Можете тут оставаться. Только чтобы на базаре не
болтаться!
Лейтенант строжится, как по-настоящему. Валька даже не отвечает ему, забирает
документы, и мы идем дальше. Все, кто сошел здесь с поезда, сплошь военные. На вокзальной
площади кипит торговля: толкают все с себя - сапоги, шинели, белье - в обмен на всякую
рвань. К нам тоже подкатываются: "Махнем, солдат... Сотню приплачиваю. Тебе все равно
сменят!" И кивают на гравийное шоссе, что идет от станции. Мы знаем: это дорога на
водохранилище. Только не являться же нам туда кусошниками.
На привокзальном базарчике покупаем лепешки, самсу и холодец с непонятным белым
наваром по краям тарелки. Сидим и едим тут же, в тени.
- Из ишака делают. Чеснок добавляют, и вкусно, - говорит Шурка Бочков.
Кудрявцев жует лениво:
- Это еще ничего. Знаешь, ногти находят...
Аппетита у нас не убавляется.
Отдыхаем в садике на площади, лежим под чахлыми пыльными кустами. К вечеру
переходим в вокзальную чайхану, устраиваемся на свободное место у стены. До войны тут,
видно, был склад. Длинный сарай с деревянными стенами тонет изнутри в мутной полутьме. На
нарах у стен и на тахте посредине сидят и лежат люди. Многие, как мы, армейские. Тут же
семьи с детьми, какие-то женщины с потухшими глазами. Некоторые пьют чай. В углу при
свече играют в карты.
Лампочка горит лишь на одной стороне, у двери. Там на деревянном помосте стоит
самовар на полдесятка ведер. Здоровенный чайханщик льет кипяток из крана в большие и
малые чайники. Двое помощников, мальчик в больших галошах на босу ногу и старый
польский еврей с пейсами и неподвижным, как маска, лицом, разносят чайники, собирают
зеленые трехрублевки.
Чайханщик словно бы и не смотрит в сгустившуюся тьму зала, но все видит. Между
нарами идет торговля: из-под полы предлагают часы, кольца, белое английское мыло из Ирана.
Самогон носят в корзинах, прикрытый тряпками. Гонят его из белой сахарной свеклы, бурты
которой стоят вдоль путей.
Позже появляются женщины, подсаживаются к компаниям, заговаривают с солдатами.
- С маслокомбината, - говорит мужик с вывороченными губами. - Смена у них
кончилась.
Возле чайханщика появился милиционер: как видно, пришел из дежурки при вокзале. Они
мирно о чем-то разговаривают. Я с интересом смотрю на него, давно почему-то не видел
милиционера. Как-то мало их стало в войну. А тот пьет чай и поглядывает на тахт, где старый
терьякеш с невидящими глазами разговаривает сам с собой.
Милиционер уходит. Остается один чайханщик. Самовар остыл, чайники сложены, и он
сидит, зевая, на подушке в углу. Становится тише, лишь у дальней стены, где играют в карты,
слышатся азартные выкрики.
- Эй, тише там! - кричит Со.
Зеленые лица поворачиваются к нам, смотрят недобро. Но молчат, в спор с нами не
вступают. Становится тише.
Мутнеет утро в окнах под потолком. Мы начинаем собираться. Да и другие уже встали.
Женщина собирает остатки еды на нарах. Она ждет, когда мы уйдем, чтобы взять себе хлеб и
кусок холодца, что лежит на бумаге между нашими вещами. Со отдает ей весь холодец,
который оставался у нас.
- Спасибо, сынок, - говорит женщина...
Мы идем по гравийному шоссе от станции к холмам. Острые каменные осколки чиркают
под сапогами. Чуть впереди нас идут танкисты, которые ночевали с нами в чайхане. Четверо у
них тоже без погон, другие в погонах и с винтовками. Кто-то еще движется сзади. Тихая
утренняя синь в воздухе.
