Жанр: Драма
Странники
...а
истома от плеч к локтям.
Катерина положила на лоб храпевшего отца мокрую тряпку. Старик вскочил, сбросил
тряпку, сорвал с гвоздя ключ:
- Думаешь, пьян? Ни в одном Глазе, - и, хватаясь за стены, загремел вниз по
лестнице.
На нос Амельки упал с потолка таракан. Амелька аккуратно снял его и притоптал
ногой.
- Тятенька не дозволяет выводить тараканов, - оправляя на груди брошку, сказала
Наташа. - Он душевную чистоту блюдет, а пакость в избе терпит. Говорит, что
убивать таракана - грех.
- Полный предрассудок, - подбоченился Амелька и покрутил рыжеватенькие свои
усики. - А ваш тятенька - довольно черносотенная личность. Паразит изрядный,
извиняюсь...
В это время ввалился хозяин, В каждой руке, меж пальцев, по четыре бутылки
городского вина, в зубах ключ от лавки.
- Гуляй! - крикнул он. - Проствейн, рябиновка, мадера. Барин! Камунщик! Пьешь?
Нет? - Он с силой подтащил Амельку за рукав к столу, налил стакан. - Пей,
чертово семя, гостем будешь. Ну, что вы там, подлецы, делаете в своем монастыре!
Воровству, что ли, обучаетесь да разбою? Ха-ха-ха!
- Это ты, старичок, напрасно.
- А что же? Деньги, что ли, вырабатываете фальшивые? Ох, жулик... По роже вижу,
что жулик... - Старик по-сильному обнял его и поцеловал в маковку. - Не сердись,
пей, редко ходишь. Раз я гуляю, все должны гулять... Потому, знаешь, я кто?
- Знаю. Только не скажу. Впоследствии времени скажу А вот приходи к нам,
посмотри, что мы делаем. Машины, жнейки есть у тебя? Ремонту требуют? Привози.
Дешево возьмем.
- О-о? - изумился хозяин и, нажав на плечи Амельки, усадил за стол. - А там не
зарежут меня?
- Пошто тебя резать? Ежели на говядину - стар. В колбасу да в сосиски ежели
пустить, жиру в тебе мало, кость одна.
Гостям остроумие понравилось. Гости рассмеялись.
Хозяин схватил бутылку, налил:
- Пей! Редко ходишь... Амелька отодвинул стаканчик:
- Больше ша! Ни в рот ногой...
- Пей, чего ты! Начальства своего, что ли, опасаешься?..
- У нас нет начальства. Мы - сами себе начальство, - с гордостью сказал Амелька
и оглянулся на Наташу с Филькой.
- То есть как это "нет начальства"? - разинул хозяин рот и насмешливо уставился
в лицо Амельке. - То есть как это - вы сами себе начальство? Так вы кто же,
мерзавцы, не говоря худого слова, в таком разе будете?..
- Мы - люди.
- Ах, люди? - враз вскричала вся застолица. - Они, братцы, люди, а мы скоты?!
Слыхали! Почему же это у нас есть начальство, а у вас нет?
- По тому по самому, что вы врозь живете, всяк в свое, а мы коммуной.
- Ах, коммуной? - ощерился хозяин. - Так, так, так... Мирсите. Наташка! Катька!
Ежели в камуну хоть шаг шагнете, башки отвинчу и в бельма брошу...
- У нас, товарищи, кооператив хороший со временем будет... Просим милости.
- Каперати-ив?! - И хозяин затеребил свою бороду. - Проворуетесь, дьяволы,
проворуетесь.
Амелька с язвинкой прищурился на него, по-холодному сказал:
- Воровать у самих себя вряд ли будем, а вот что касаемо тебя с твоей лавкой, то
в трубу пустим... Фють! Тилим-бом! - и выразительно взвинтил рукою вверх.
Хозяин опять открыл рот и, дыша перегаром Амельке в нос, сидел так несколько
секунд. Глаза его круглились, как два мыльных пузыря, готовых лопнуть.
- Так, так, таа-к, - сказал он. - В таком разе вот бог, вот порог, а вот окошко,
можешь выпрыгнуть, пока я те бутылкой темя не прошиб... Вон! - Он с такой яростью
схватился за бутылку темного стекла, что Амелька, не на шутку испугавшись, встал
и поспешно вышел. Хозяин орал вслед:
- Наташка!.. Катька! Досмотри... Как бы хомут в сенях не спер... али курицу.
