Жанр: Драма
Гу-га
... багровеет лицо, торчком встают черные усы.
- Воинский - третий! - кричит он.
- Ладно, скажешь, когда спросят!
Проводник косится на голубые погоны с широкой золотой каймой по краю. Курсантов
знают на дороге.
- Купе освобождай!
- Откуда купе, товарищ? Все занято.
- Найдем!
Мы знаем, где искать. Обычно это первые купе от служебного. Так и есть. Все там
доверху заставлено одинаковыми ящиками, в проходе лежат тяжелые мешки. Двое каких-то -
один в теплых фетровых сапогах; другой в кепке с наушниками - расположились внизу, пьют
в полутьме чай с бубликами. Видно, что едут издалека. Берем тяжелые корзины с верхних
полок, бросаем в проход. Туда же летят мешки, что под ногами.
- Освобождай!
Те смотрят с испуганным удивлением. Проводник делает им знак, тихо говорит что-то.
Втроем они начинают перетаскивать мешки и корзины куда-то в другое место.
- А это пусть тут полежит, ребята! - искательно говорит барыга в фетровых сапогах.
- Не беспокойся, дядя, охранять будем.
Под полками и наверху остается еще целая тонна груза. Что-то прибыльное везут. Ну, да
нам лишь ночь переспать: полок - хватит. Пока что выхожу из вагона.
Надька и Ирка стоят, не уходят, хоть давно уже стемнело. Стою с ними еще полчаса, пока
не проходит встречный. Наш поезд наконец трогается. Вагоны плывут мимо, а я не знаю, что
делать. Потом решительно обнимаю Надьку, целую. Она прижимается ко мне, губы у нее
мягкие, послушные. Теперь я целую Ирку. Губы ее дразнят, чуть покусывают...
Вагоны уже мелькают мимо один за другим. Бегу, хватаюсь за ручку какого-то тамбура,
подтягиваюсь и машу рукой назад, где светлый удаляющийся перрон. Минут через пятнадцать
на полустанке между двумя сблизившимися горами перебегаю в свой вагон. Там уже светло,
проводник ввинтил лампочку напротив нашего купе. В проходе, на сидячих местах спит
какой-то мужик с брезентовым портфелем, с другой стороны - девушка. Отвернувшись, она
смотрит в темное окно. Я ее сразу приметил, когда зашли в вагон. Светлые волосы с челкой,
платье в горошек, жакет. И наведенные карандашом брови.
Студентка: из Ташми или Фармина .
Мы начинаем ужинать: достаем из вещмешка сухую твердую колбасу, хлеб, сахар. Я все
гляжу на девушку: что же видит она в темном окне? Такое же купе отражается в нем, и все мы
там сидим, едим колбасу. Что-то вдруг словно толкает меня под руку. Я вижу там, в окне, как
девушка сглатывает слюну...
Валька и Со перестают есть, смотрят в ту же сторону. Быстро вынимаю из вещевого
мешка еще колбасу, режу хлеб.
- Девушка, - говорю, но она не поворачивает головы, и я трогаю ее за локоть.
Она высокомерно смотрит на нас.
- Пожалуйста... с нами, за компанию.
- Спасибо, я не хочу!
И не глядит на расстеленную газету. Я беру хлеб с колбасой, сую ей в руки.
- Возьмите, что же вы!
- Нет-нет!
Девушка отталкивает мою руку, но я больно сжимаю ее пальцы, заставляю взять этот хлеб
с колбасой.
- Спасибо...
Она начинает есть, откусывает маленькие кусочки. Слезинка скатывается у нее по щеке,
растворяя черную краску в уголке глаз. Мы молчим, уничтоженные. Нам стыдно, хоть мы ни в
чем не виноваты. Господи, это так тяжело - видеть голодную девушку.
Потом я стою с ней у другого окна, возле веников и бака с водой, стою всю ночь напролет.
Ее зовут Люда, и она из Ташми, со второго курса. Едет к тете в Самарканд, верней, это сорок
километров еще за Самаркандом. Билетов сейчас не достанешь. В Урсатьевской ее высадили, и
четыре дня она ночевала на станции, не могла попасть на поезд. А хлеб в Ташкенте выдают по
карточкам только на день вперед. И продать было нечего...