Часа полтора идем мы так быстрым утренним шагом. Холмы раздвигаются, и справа,
совсем близко, открывается целое море воды. Какие-то птицы плывут, взлетают и снова плывут
невдалеке.
- Утки! - говорит Шурка Бочков.
И тут мы видим идущий вдоль шоссе ряд колючей проволоки. Когда он начался, мы не
заметили. Все это: вода и утки - с другой стороны. Целый километр еще идем вдоль этой
проволоки, проходим один пропускной пункт - полковой, потом, уж внутри части, другой.
Охрана усиленная: двойное ограждение и через полсотни метров - часовой.
У приземистого, в четыре окна дома приходится долго ждать. Присаживаемся на сухом
арыке. Здесь сидят уже другие, кто явился раньше нас. Разбираемся по погонам у
сопровождающих: Полтавское танковое, Третье харьковское самоходных орудий, Ивановская
высшая школа штурманов, Ташкентская школа стрелков-бомбардиров, Туркестанское
пехотно-пулеметное. И еще отдельно, по четыре в ряд сидят на корточках прямые тюремные со
своими конвойными.
Со шарит в вещевом мешке, вытряхивает крошки. И у Вальки в мешке пусто. Ничего,
как-нибудь доедут обратно. Толкнут что-нибудь с себя, хоть те же вещмешки. А мы... мы уже
на месте.
Приходит наша очередь. Идем через внутренний КПП и сразу попадаем в
перегороженную барьером комнату. Тут какие-то шкафы с ящиками, заляпанный чернилами
стол. И ничего нет больше. Стены тоже голые, без лозунгов.
За столом сидит капитан в повседневной гимнастерке с отекшим, невыспавшимся лицом и
какими-то безразличными глазами. Еще лейтенант, тоже в затрапезном виде, старшина с
тетрадью. Боком сидит старший лейтенант. Этот выглаженный, с крахмальным
подворотничком и портупеей вперехлест на спине. Погоны у него узкие, нестроевые.

Капитан с полминуты молча смотрит на нас, берет у Вальки Титова наши документы. Не
взглянув на печати, рвет конверт по краю. Три листка там, на каждого отдельный.
- Так, Бочков. - Капитан безошибочно смотрит на Шурку Бочкова, хоть в бумагах нет
фотографий. - Непочтение родителей... Месяц.
Это он говорит старшине, передавая бумагу. Шурка Бочков подрался с лейтенантом
Кононенко, техником из второй эскадрильи. Там и драки-то особой не было. Кононенко не из
тех, чтобы качать дисциплину: сам же Шурку обложил. Но дознался подполковник Щербатов,
стал нудить Бочкова, а Шурка по спецшкольной еще вольнице что-то и ему сказал. И у
полковника Бабакова как раз подошло настроение...
- Кудрявцев. - Капитан читает, недоуменно пожимает плечом. - Кому он нужен: с
крыши, что ли, прыгать?
Кудрявцев молчит. Он толканул кому-то списанный парашют. Послали сдавать их в склад
МТО , а он сказал, что один потерял. Через день уже парашют нашли у барыги, порезанный
на куски. Старого образца парашют - это пятьдесят метров шелку, не то что новый,
перкалевый. Весь Ташкент ходит в парашютных рубашках-бобочках.
- По заповеди, - говорит капитан старшине. - Месяц...
Теперь он смотрит мою бумагу, и вдруг чувствую на себе его удивленный взгляд. И
старшина задвигался, поднимает на меня глаза. Даже лейтенант, который сидел без дела,
уставился на меня. Что же там такое про меня написано? Полковник лично диктовал, я знаю.
- Так, Тираспольский... Месяц.
Делаю шаг за барьер, где ждут уже Шурка с Кудрявцевым. Капитан останавливает меня.
- В пехоте ты помкомвзвода был?
- Был, - отвечаю я вместо "Так точно!"
Капитан подписывает пропуск, отдает его Вальке Титову:
- Все, можете ехать!