За Амелькой выскочил и Филька.
Поздно ночью гурьба пьяных парней с двумя гармошками вплотную подошла к зданиям
коммуны, уселась на пригорке и подняла невообразимый гвалт со свистом,
выстрелами, всероссийской матерщиной.
- Выходи, сукины дети, выходи: мы вам потроха выпустим.
- Эй, шпана! Острожники!.. Прочь с нашей земли! Все ваше жительство в дым
пустим.
Пашка Мыслин зарядил ружье и дунул дробью прямо в дом.
- Пали еще!.. Стреляй! Стреляй!
Пашка дунул еще три раза. В доме зажглись огни. Сторож засвистал в свисток.
Парни ржали лошадиным хохотом; гармошки осатанело скулили. Гуляки, сломав
запертые ворота, с разбойным гиком ворвались во двор:
- Бей! Жги гнездо!.. - И стекла посыпались из окон столярной мастерской.
Из флигелей и дома, один за другим, выскакивали полуодетые коммунары. В них
летели камни, брань-Сторож выпустил широкогрудого доберман-пинчера. Пес с
яростью бросился на хулиганов. Парни, враз отрезвев, помчались вон. Многие
вернулись в станицу без порток, с искусанными задами. Пашка Мыслин потерял
ружье.
А на другой день вечером был проведен в станице митинг. Заведующий трудовой
коммуной товарищ Краев пояснил крестьянам задачи коммуны и ту пользу, которую
она может принести деревне. Крестьяне, в особенности женщины и зажиточный торгаш
Тимофей Востротин, кричали:
- Мы хулиганства ихнего боимся, вот чего!.. Сожгут. Девок спакостят... Парнишек на
худые дела будут наводить...
Товарищ Краев отвечал, что хулиганами оказались не коммунары, а крестьянские
парни, что трудовая коммуна - учреждение государственное, она находится под
защитой карающих законов, и что самое лучшее - надо крестьянам заключить с
коммунарами прочный союз мира и взаимного доверия.
- А собачку вашу отравить придется! - прозвенел чей-то наглый, в задних рядах,
голос.
Сбивчиво, но горячо говорили комсомольцы. Они объяснили происшедшее народной
темнотой, несознательностью.
- Мы, как один, все-таки не дозволим искривлять, в общем и целом, линию
поведения. А в случае чего, ежели, скажем какой-нибудь гнойник предрассудка, мы,
как один, наплюем нашим батькам в морды! А кроме того, у нас недолго и в тюрьму...
Не утерпел и Дизинтёр.
- Братцы, милые, - сказал он, приложив руку к сердцу и поводя голубыми,
плавающими в слезах, глазами, - Конечно, наплевать в морду родителям - дело
небольшое. Только ежели будете плевать встреч ветра, плевок обратно в харю
прилетит. А один только есть способ: ласковость человека к человеку. Я, братцы,
лучше вас знаю, кто там в ихней камуньи сидит. Там народы простые, сердечные,
только судьба к ним задом обернулась. Их пожалеть надо, а что они хотят трудом
своим кормиться, из жуликов человеками стать, - надо плакать от радости. Вот
что... Они - дети наши, братья наши. Ежели человек умыслил идти к добру, только
черт от него отвернуться может, самый последний из пекла леший.
- Много ли взял с них?! - опять прозвенел таящийся голос. - Эй ты, приблудыш,
аблакат!
- Молчи, сатана!.. - сердито обернулся Дизинтёр и уступил место товарищу Краеву.
3. КАК ЖИВЕТ И РАБОТАЕТ ИНЖЕНЕР ВОШКИН
Весна кончилась. Травы наливались соками, цвела рожь, закуковала кукушка.
Вчера была первая гроза, а сегодня небо чисто, солнечно, и в семь часов утра
ударил барабан. Ребята, как встрепанные, вскочили, впопыхах натянули трусики и с
птичьим гамом высыпали со всех йог на воздух.
- Стройся! - скомандовал Инженер Вошкин и еще раз пустил дробь барабана. Ему в
деревне не спалось, вставал раньше всех; за особое рвение и успешную учебу он
получил несуществующее звание "начальника физкультурных сил". - Дунька
маленькая, не сюда залезла, осади! Дунька большая, назад, к Ермоловой!..