Да, продать ей нечего... У нее пустая сумка в руках. Девушка красивая, мне кажется,
очень красивая, и в другое время, особенно вот так, ночью в поезде, я обязательно вел бы себя
иначе. Но не теперь. Мы стоим с ней у окна, прижавшись плечами, и тихо рассказываем о себе
друг другу. Я не дотрагиваюсь даже до ее руки, чтобы она чего-то не подумала. Наши долго не
спят, поглядывают на меня с девушкой.
Долго стоим на какой-то станции. Водонапорная башня видна в темноте, рядом деревья, и
вдруг понимаю, что это за места. Сейчас тут совсем тихо, ветра нет и в помине. Лишь три или
четыре огонька проступают в спящем поселке. Только неделю назад уезжал я отсюда на
открытой товарной площадке. Кто-то стоял у водонапорной башни. Комбинезон и шлем были
на мне...
Утром в Самарканде все мы выходим на перрон. Девушка среди нас с буханкой хлеба и
банкой тушенки, которую мы дали ей. По очереди прощаемся с ней за руку. Она все стоит и
смотрит вслед поезду. Мы машем ей руками из окна, из тамбура...
Уже днем за голыми, поросшими колючкой холмами сияет вода и какие-то строения на
том берегу. Такое здесь бывает под горячим, ослепительным солнцем. Но мы знаем, что это не
мираж, и молча смотрим в окно. Это водохранилище, то самое.
Медленно ползет поезд между холмами, и полчаса еще проходит, пока наконец
показывается станция. Мансуров и Мучник поедут дальше. У Мучника родители где-то, не
доезжая Бухары, а у Мансурова мать в Чарджоу. Потому и напросились они в сопровождающие
Мы же сходим на горячий, залитый асфальтом перрон.
Комендантский патруль проверяет у Вальки Титова документы. Лейтенант в
повседневных погонах мельком глядит на нас.
- Сегодня уже до места не доберетесь. Можете тут оставаться. Только чтобы на базаре не
болтаться!
Лейтенант строжится, как по-настоящему. Валька даже не отвечает ему, забирает
документы, и мы идем дальше. Все, кто сошел здесь с поезда, сплошь военные. На вокзальной
площади кипит торговля: толкают все с себя - сапоги, шинели, белье - в обмен на всякую
рвань. К нам тоже подкатываются: "Махнем, солдат... Сотню приплачиваю. Тебе все равно
сменят!" И кивают на гравийное шоссе, что идет от станции. Мы знаем: это дорога на
водохранилище. Только не являться же нам туда кусошниками.
На привокзальном базарчике покупаем лепешки, самсу и холодец с непонятным белым
наваром по краям тарелки. Сидим и едим тут же, в тени.
- Из ишака делают. Чеснок добавляют, и вкусно, - говорит Шурка Бочков.
Кудрявцев жует лениво:
- Это еще ничего. Знаешь, ногти находят...
Аппетита у нас не убавляется.
Отдыхаем в садике на площади, лежим под чахлыми пыльными кустами. К вечеру
переходим в вокзальную чайхану, устраиваемся на свободное место у стены. До войны тут,
видно, был склад. Длинный сарай с деревянными стенами тонет изнутри в мутной полутьме. На
нарах у стен и на тахте посредине сидят и лежат люди. Многие, как мы, армейские. Тут же
семьи с детьми, какие-то женщины с потухшими глазами. Некоторые пьют чай. В углу при
свече играют в карты.
Лампочка горит лишь на одной стороне, у двери. Там на деревянном помосте стоит
самовар на полдесятка ведер. Здоровенный чайханщик льет кипяток из крана в большие и
малые чайники. Двое помощников, мальчик в больших галошах на босу ногу и старый
польский еврей с пейсами и неподвижным, как маска, лицом, разносят чайники, собирают
зеленые трехрублевки.
Чайханщик словно бы и не смотрит в сгустившуюся тьму зала, но все видит. Между
нарами идет торговля: из-под полы предлагают часы, кольца, белое английское мыло из Ирана.
Самогон носят в корзинах, прикрытый тряпками. Гонят его из белой сахарной свеклы, бурты
которой стоят вдоль путей.
Позже появляются женщины, подсаживаются к компаниям, заговаривают с солдатами.