Из-за барьера уже пожимаем руки Вальке и Со. Потом они уходят. Лейтенант встает из-за
стола.
- Подожди, Ченцов, еще подберем, - останавливает его капитан.
Теперь очередь танкистов. С ними то же самое:
- Непочтение родителей...
- По заповеди... месяц.
- Непочтение родителей...
- Непочтение родителей...
Это все известное: непочтение - ссора с начальством, а по заповеди - продажа
казенного имущества. Отдельно - самоволка, если больше суток. Что еще может быть? Разве
как со мной...
Теперь идут артиллеристы из Ферганы.
- Самоволка...
- Непочтение родителей...
В каждом городе тут по три-четыре эвакуированных училища. Кроме того, военные
академии, не считая строевых частей. И одно на весь округ - водохранилище.
Нас уже человек пятнадцать за барьером.
- Выходи строиться! - говорит лейтенант. Выходим через другую дверь на широкий
двор. Здесь нас уже ждут старшина, сержанты и ефрейтор. Становимся в два ряда. - Вещи
оставить... Ножи... Деньги, часы сдать под расписку!
Нас ведут к приземистому кирпичному зданию, как видно, дореволюционной постройки.
Снаружи непонятно, что это: ровные голые стены. В середине становится видно, что тут был
клуб. На деревянном помосте, где сцена, стоит несколько железных кроватей. На одной сидит
сержант, клеит лычки на погон. А в зале человек сорок вроде нас: сидят на длинных скамейках
или спят на устланном соломой полу. Большинство военные. Тюремные сидят отдельно, у
стены. Мы трое находим себе место на незанятой еще скамейке недалеко от них.
Тюремные, которые прибыли до нас, играют в карты. На полу за скамейками расстелен
ватник, все они сидят кругом. Как только лейтенант уходит, они снимают наброшенное сверху
одеяло. Там гора бумажных денег. Очко...
Обедать выходим без строя. Во дворе врытые в землю кирпичные столы в ряд и к ним
такие же скамейки. Баланду разливаем из бака в миски.
- Ну, суп ППЖ, - говорит кто-то из танкистов. - Прощай Половая Жизнь.
Да, это не наши девятая или седьмая норма со стартовым завтраком в дополнение.
После обеда осматриваемся: во дворе, кроме летней столовой, только уборная. И еще
дверь в канцелярию, где сидит капитан. Там часовой. С другой стороны плац и учебные окопы.
За ними стрельбище. И тоже часовые у проволоки, через каждые пятьдесят метров.
Сержанты, которые на помосте, где сцена, поедут с нами до места. Они катаются так
каждый месяц туда и обратно. Мы лежим на узких скамьях, слушаем, как ссорятся за картами
тюремные. Всякий раз возникает между ними какая-то свара. Мы уже знаем, барахло тут
толкают через вольнонаемного дядю Колю и некоторых часовых. Через них же достают, что
надо.
- Так, ворье непутевое, - говорит Кудрявцев. - Один вон только в настоящем законе,
из Ташкента. Говорят, больше ста лет на нем с побегами.
Смотрю на сидящего в стороне ото всех парня: ничего особенного, белобрысый, с
широким лбом. Правда, плечи у него тоже широкие, литые, на руке буквы - "Валя". Да так и
лет ему немного, пожалуй, на год или два только старше меня. Когда успел он столько лет
нахватать? Однако тюремные к нему с особенным почтением, даже обходят за три шага, когда
бегут по своим делам. Сидит он, прислонившись спиной к стене. Почему-то и обедать не ходил.
Играющие вдруг притихли. И на нашей стороне тоже наступила какая-то непонятная
тишина. Поворачиваю голову. Возле нашей скамейки стоит долговязый уголовник с большим
носом на узком лице. Он не смотрит на меня, как бы не имея к нам дела. Мы по себе, они сами
по себе.