Слепцов, не оттопыривай ухи. Слушай команду... Бегом, марш! - И детвора, прижав
кулачонки к бокам, припустилась к берегу реки, покрикивая хором:
- Будь готов!
- Всегда готов!
- Левой! Левой!
- Раз, два!
Девочки убежали на песчаную косу влево, мальчики - к большому, с избу, мшистому
камню вправо. Вскоре к девочкам пришла с кусками мыла, зубным порошком и
щеточками Марколавна. К мальчикам - с одним полотенцем Емельян Кузьмич. Он
наголо сбрил бороду, усы, волосы на голове и сразу помолодел на сотню лет.
Мальчишки стадом бросились в реку. Вода заходила перламутровыми кольцами;
закачались желтые цветущие кувшинки. Река окрасилась щебетом, смехом, криками.
Тоненькие, грациозные девочки метнулись в воду, как рыбки. Возле
противоположного берега купались деревенские ребята. А над ними, на высоком
взлобке, солнце зажгло белым полымем окна деревеньки.
- Эй, девчата! - взывали с того берега. - Плывите к нам... Канфетков дадим...
- Дураки, - отвечал Инженер Вошкин, - лучше сами сюда плывите, мы из ноздрей вам
квас пустим.
- Че-во-о-о? Реви громчей!.. Я без очков не слы-шу-у-у!.. - неслось по воде.
Тогда Инженер Вошкин, выскочив на берег, запустил в деревенских парней камень.
- Брось! - сказал Емельян Кузьмич.
- Сейчас! - И Вошкин запустил второй камень.
- Брось, тебе говорят.
- Сейчас брошу, - ответил Инженер Вошкин и швырнул третий камень.
Емельян Кузьмич, стоя по грудь в воде, погрозил ему пальцем.
- Я сказал: брось кидать. Дурака валяешь.
Инженер Вошкин, чтоб не обидеть любимого человека, отвернулся и незаметно,
тихонечко похохотал.
Видно было, как девчонки, припав на корточки, чистили себе зубы каждая своей
щеткой. Маленький Жоржик - в компании девочек. Вертясь юлой по желтому песку, он
картаво, с ужимкой говорил:
- Мама! Мне ночью страшный волк приснился. Я боюсь волков. Я очень их боюсь.
Когда мне еще приснится волк, вы, пожалуйста, отгоните его прочь... Чтоб не
снился...
Обнаженная Марколавна старательно мылила ему голову. Он тоненько покрикивал:
- Глазки!.. Мама... Ой, глазки щипет...
Инженер Вошкин молодецки нырял, доставал ртом со дна камешки, показывал, как
плавают по-собачьи, по-бабьи, по-арабски, топором.
Вымывшиеся девочки кричали Инженеру Вошкину:
- Павлик! Павлик! Мы - чистые.
- Наплевать! - отвечал мальчонка. - Я тоже "мычистый".
Вскоре с горы, из детского дома, окруженного густым парком, затрубил медный
рожок.
- Молоко вскипело! Молоко вскипело! - закричали дети, выстроились в пары и пошли
под барабанный бой.
Освежившаяся, помолодевшая Марколавна шла сзади, взяв Емельяна Кузьмича под
руку. Затягиваясь папироской и зябко вздрагивая от утренней прохлады, она
заговорила:
- Представьте, до чего громадная разница между старым и новым. Прямо бездонная
пропасть. Например, за неделю перед отъездом на дачу приходит в канцелярию мать
Дуни маленькой, прачка, созывает почти всех педагогов и устраивает сцену. -
Марколавна, встряхнув мокрыми кудерышками, звонко, игриво расхохоталась. - Нет,
это смешно! Ну, прямо водевиль. Представьте, она чуть не с кулаками набросилась
на бедненького Ивана Петровича и заорала: "Это кого вы, черти, дьяволы,
большевичишки, из наших дочек вырабатываете?!". Мы все сделали огромные глаза,
недоумеваем. А она: "Приходит, говорит, домой в отпуск моя пигалица Дунька, на
башке красный бантик, и бормочет: "Требую отдельную кровать, а то вместе спать с
тобой вредно, не лигилично". - Ах ты дрянь, говорю, а где же я-то лягу? - А она:
"Можешь на сундуке или я на сундуке, чтоб только простынька чистая. И щеточка
чтоб была, и зубной порошок, и полотенце отдельное. А то не лигилично". Тьфу!..