- С маслокомбината, - говорит мужик с вывороченными губами. - Смена у них
кончилась.
Возле чайханщика появился милиционер: как видно, пришел из дежурки при вокзале. Они
мирно о чем-то разговаривают. Я с интересом смотрю на него, давно почему-то не видел
милиционера. Как-то мало их стало в войну. А тот пьет чай и поглядывает на тахт, где старый
терьякеш с невидящими глазами разговаривает сам с собой.
Милиционер уходит. Остается один чайханщик. Самовар остыл, чайники сложены, и он
сидит, зевая, на подушке в углу. Становится тише, лишь у дальней стены, где играют в карты,
слышатся азартные выкрики.
- Эй, тише там! - кричит Со.
Зеленые лица поворачиваются к нам, смотрят недобро. Но молчат, в спор с нами не
вступают. Становится тише.
Мутнеет утро в окнах под потолком. Мы начинаем собираться. Да и другие уже встали.
Женщина собирает остатки еды на нарах. Она ждет, когда мы уйдем, чтобы взять себе хлеб и
кусок холодца, что лежит на бумаге между нашими вещами. Со отдает ей весь холодец,
который оставался у нас.
- Спасибо, сынок, - говорит женщина...
Мы идем по гравийному шоссе от станции к холмам. Острые каменные осколки чиркают
под сапогами. Чуть впереди нас идут танкисты, которые ночевали с нами в чайхане. Четверо у
них тоже без погон, другие в погонах и с винтовками. Кто-то еще движется сзади. Тихая
утренняя синь в воздухе.
Часа полтора идем мы так быстрым утренним шагом. Холмы раздвигаются, и справа,
совсем близко, открывается целое море воды. Какие-то птицы плывут, взлетают и снова плывут
невдалеке.
- Утки! - говорит Шурка Бочков.
И тут мы видим идущий вдоль шоссе ряд колючей проволоки. Когда он начался, мы не
заметили. Все это: вода и утки - с другой стороны. Целый километр еще идем вдоль этой
проволоки, проходим один пропускной пункт - полковой, потом, уж внутри части, другой.
Охрана усиленная: двойное ограждение и через полсотни метров - часовой.
У приземистого, в четыре окна дома приходится долго ждать. Присаживаемся на сухом
арыке. Здесь сидят уже другие, кто явился раньше нас. Разбираемся по погонам у
сопровождающих: Полтавское танковое, Третье харьковское самоходных орудий, Ивановская
высшая школа штурманов, Ташкентская школа стрелков-бомбардиров, Туркестанское
пехотно-пулеметное. И еще отдельно, по четыре в ряд сидят на корточках прямые тюремные со
своими конвойными.
Со шарит в вещевом мешке, вытряхивает крошки. И у Вальки в мешке пусто. Ничего,
как-нибудь доедут обратно. Толкнут что-нибудь с себя, хоть те же вещмешки. А мы... мы уже
на месте.
Приходит наша очередь. Идем через внутренний КПП и сразу попадаем в
перегороженную барьером комнату. Тут какие-то шкафы с ящиками, заляпанный чернилами
стол. И ничего нет больше. Стены тоже голые, без лозунгов.
За столом сидит капитан в повседневной гимнастерке с отекшим, невыспавшимся лицом и
какими-то безразличными глазами. Еще лейтенант, тоже в затрапезном виде, старшина с
тетрадью. Боком сидит старший лейтенант. Этот выглаженный, с крахмальным
подворотничком и портупеей вперехлест на спине. Погоны у него узкие, нестроевые.
Капитан с полминуты молча смотрит на нас, берет у Вальки Титова наши документы. Не
взглянув на печати, рвет конверт по краю. Три листка там, на каждого отдельный.
- Так, Бочков. - Капитан безошибочно смотрит на Шурку Бочкова, хоть в бумагах нет
фотографий. - Непочтение родителей... Месяц.
Это он говорит старшине, передавая бумагу. Шурка Бочков подрался с лейтенантом
Кононенко, техником из второй эскадрильи. Там и драки-то особой не было. Кононенко не из
тех, чтобы качать дисциплину: сам же Шурку обложил. Но дознался подполковник Щербатов,
стал нудить Бочкова, а Шурка по спецшкольной еще вольнице что-то и ему сказал. И у
полковника Бабакова как раз подошло настроение...