Рядом с нами на полу примостились тоже двое тюремных. Один - бухгалтер из какого-то
колхоза, полноватый, с пухлыми щеками, другой - кладовщик с черной седеющей бородой
клочьями на узком худом лице. Что-то они продали незаконно на сторону. На Бухгалтере
мятый шевиотовый костюм и красные, с косыми голенищами сапоги по здешней моде.
Долговязый длинными цепкими руками держит Бухгалтера за сапог, не давая тому подняться с
пола:
- Эй, ака, колеса одолжи! Они у тебя фасонные!..
Бухгалтер все поджимает ногу, хочет встать, но Долговязый дергает и тот опять валится
на спину.
- Давай, Баул, чего тянешь с каким-то фазаном! - кричат со своего места тюремные.
Полный Бухгалтер пыхтит, отбиваясь, растерянно смотрит на нас:
- Курсант... э, курсант...
У него получается "кюрсант".
Поднимаюсь со скамьи... Так: задвигались, сели на своей скамье танкисты. С ними мы не
раз дрались в Самарканде, когда ездили туда на танцы. Вражда у нас старая. Но тут другое:
армейские заодно. И артиллеристы повернули к нам головы, опустили свободно руки.
Чувствую, чего-то не хватает в ладони. Да, в драке мы наматываем кожаные пояса на руку,
пряжкой наружу. У меня и сейчас еще шрам на голове от этого. Только пояса у меня теперь нет.
Говорю негромко:
- Оставь его, слышишь...
Долговязый перестает дергать сапог с ноги Бухгалтера, но не отпускает, угрюмо
спрашивает меня:
- Чего тебе до этого фазана?
И оглядывается на вора-рецидивиста, который так же сидит, прислонившись к стене.
Даже не смотрит сюда.
- Эй, Баул, кончай, - шумят тюремные. - Что там этот когут лезет!
Говорю все так же безразлично:
- Ну... сказали тебе, сука волчья!
Бухгалтер перестал дергать ногу, затих. Долговязый выпускает сапог, делает шаг назад и
опять смотрит на белобрысого вора в законе. Тот не шевелится,
- Я ничего... С фазаном только, не с тобой же, - говорит Долговязый.
Нет, мы знаем правило. Так, на половине, дело оставлять не полагается. И счеты с ними
есть у нас. Только надо быть настороже: тут и финаря под ребро можно получить. Делаю шаг
вперед и бью его длинно, с оттяжкой. С запрокинутой головой падает он прямо на Шурку
Бочкова, и тот встречает его снизу так, что Долговязый крутится на месте. Шурка умеет
драться. Он добавляет еще раз - слева, и тюремный валится на Кудрявцева, который коротко,
страшно опускает сцепленные руки ему на ребра.
- За что... за что караете? - всхлипывает Долговязый.
В жесткой тишине продолжаем бить его, и он коротко летает от одного к другому из нас,
стараясь заслонить только лицо. Из разбитого рта и большого покатого носа хлещет кровь, руки
у нас липкие. Он ничего уже не говорит, не просит. Это длится долго, и иначе нельзя.
Когда мы оставляем его, тюремный сидит на полу, а голова его лежит на скамейке...
- Конечно, кормят вас... масло хаваете ложками!
Это с рыданием в голосе говорит черный, со шрамом у рта тюремный, который играл с
Долговязым в карты и науськивал его. Но, когда мы смотрим в его сторону, он опускает глаза.
- Встать!
Все встают. В дверях стоит капитан, который принимал нас. Он видит сразу все: сидящего
на полу Долговязого, испуганного Бухгалтера, надевающего стянутый до половины сапог,
кровь на скамье. Кто-то, видно, позвал его. Но капитан лишь кивает пришедшему с ним
сержанту.
- Выходи строиться! - командует тот.
Мы стоим во дворе неровным прямоугольником - что-то вроде полуроты: впереди -
военные, сзади - тюремные. Капитан подходит к строю, как раз на половине делит его рукой:
- Эта часть - напра-во!..