Загнула я ей платьишко да таких подшлепников надавала: она ревела, ревела да у
корыта с грязным бельем и уснула. А я - прачка, мне лигилены делать не из чего.
Тьфу ваши красные бантики, тьфу ваши лигилены, вы только ребятишек портите,
безбожники окаянные! Куда вы их готовите? В барыни, что ли, в княгини? Ах вы
чистоплюи..." - да и пошла и пошла, едва-едва успокоили. Вот вам.
- Н-да-а, историйка, - загадочно ответил Емельян Кузьмич и крепко прижал
нагревшуюся руку Марколавны к своему боку.
Марколавна вопросительно-благодарным взглядом уставилась в загоревшиеся глаза
мужчины.
- Я ужасно люблю... - с ужимкой начала она.
- Кого?..
- Шампанское...
И оба по-детски расхохотались. В парке стояла ароматная прохлада. В густых
ветвях липы мелодично высвистывала иволга.
- Скорей, ребята, скорей! - кричали с террасы дежурные девочки. - Молочко
готово, хлебец, кипяточек!
После первого завтрака рассыпались на игры, кто куда. Играли в крокет, в лапту,
горелки, в палочку-украдочку. Девочки поливали цветы, кусты клубники, огурцы,
пололи гряды. Иван Петрович в сандалиях на босу ногу, в рубахе "апаш" запрягал
купленную за тридцать пять рублей кобылку, чтоб ехать на лесопильный завод, где
он выклянчил бесплатно тесу. Мебели на даче очень мало - ребята обедали кто на
полу, кто на окнах. Надо сделать хоть какие-нибудь немудрящие столы, табуретки,
скамьи и починить крыши на доме и на сарае, где кое-как ютились мальчики. С
Иваном Петровичем поехали два крепких паренька - хозяйственный Ленька Пузик и
бывший, теперь исправившийся, воришка Ивочкин Степан.
Инженер Вошкин был в самое сердце уязвлен Емельяном Кузьмичом, сказавшим ему,
что электрификацию дачи без больших капиталов осуществить нельзя.
- А как же у нас на бумаге выходило ай-люли?
- На бумаге одно, а на деле, брат, другое.
Чтоб сгладить боль разочарования и удовлетворить изобретательский пыл мальчонки,
Емельян Кузьмич, совместно с Инженером Вошкиным и прочими старателями, установил
на пруду ручной насос, подающий по желобам воду в огород.
Инженер Вошкин прибил к насосу ярлык: "Изобретение инженера знаменитого П. С.
Вошкина". Но Иван Петрович этот ярлык сорвал, а с лжеизобретателем имел один на
один беседу:
- Ты слюнтяй, скверный зазнайка. Насос изобретен пять тысяч лет тому назад. Ты
пыжишься и ходишь, как индюк. Чем же ты знаменит? Может быть, тем, что усы
дегтем наводишь? Ты такой же, как и все, не лучше, не хуже.
Пораженный Инженер Вошкин вдруг заплакал и с воем убежал. Иван Петрович
растерялся. Он почувствовал, что сделал промах; ему стало жаль мальчонки, он
разыскал его лежащим в соломе старого омшаника и горько плачущим. Иван Петрович,
сгорбившись, влез в маленький омшаник, зимнее убежище для пчел, и, погладив по
спине лежавшего ничком парнишку, растроганно сказал:
- Ну, изобретатель, не плачь. Ежели я обидел тебя, прости, брат.
Мальчонка враз затих, сердито повернулся, хотел куснуть руку оскорбителя, но,
взглянув в добрые глаза Ивана Петровича, с новым, облегчающим плачем стал его
руку целовать.
- Вы, пожалуйста, пожалуйста, не говорите никому, что я такой же, как и все, что
я индюк...
Иван Петрович, успокаивая Павлика, принялся объяснять ему, что он считает его
превосходным, с исключительными способностями мальчиком. Он надеется, что Павлик
выйдет на широкую дорогу труда. Но все-таки он требует от него скромности.
Зазнайство, форс, хвастовство, мнение о себе самом, что я, мол, всех переплюну,
все - дрянь, а я - молодец, - это может озлобить окружающих, принизить их в
своих же собственных глазах. Итак, прежде всего - труд, труд и скромность.