- Кудрявцев. - Капитан читает, недоуменно пожимает плечом. - Кому он нужен: с
крыши, что ли, прыгать?
Кудрявцев молчит. Он толканул кому-то списанный парашют. Послали сдавать их в склад
МТО , а он сказал, что один потерял. Через день уже парашют нашли у барыги, порезанный
на куски. Старого образца парашют - это пятьдесят метров шелку, не то что новый,
перкалевый. Весь Ташкент ходит в парашютных рубашках-бобочках.
- По заповеди, - говорит капитан старшине. - Месяц...
Теперь он смотрит мою бумагу, и вдруг чувствую на себе его удивленный взгляд. И
старшина задвигался, поднимает на меня глаза. Даже лейтенант, который сидел без дела,
уставился на меня. Что же там такое про меня написано? Полковник лично диктовал, я знаю.
- Так, Тираспольский... Месяц.
Делаю шаг за барьер, где ждут уже Шурка с Кудрявцевым. Капитан останавливает меня.
- В пехоте ты помкомвзвода был?
- Был, - отвечаю я вместо "Так точно!"
Капитан подписывает пропуск, отдает его Вальке Титову:
- Все, можете ехать!
Из-за барьера уже пожимаем руки Вальке и Со. Потом они уходят. Лейтенант встает из-за
стола.
- Подожди, Ченцов, еще подберем, - останавливает его капитан.
Теперь очередь танкистов. С ними то же самое:
- Непочтение родителей...
- По заповеди... месяц.
- Непочтение родителей...
- Непочтение родителей...
Это все известное: непочтение - ссора с начальством, а по заповеди - продажа
казенного имущества. Отдельно - самоволка, если больше суток. Что еще может быть? Разве
как со мной...
Теперь идут артиллеристы из Ферганы.
- Самоволка...
- Непочтение родителей...
В каждом городе тут по три-четыре эвакуированных училища. Кроме того, военные
академии, не считая строевых частей. И одно на весь округ - водохранилище.
Нас уже человек пятнадцать за барьером.
- Выходи строиться! - говорит лейтенант. Выходим через другую дверь на широкий
двор. Здесь нас уже ждут старшина, сержанты и ефрейтор. Становимся в два ряда. - Вещи
оставить... Ножи... Деньги, часы сдать под расписку!
Нас ведут к приземистому кирпичному зданию, как видно, дореволюционной постройки.
Снаружи непонятно, что это: ровные голые стены. В середине становится видно, что тут был
клуб. На деревянном помосте, где сцена, стоит несколько железных кроватей. На одной сидит
сержант, клеит лычки на погон. А в зале человек сорок вроде нас: сидят на длинных скамейках
или спят на устланном соломой полу. Большинство военные. Тюремные сидят отдельно, у
стены. Мы трое находим себе место на незанятой еще скамейке недалеко от них.
Тюремные, которые прибыли до нас, играют в карты. На полу за скамейками расстелен
ватник, все они сидят кругом. Как только лейтенант уходит, они снимают наброшенное сверху
одеяло. Там гора бумажных денег. Очко...
Обедать выходим без строя. Во дворе врытые в землю кирпичные столы в ряд и к ним
такие же скамейки. Баланду разливаем из бака в миски.
- Ну, суп ППЖ, - говорит кто-то из танкистов. - Прощай Половая Жизнь.
Да, это не наши девятая или седьмая норма со стартовым завтраком в дополнение.
После обеда осматриваемся: во дворе, кроме летней столовой, только уборная. И еще
дверь в канцелярию, где сидит капитан. Там часовой. С другой стороны плац и учебные окопы.
За ними стрельбище. И тоже часовые у проволоки, через каждые пятьдесят метров.
Сержанты, которые на помосте, где сцена, поедут с нами до места. Они катаются так
каждый месяц туда и обратно. Мы лежим на узких скамьях, слушаем, как ссорятся за картами
тюремные. Всякий раз возникает между ними какая-то свара. Мы уже знаем, барахло тут
толкают через вольнонаемного дядю Колю и некоторых часовых. Через них же достают, что
надо.