Теперь мы разделены на две группы. Кроме нас в нашей группе танкисты, несколько
человек из строевых частей и половина тюремных. Бухгалтер с Кладовщиком тоже остаются у
нас: они быстренько встали позади нас.
- Это будет первый взвод, - капитан указывает на тех, кого отвел в сторону. -
Селезнев!
Из строя выходит спокойный, медлительный парень с веснушками на лице, мы знаем, что
он из пехотно-пулеметного училища.
- Будете старшим! - говорит ему капитан.
Возле нас он стоит и будто раздумывает о чем-то. Потом говорит резко:
- Старший - Тираспольский!
Выхожу из строя, беру у старшины тетрадь, начинаю составлять список. Трудно держать
карандаш: болит большой палец, ушибленный полчаса назад.
Вор-рецидивист тоже оказывается у нас.
- Иванов Валентин Николаевич, - говорит он, спокойно глядя на меня. - В его глазах
- серо-голубых, прозрачных - даже какое-то добродушие. А он действительно здоровый
парень, короткие рукава у майки натянуты так, что вот-вот лопнут по шву.
- Иванов, почему не обедал и не завтракал? - спрашивает капитан.
Тот с чуть виноватой улыбкой пожимает плечами. На нем легкие парусиновые брюки,
сандалии с дырочками.
Другие тюремные отвечают хмуро, не смотрят в глаза. Когда список подходит к концу, из
помещения выходит Долговязый. Он идет неуверенно, закрывая рукой разбитое лицо. Увидев
меня с тетрадью, останавливается и потом уходит к другому строю.

- Сирота, - окликает его капитан. - Сюда встаньте!
Долговязый вздрагивает и послушно возвращается к нам.
- Фамилия? - спрашиваю, подходя к нему с тетрадью.
- Сирота...
- Имя-отчество?
- Лева.
- Как это, Лева? - говорю я.
- Лев, значит.
Кто-то один засмеялся, но остальные молчат.
- Так... а отчество?
Долговязый не отвечает, и капля крови падает у него из разбитого носа на землю.
- А у него нет отчества, - говорит из другого строя уголовный со шрамом, который
укорял нас маслом.
- Как это нет?.. А по паспорту?
- У него никогда не было... паспорта.
Никто теперь не смеется.
- "Иванович" записали мы, - вмешивается старшина.
Пишу "Иванович". Что-то мне не по себе.
Колонной, повзводно мимо окопов и стрельбища идем за холмы в степь. Впереди сержант
с автоматом, и по краям двое. Километра через полтора расходимся цепью, собираем сухую
верблюжью колючку на топливо. Сбиваем ее ударом сапога под корень, потом катим кустик к
кустику, трамбуем, пока не получается охапка. Смотрю на Иванова - ему в сандалетах трудно
сбивать колючие кусты: он поворачивается всякий раз и бьет по корню каблуком. Набрал он
порядком и правильно трамбует колючку. Это значит, местный, среднеазиатский. Тут все топят
колючкой.
Нести нам тоже легче, чем тюремным: у всех есть брючные ремни. А у них кто во что
горазд: некоторые волокут колючку, обхватив ее голыми руками. Сирота тащит еле-еле,
спотыкается, теряет половину по дороге. Стараюсь не смотреть на него.
Сбрасываем колючку у полковой кухни, откуда получаем питание. Идем к себе кучей,
пыльные, усталые. Садимся во дворе у стены, вытянув ноги, ждем ужина. За забором, в полку
лихими голосами поют:

Знает Сталин-отец,
Знает Родина-мать,
Что советский боец
Не привык отступать.

На третий день нас ведут в санпропускник, на форму восемь. За два дня прибыли еще
человек пятьдесят, так что стало четыре взвода. Сидим голые после бани, ждем
обмундирование с пропарки. Военным оставляют прежнее: на складе не хватает "б/у" ,
особенно обуви. Мы получаем свое, еще горячее от пара обмундирование, а тюремные сидят,
мотают старые выцветшие обмотки.