Инженер Вошкин сидел, кивал в знак согласия головой; в его груди по-детски еще
хлюпали не совсем подавленные рыдания. Он, заикаясь, сказал:
- Я думал изобресть шапку-невидимку, но из скромности на эту затею плюнул.
- Вот и молодец. Шапки-невидимки выдуманы в сказках.
- Ковер-самолет - тоже сказка, а вот теперь летают.
Иван Петрович не знал, что ответить. Он вынул записную книжку и сказал;
- А хочешь, я покажу тебе арифметический фокус-покус? Ахнешь.
- Ой! А ну, покажите, миленький. Иван Петрович вырвал из блокнота страничку,
подал мальчонке, спросил:
- Карандаш есть? Пиши любое число.
Мальчонка написал. Иван Петрович мельком взглянул на это число, написал на
отдельном клочке бумаги свое какое-то число, сунул бумажку в солому и прикрыл
шляпой.
- Пиши под ним другое. Написал? Теперь я сам напишу третье. Теперь все три числа
складывай. Только тщательней, не ври.
Через две минуты был готов проверенный ответ. Инженер Вошкин подал свои
выкладки:
46853
- Сто сорок шесть тысяч восемьсот пятьдесят два, Иван Петрович.
- Долго считаешь. А у меня - вот он ответ. Я уж знал его, когда ты еще первое
число написал. Вот. Тяни из-под шляпы.
Мальчонка выхватил бумажку. Там значилось: 146852. Удивленное лицо Инженера
Вошкина вытянулось, и волосы на затылке встопорщились. С боязнью, с удивлением
он таращил глаза на Ивана Петровича и шепотом бормотал:
- Ну... вот... как же?.. А?..
Иван Петрович, улыбаясь и двигая бровями, дважды объяснил, сделал еще пример.
Павлик едва передохнул от гордой радости, провел по волосам рукой, как бы
приводя себя в чувство, вскрикнул:
- Дай! Дай мне, пожалуйста, бумажки!
Он бомбой выскочил из омшаника и стремглав куда-то скрылся. Удовлетворенно
посмеиваясь, вылез и Иван Петрович.
Мальчонка разыскал брившегося у себя в каморке Емельяна Кузьмича и с азартом
огорошил его задачей. А Марколавна, которой Инженер Вошкин тоже "загнул" этот
самый фокус, два дня ходила как помешанная. Она исписала целый карандаш, мудрила
так и сяк, советовалась с Емельяном Кузьмичом. Тот в замешательстве разводил
руками. Инженер же Вошкин держал себя торжествующей свиньей и на многократные
приставанья Марколавны говорил ей:
- Я - человек скромный, Я не задаюсь. Я - не индюк какой-нибудь. Тут дело очень
простое. К осени, наверно, сами додумаетесь. Тут все дело в цифре "9" и еще кой
в чем. Вот в этой самой скромной голове! - Он ударял себя ладошкой по лбу и, с
выражением превосходства, всякий раз отходил прочь, высоко подняв плечи,
Марколавна с глазу на глаз сказала Ивану Петровичу.
- А знаете что? Я пришла к заключению, что Павлик гениален. Вы можете себе
представить? Вы что-нибудь понимаете вот в этом? - Облизнув сухие губы, она
подсунула заведующему таинственную задачу Инженера Вошкина.
Иван Петрович товарищески потрепал ее по плечу и громко рассмеялся.
4. КОРАБЛЬ ПОДНИМАЕТ ПАРУСА
Внутренняя организация трудовой коммуны длилась довольно долго. Многие насущные
вопросы, которых нельзя было предусмотреть заранее, возникали в процессе работы
и тут же решались. Но поспешные решения иногда приводили к плачевным
результатам; тогда все перерешалось сызнова. Ребята кипели в котле общественной
выучки, в чередующемся потоке побед и неудач; они собственными боками учились
организовывать жизнь на новых, необычных для них, началах, верили в то, что в
конце концов они сумеют крепко наладить дело, полюбить его, отдать ему все свои
силы.