- Так, ворье непутевое, - говорит Кудрявцев. - Один вон только в настоящем законе,
из Ташкента. Говорят, больше ста лет на нем с побегами.
Смотрю на сидящего в стороне ото всех парня: ничего особенного, белобрысый, с
широким лбом. Правда, плечи у него тоже широкие, литые, на руке буквы - "Валя". Да так и
лет ему немного, пожалуй, на год или два только старше меня. Когда успел он столько лет
нахватать? Однако тюремные к нему с особенным почтением, даже обходят за три шага, когда
бегут по своим делам. Сидит он, прислонившись спиной к стене. Почему-то и обедать не ходил.
Играющие вдруг притихли. И на нашей стороне тоже наступила какая-то непонятная
тишина. Поворачиваю голову. Возле нашей скамейки стоит долговязый уголовник с большим
носом на узком лице. Он не смотрит на меня, как бы не имея к нам дела. Мы по себе, они сами
по себе.
Рядом с нами на полу примостились тоже двое тюремных. Один - бухгалтер из какого-то
колхоза, полноватый, с пухлыми щеками, другой - кладовщик с черной седеющей бородой
клочьями на узком худом лице. Что-то они продали незаконно на сторону. На Бухгалтере
мятый шевиотовый костюм и красные, с косыми голенищами сапоги по здешней моде.
Долговязый длинными цепкими руками держит Бухгалтера за сапог, не давая тому подняться с
пола:
- Эй, ака, колеса одолжи! Они у тебя фасонные!..
Бухгалтер все поджимает ногу, хочет встать, но Долговязый дергает и тот опять валится
на спину.
- Давай, Баул, чего тянешь с каким-то фазаном! - кричат со своего места тюремные.
Полный Бухгалтер пыхтит, отбиваясь, растерянно смотрит на нас:
- Курсант... э, курсант...
У него получается "кюрсант".
Поднимаюсь со скамьи... Так: задвигались, сели на своей скамье танкисты. С ними мы не
раз дрались в Самарканде, когда ездили туда на танцы. Вражда у нас старая. Но тут другое:
армейские заодно. И артиллеристы повернули к нам головы, опустили свободно руки.
Чувствую, чего-то не хватает в ладони. Да, в драке мы наматываем кожаные пояса на руку,
пряжкой наружу. У меня и сейчас еще шрам на голове от этого. Только пояса у меня теперь нет.
Говорю негромко:
- Оставь его, слышишь...
Долговязый перестает дергать сапог с ноги Бухгалтера, но не отпускает, угрюмо
спрашивает меня:
- Чего тебе до этого фазана?
И оглядывается на вора-рецидивиста, который так же сидит, прислонившись к стене.
Даже не смотрит сюда.
- Эй, Баул, кончай, - шумят тюремные. - Что там этот когут лезет!
Говорю все так же безразлично:
- Ну... сказали тебе, сука волчья!
Бухгалтер перестал дергать ногу, затих. Долговязый выпускает сапог, делает шаг назад и
опять смотрит на белобрысого вора в законе. Тот не шевелится,
- Я ничего... С фазаном только, не с тобой же, - говорит Долговязый.
Нет, мы знаем правило. Так, на половине, дело оставлять не полагается. И счеты с ними
есть у нас. Только надо быть настороже: тут и финаря под ребро можно получить. Делаю шаг
вперед и бью его длинно, с оттяжкой. С запрокинутой головой падает он прямо на Шурку
Бочкова, и тот встречает его снизу так, что Долговязый крутится на месте. Шурка умеет
драться. Он добавляет еще раз - слева, и тюремный валится на Кудрявцева, который коротко,
страшно опускает сцепленные руки ему на ребра.
- За что... за что караете? - всхлипывает Долговязый.
В жесткой тишине продолжаем бить его, и он коротко летает от одного к другому из нас,
стараясь заслонить только лицо. Из разбитого рта и большого покатого носа хлещет кровь, руки
у нас липкие. Он ничего уже не говорит, не просит. Это длится долго, и иначе нельзя.
Когда мы оставляем его, тюремный сидит на полу, а голова его лежит на скамейке...
- Конечно, кормят вас... масло хаваете ложками!
Это с рыданием в голосе говорит черный, со шрамом у рта тюремный, который играл с
Долговязым в карты и науськивал его. Но, когда мы смотрим в его сторону, он опускает глаза.