Подхожу к Сироте, смотрю, как он это делает. Он втягивает голову в плечи, нагибается
ниже.
- Не так... Слышишь, Сирота, ногу разотрешь.
Он и портянку не может мотать. Объясняю ему:
- Под палец угол закладывай. И тяни крепче, понял?
- Я вот... уже... видите...
Искательное захлебывание в его голосе. И страх в глазах. Мне становится противно до
тошноты. Встречаю спокойный взгляд Иванова. Как-то непонятно он улыбается: то ли с
насмешкой, то ли с грустью. Вроде бы всех жалея.
Всем нам раздают одинаковые пояса: брезентовые, с проволочной пряжкой. И
парусиновые подсумки к ним.
- Вот и хомут правильный! - говорит Кудрявцев, пробивая гвоздем дыру в брезенте.
Почему-то забеспокоился, начинает громко причитать Бухгалтер. Оказывается, он спрятал
под подоконником деньги, теперь их нет.
Еще кто-то кричит, что обокрали. Уголовные молчат, будто их не касается. Смотрю на
Иванова. Тот отрицательно чуть качнул головой. Да, мылись мы все вместе и выходили сразу.
- Они тут специально щели готовят, - Кудрявцев показывает на дыру под окном. - Для
дураков.
Вольнонаемные при санпропускнике заходят и выходят с охапками одежды. Иди узнай,
кто из них это сделал.
Вечером переписываю в канцелярии сведения на взвод и слышу, как капитан Правоторов
посылает за Ивановым. Тот приходит, становится перед столом, сложив за спиной руки.
Капитан молчит, думает о чем-то. Потом спрашивает своим бесцветным голосом:
- Чего же ты не ешь, Иванов... Не обедаешь, не ужинаешь?
Иванов смотрит на капитана как будто виноватым взглядом.
- У нас голодуха не положена, сам понимаешь.
Иванов пожимает плечом, потом говорит вдруг совсем отчаянным голосом:
- Мне в Ташкент на один день нужно!
Капитан опять молчит, потом достает из шкафа фляжку, наливает из нее в стакан:
- Выпей.
Голос у капитана Правоторова все такой же тусклый, без всякого выражения. Мы знаем
уже, что у него восемь орденов. В четвертый раз приезжает он сюда за пополнением.
Иванов выпивает водку. Капитан наливает себе и тоже пьет. К вечеру он всегда на
хорошем взводе и лицо его с мешками у глаз делается темным. Кто ему что скажет. Мало
найдется желающих на его должность.

- Вот что скажу тебе... Отпущу, как поедем.
Иванов стоит неподвижно, потом поворачивается и уходит.
- Хочешь, Тираспольский? - говорит капитан Правоторов. - Выпей.
Пью теплую водку из стакана и вдруг чувствую, как начинает кружиться голова. Когда
иду, земля во дворе покачивается... А суп тут, правда, ППЖ. Есть хочется до невозможности...
В казарме ложусь на набитый соломой матрац и все стараюсь что-то вспомнить. Сюда
перевели нас уже после бани; нары здесь из кирпича, посыпанные галькой и смазанные глиной,
а сверху уже матрац. Откуда тут галька? Даже ракушки морские среди нее попадаются. Ну да,
здесь было море. В школе мы про это учили. Черное соединялось с Каспийским и шло
дальше...
Каждый день мы теперь на стрельбище. В основном, тут морока с тюремными. Есть такие,
что и оружия близко не видели. А на взвод для стрельбы у нас по две винтовки. Бухгалтер,
когда стреляет, зажмуривает глаза. Растрату делал - не боялся.
- В трубу хочешь! - говорю с угрозой.
Есть такой пехотный способ, чтобы грома солдат не пугался. Посадить в стальную трубу и
дать залп по ней отделение

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.