Так думали, конечно, наилучшие. Большинство же смутно понимало целеустремление
администрации; большинство было, по-первости, совершенно пассивно, с полнейшим
равнодушием подчинялось тому, что выдумывали товарищи, не верило в успех
коммуны, оглядывалось назад, не желало крепко пускать здесь корни, жило
беспечно, как перелетные птицы: "Сегодня я здесь, а завтра снялся и - фють! -
наматывай".
Некоторые безрассудно забывали, что за ними все-таки числится срок наказания,
что до вольной воли, до полных гражданских прав им еще далеко. Они забывали, что
им предоставлены гуманные условия труда без стражи, без тюремного режима, что
вместо железных решеток дома заключения они спаяны здесь лишь внутренней
дисциплиной и нравственным обязательством перед своей совестью и друг перед
другом. Наиболее испорченные, пользуясь полной физической свободой, таили в
сердце злостное намерение бежать отсюда, чтоб снова хоть на неделю, на две
опуститься на дно, в омут преступной жизни. К счастью, таких было незначительное
меньшинство.
Делателям новых форм существования приходилось воевать как бы на два фронта:
внутреннее устроение и борьба против надвигающихся, как туча, темных сил
деревни. Но если удастся направить свою собственную жизнь, второй фронт лопнет
сам собой.
Итак, утлый корабль коммуны, сооружаемый из выброшенного на берег жизни
бурелома, постепенно оснащался, вздымал паруса, конопатил щели, просмаливал
борта и днище - вот-вот снимется с якоря и с попутным ветром выйдет в поиски
надежного пристанища.
С постройкой и с оснасткой корабля вкратце было так. В основу строительства
кормчим, то есть товарищем Краевым, положено три начала.
- У нас, ребята, политика открытых дверей, - сказал кормчий. - Хочешь - живи,
хочешь - уходи, откуда пришел. Вы здесь собрались по своему желанию. Никто за
уши вас сюда не тянул. Забудьте о своем прошлом, об уголовном прошлом, о том,
что вы "социально опасны": прошлого нет, оно за бортом жизни. Но вы должны
понять, что в преступный мир, откуда вы пришли, вам возврата тоже нет. Этого
мнения мы не навязываем вам. Но вы раскиньте умом сами, кем лучше быть:
презренной тварью, вором, мазуриком, убийцей или трудовым человеком, созидающим
новую жизнь. Второе начало:
- Ребята! Чтобы жить трудовой жизнью, надо уметь что-нибудь делать. Здесь в
вашем распоряжении механическая, столярная, трикотажная и сапожная мастерские.
Каждый из вас должен получить квалификацию. Дальнейший ваш путь - город,
фабрика, крупное производство, хорошая оплата труда, самостоятельность.
Третье и последнее основное начало:
- И еще, товарищи, вот что... Для того чтобы быть рабочим высокой марки, вам надо
нравственно возродиться, окрепнуть, вкорень перевоспитать себя. Понятно? Так. Но
вы, товарищи, не рассчитывайте, что в данном случае судьей между вами будет
администрация. Старые замашки в ваших отсталых товарищах будут пресекаться вами
же самими. Вы будете подчиняться правилу: "Все отвечают за каждого". Значит,
каждый из вас должен твердо помнить, что он отвечает за свои поступки не перед
администрацией, а перед коллективом, перед общим собранием трудовой коммуны...
Понятно?.. Так.
Вот три основы, которыми был оснащен корабль. Впрочем, третий принцип - принцип
круговой поруки - был введен не сразу, а на пятый месяц рейса, когда в борты
корабля ударил шквал.
Давно вставший на путь исправления, старательный Амелька слово в слово записал,
что говорил собранию товарищ Краев, пожилой, в новеньком френче, сухолицый, с
черной бородкой человек.
На борту корабля насчитывалось полторы сотни молодежи, из них - восемнадцать
женщин.
Общим собранием был избран актив из пяти человек наиболее общественно развитых
членов коммуны. Туда вошел Амелька и одна девушка, Маруся Комарова...
На первом же заседании активу пришлось изрядно поработать. Были приглашены Иван
Кудрявцев и Степан Беззубов, замеченные в пьянстве; вслед за ними разбирался
поступок Петьки Горихвостова, неисправимого, с распухшим красным носом,
"марафетчика", захватившего с собой из дома заключения запасы кокаина. И,
наконец, перед активом предстали восемь заядлых картежников, нарушавших правила
общежития азартной игрой на деньги. Поддавшись уговорам актива" все они дали
обещание исправиться.