- Встать!
Все встают. В дверях стоит капитан, который принимал нас. Он видит сразу все: сидящего
на полу Долговязого, испуганного Бухгалтера, надевающего стянутый до половины сапог,
кровь на скамье. Кто-то, видно, позвал его. Но капитан лишь кивает пришедшему с ним
сержанту.
- Выходи строиться! - командует тот.
Мы стоим во дворе неровным прямоугольником - что-то вроде полуроты: впереди -
военные, сзади - тюремные. Капитан подходит к строю, как раз на половине делит его рукой:
- Эта часть - напра-во!..
Теперь мы разделены на две группы. Кроме нас в нашей группе танкисты, несколько
человек из строевых частей и половина тюремных. Бухгалтер с Кладовщиком тоже остаются у
нас: они быстренько встали позади нас.
- Это будет первый взвод, - капитан указывает на тех, кого отвел в сторону. -
Селезнев!
Из строя выходит спокойный, медлительный парень с веснушками на лице, мы знаем, что
он из пехотно-пулеметного училища.
- Будете старшим! - говорит ему капитан.
Возле нас он стоит и будто раздумывает о чем-то. Потом говорит резко:
- Старший - Тираспольский!
Выхожу из строя, беру у старшины тетрадь, начинаю составлять список. Трудно держать
карандаш: болит большой палец, ушибленный полчаса назад.
Вор-рецидивист тоже оказывается у нас.
- Иванов Валентин Николаевич, - говорит он, спокойно глядя на меня. - В его глазах
- серо-голубых, прозрачных - даже какое-то добродушие. А он действительно здоровый
парень, короткие рукава у майки натянуты так, что вот-вот лопнут по шву.
- Иванов, почему не обедал и не завтракал? - спрашивает капитан.
Тот с чуть виноватой улыбкой пожимает плечами. На нем легкие парусиновые брюки,
сандалии с дырочками.
Другие тюремные отвечают хмуро, не смотрят в глаза. Когда список подходит к концу, из
помещения выходит Долговязый. Он идет неуверенно, закрывая рукой разбитое лицо. Увидев
меня с тетрадью, останавливается и потом уходит к другому строю.
- Сирота, - окликает его капитан. - Сюда встаньте!
Долговязый вздрагивает и послушно возвращается к нам.
- Фамилия? - спрашиваю, подходя к нему с тетрадью.
- Сирота...
- Имя-отчество?
- Лева.
- Как это, Лева? - говорю я.
- Лев, значит.
Кто-то один засмеялся, но остальные молчат.
- Так... а отчество?
Долговязый не отвечает, и капля крови падает у него из разбитого носа на землю.
- А у него нет отчества, - говорит из другого строя уголовный со шрамом, который
укорял нас маслом.
- Как это нет?.. А по паспорту?
- У него никогда не было... паспорта.
Никто теперь не смеется.
- "Иванович" записали мы, - вмешивается старшина.
Пишу "Иванович". Что-то мне не по себе.
Колонной, повзводно мимо окопов и стрельбища идем за холмы в степь. Впереди сержант
с автоматом, и по краям двое. Километра через полтора расходимся цепью, собираем сухую
верблюжью колючку на топливо. Сбиваем ее ударом сапога под корень, потом катим кустик к
кустику, трамбуем, пока не получается охапка. Смотрю на Иванова - ему в сандалетах трудно
сбивать колючие кусты: он поворачивается всякий раз и бьет по корню каблуком. Набрал он
порядком и правильно трамбует колючку. Это значит, местный, среднеазиатский. Тут все топят
колючкой.
Нести нам тоже легче, чем тюремным: у всех есть брючные ремни. А у них кто во что
горазд: некоторые волокут колючку, обхватив ее голыми руками. Сирота тащит еле-еле,
спотыкается, теряет половину по дороге. Стараюсь не смотреть на него.
Сбрасываем колючку у полковой кухни, откуда получаем питание. Идем к себе кучей,
пыльные, усталые. Садимся во дворе у стены, вытянув ноги, ждем ужина. За забором, в полку
лихими голосами поют:
Знает Сталин-отец,
Знает Родина-мать,
Что советский боец
Не привык отступать.