Только пьяница Степан Беззубов, рыжий, плюгавый парень, затеял склоку. Кончик
длинного его носа, кривой разрез рта и острый подбородок сходились в одной
точке; он напоминал собою хитрую лису. На уговоры Маруси Комаровой он сквозь
зубы сплюнул и, крутя лисьим рыльцем, крикнул:
- А ты кто, чтобы вразумлять меня?! Давно ли ты сама последней потаскухой была в
Ростове!
У Маруси враз вытянулось красивое смуглое лицо; она закрылась руками и
заплакала.
- Товарищ Беззубов! - стукнул в стол кулаком Амелька. - Оскорбляя товарища
Комарову, ты оскорбил и весь актив, и всю коммуну. Стыдно, товарищ! Сейчас же
проси у Маруси прощенья... Иначе...
- Не стращай! - подбоченился подвыпивший Беззубов. - А что ты мне, тварь,
сделаешь? На голом месте плешь... - хлопнул дверью и ушел.
Вечером он напился "в дым" и всю ночь скандалил.
Петька же Горихвостов на требование актива немедленно принести кокаин, хотя с
кряхтеньем, пожиманьем плечами, все-таки принес маленькую баночку с белым
одуряющим порошком и поставил на стол, где заседал актив. Амелька закрыл глаза и
побледнел. Где-то в мозгу вспыхнул фиолетовый огонь и обжег вкусовые нервы.
Сразу стала одолевать слюна. Засвербило в носу. Дрогнувшей рукой он безвольно
схватил эту баночку и встряхнул ее. Голова стала пустой; в груди захолонуло. Все
враз исчезло, только этот белый порошок и жадная, невиданных размеров, ноздря,
закрывшая всю комнату, весь мир. И нет Амельки, нет мира - одна ноздря. Но вот
острая, сверкающая боль ударила его в мозг, в сердце.
- На, Маруся, на! - Вспружиненный, мгновенно вспотевший Амелька сунул баночку
Марусе Комаровой - Сейчас же иди, иди брось ее в нужник, в печку, куда хочешь...
Брось.
Вопросительно взглянув в изменившееся лицо Амельки, она все сразу поняла и
быстро вышла с пузырьком. Заседание актива продолжалось. Перед глазами Амельки
волнами плыл желтый, в белых крапинках, туман и все качалось. Амелька ничего не
слышал и не видел. Он изнемогал, как будто взбежал без передыху на крутую гору.
Он - весь в холодной расслабляющей испарине.
Амелька после этого ходил три дня, как шалый. Проснувшийся в нем дух заядлого
кокаиниста терзал его. За эти три дня он истребил целый фунт крепчайшей махорки,
нещадно куря до одури, до рвоты.
На стенах столовой появились выработанные активом плакаты. Если хочешь жить в
коммуне, не пей, не нюхай, не играй в карты.
Нравы помаленьку как будто стали исправляться. Однако влияние вкорень
испорченных правонарушителей все-таки разъедало ржавчиной еще не установившуюся
жизнь молодежи. Нет-нет да какой-нибудь Панька Раздави и поймает слабого
товарища и шепнет ему:
- Вот что... Не век же мы будем мотаться здесь. Когда-нибудь сбежим... Ну, уж тогда
в тюрьму не попадайся. Сам знаешь, как там поступают с "легавыми". Изувечат,
зачахнешь, сдохнешь.
Запугивая ребят, эти Паньки Раздави вербовали себе сторонников, покрывавших из
страха их подленькие делишки и впадавших мало-помалу в зависимое от них
положение. Так стали тайно появляться "есаулы", "вожаки" и эксплуатируемое ими
стадо, правда немногочисленное, но все же противопоставлявшее себя и активу и
остальной, примерной, части молодежи.
Вскоре случились три побега. Один из бежавших был пойман в городе и водворен в
дом заключения; двое исчезли.
Минуло три месяца. Из лагеря недовольных начали раздаваться голоса:
- Мы не знаем, куда расходуются заработанные нами деньги.
Это нашло отклик во многих. Администрация пока что боялась доверять ведение
сложных денежных дел и артельные средства самим ребятам. Но вот настало время,
когда администрация, присмотревшись к молодежи, решила передать им все дела. Под
умелым руководством К
...Закладка в соц.сетях