На третий день нас ведут в санпропускник, на форму восемь. За два дня прибыли еще
человек пятьдесят, так что стало четыре взвода. Сидим голые после бани, ждем
обмундирование с пропарки. Военным оставляют прежнее: на складе не хватает "б/у" ,
особенно обуви. Мы получаем свое, еще горячее от пара обмундирование, а тюремные сидят,
мотают старые выцветшие обмотки.
Подхожу к Сироте, смотрю, как он это делает. Он втягивает голову в плечи, нагибается
ниже.
- Не так... Слышишь, Сирота, ногу разотрешь.
Он и портянку не может мотать. Объясняю ему:
- Под палец угол закладывай. И тяни крепче, понял?
- Я вот... уже... видите...
Искательное захлебывание в его голосе. И страх в глазах. Мне становится противно до
тошноты. Встречаю спокойный взгляд Иванова. Как-то непонятно он улыбается: то ли с
насмешкой, то ли с грустью. Вроде бы всех жалея.
Всем нам раздают одинаковые пояса: брезентовые, с проволочной пряжкой. И
парусиновые подсумки к ним.
- Вот и хомут правильный! - говорит Кудрявцев, пробивая гвоздем дыру в брезенте.
Почему-то забеспокоился, начинает громко причитать Бухгалтер. Оказывается, он спрятал
под подоконником деньги, теперь их нет.
Еще кто-то кричит, что обокрали. Уголовные молчат, будто их не касается. Смотрю на
Иванова. Тот отрицательно чуть качнул головой. Да, мылись мы все вместе и выходили сразу.
- Они тут специально щели готовят, - Кудрявцев показывает на дыру под окном. - Для
дураков.
Вольнонаемные при санпропускнике заходят и выходят с охапками одежды. Иди узнай,
кто из них это сделал.
Вечером переписываю в канцелярии сведения на взвод и слышу, как капитан Правоторов
посылает за Ивановым. Тот приходит, становится перед столом, сложив за спиной руки.
Капитан молчит, думает о чем-то. Потом спрашивает своим бесцветным голосом:
- Чего же ты не ешь, Иванов... Не обедаешь, не ужинаешь?
Иванов смотрит на капитана как будто виноватым взглядом.
- У нас голодуха не положена, сам понимаешь.
Иванов пожимает плечом, потом говорит вдруг совсем отчаянным голосом:
- Мне в Ташкент на один день нужно!
Капитан опять молчит, потом достает из шкафа фляжку, наливает из нее в стакан:
- Выпей.
Голос у капитана Правоторова все такой же тусклый, без всякого выражения. Мы знаем
уже, что у него восемь орденов. В четвертый раз приезжает он сюда за пополнением.
Иванов выпивает водку. Капитан наливает себе и тоже пьет. К вечеру он всегда на
хорошем взводе и лицо его с мешками у глаз делается темным. Кто ему что скажет. Мало
найдется желающих на его должность.
- Вот что скажу тебе... Отпущу, как поедем.
Иванов стоит неподвижно, потом поворачивается и уходит.
- Хочешь, Тираспольский? - говорит капитан Правоторов. - Выпей.
Пью теплую водку из стакана и вдруг чувствую, как начинает кружиться голова. Когда
иду, земля во дворе покачивается... А суп тут, правда, ППЖ. Есть хочется до невозможности...
В казарме ложусь на набитый соломой матрац и все стараюсь что-то вспомнить. Сюда
перевели нас уже после бани; нары здесь из кирпича, посыпанные галькой и смазанные глиной,
а сверху уже матрац. Откуда тут галька? Даже ракушки морские среди нее попадаются. Ну да,
здесь было море. В школе мы про это учили. Черное соединялось с Каспийским и шло
дальше...
Каждый день мы теперь на стрельбище. В основном, тут морока с тюремными. Есть такие,
что и оружия близко не видели. А на взвод для стрельбы у нас по две винтовки. Бухгалтер,
когда стреляет, зажмуривает глаза. Растрату делал - не боялся.
- В трубу хочешь! - говорю с угрозой.
Есть такой пехотный способ, чтобы грома солдат не пугался. Посадить в стальную трубу и
дать залп по ней отделение
...Закладка в соц.сетях
